Category: техника

Category was added automatically. Read all entries about "техника".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

Каким образом интернет привлекает и удерживает наше внимание?


Интернет потребляет значительную часть нашего внимания на ежедневной основе. Подавляющее большинство взрослых людей выходят в интернет ежедневно, а более четверти говорят, что они в нём «почти постоянно». При этом многим людям смартфон нужен исключительно как инструмент для выхода в интернет (например, в США такова мотивация каждого пятого взрослого). Появление смартфонов сократило «цифровую пропасть», разделяющую богатые и бедные страны. Бедная часть человечества также затягивается во всемирную паутину.

В первую очередь виртуализация затрагивает молодых людей; молодёжь чаще и больше пользуется интернетом. Поколения, родившиеся в интернет-эпоху, называют «цифровыми аборигенами». Именно цифровые туземцы, как правило, первыми внедряют новые онлайн-технологии, сразу же после их появления, и активно взаимодействуют со всеми существующими функциями интернета.

Широкое применение интернет‐технологий отчасти связано с тем, что интернет в настоящее время является неизбежным, повсеместным и высокофункциональным аспектом современной жизни. Сегодня использование интернета тесно переплетается с образованием, путешествиями, общением, торговлей и большинством видов профессиональной деятельности. Наряду с прагматичным использованием, интернет также предлагает бесчисленное множество развлечений и видов досуга, включая подкасты, электронные книги, видео, потоковые фильмы и игры. Однако способность интернета улавливать и удерживать внимание объясняется не только качеством медиаконтента, доступного в интернете. Скорее всего, это также обусловлено базовым дизайном и репрезентацией онлайн-мира. Примером подобной обусловленности можно считать саморазвивающийся «механизм притяжения», суть которого состоит в том, что те аспекты интернета, которые не получают внимания, быстро заглушаются морем входящей информации, тогда как успешная реклама, статьи, приложения и всё, чему действительно удается захватить наше внимание (даже поверхностно), регистрируется (через клики и лайки), замечается (через онлайн-акции), а затем тиражируется и распространяется. К тому же ведущие технологические компании были уличены в том, что стремились вызвать у пользователей привыкание к интернету, для чего производились соответствующие разработки, исследования и тесты.

Пользователи могут даже не использовать смартфоны для каких-либо конкретных целей, но уже возникла культура постоянных частых и быстрых проверок устройств для получения входящей информации из новостных агрегаторов, социальных сетей или мессенджеров. Эта привычка может быть интерпретирована как результат поведенческого подкрепления с помощью «информационных вознаграждений», получаемых в момент проверки устройства (своего рода условный рефлекс).

Каковы когнитивные последствия захвата нашего внимания интернетом?

Поскольку потенциал интернета в отношении привлечения внимания поистине беспрецедентен, крайне необходимо уяснить, какое воздействие это может оказать на наши мыслительные процессы и жизненное благополучие. Образовательные учреждения уже сейчас ощущают пагубное воздействие интернета на внимание детей. Более 85% учителей согласны с тезисом, что «сегодняшние цифровые технологии создают легко отвлекаемое поколение». Основная гипотеза воздействия интернета на нашу способность внимания состоит в том, что гиперссылки, уведомления и подсказки, которыми в самых разных формах изобилует поток цифровых медиа, побуждают нас взаимодействовать с несколькими информационными входами одновременно. Это определяется как «многозадачность СМИ».

В одном из первых исследований влияния многозадачности средств массовой информации на когнитивные способности проводилось сравнение тех, кто плотно (т.е. часто и много) работал со СМИ в режиме многозадачности, и тех, кто этого не делал. Когнитивное тестирование двух групп привело к неожиданному выводу, что те, кто был связан с многозадачностью в тяжелых средах, показали худшие результаты в тестах на переключение внимания, чем их коллеги. Вопреки ожиданиям авторов, «дополнительная практика», предоставляемая погружением в режим многозадачности при работе со СМИ, не принесла практической когнитивной выгоды.

Другое исследование было посвящено оценке работы в режиме многозадачности на одном устройстве (оценивалось онлайн-переключение между различными типами мультимедийного контента на персональном ноутбуке). Было установлено, что переключение происходит с частотой в 19 секунд, при этом 75% всего экранного контента просматривается менее одной минуты. Чередование окон компьютера, переходы по гиперссылкам и новые поисковые запросы обуславливаются легкодоступным характером информационных вознаграждений, которые потенциально ожидают в автоматическом медиапотоке. Исследование также обнаружило, что переход от контента, имеющего рабочий характер, к развлечениям был связан с повышенным возбуждением в ожидании переключения, а вот при переходе обратно – с развлекательного на рабочий контент – никакого возбуждения не было.

Погружение в многозадачность, которую несёт интернет, приводит к значительному снижению общей когнитивной эффективности. В одном из исследований сравнивалось влияние на внимание двух видов деятельности – чтения журнала и совершение покупок онлайн (на покупку уходило не более 15 минут). Хождение по гиперссылкам для совершения покупки привело к уменьшению объёма внимания в последующей деятельности, тогда как чтение журнала таких последствий не вызвало.

В целом, имеющиеся данные убедительно свидетельствуют о том, что многозадачность, предлагаемая нам цифровыми средствами массовой информации, не улучшает нашу многозадачность в других условиях, а на самом деле, похоже, даже уменьшает это когнитивное свойство за счет снижения нашей способности игнорировать входящие отвлекающие факторы. Большая часть многозадачных исследований до сих пор была сосредоточена на персональных компьютерах. Тем не менее, технологии смартфонов могут еще больше усугублять эту проблему за счет постоянного притока входящих запросов в виде электронных писем, сообщений в мессенджерах и уведомлений в социальных сетях.

У детей погружение в многозадачность может приводить к развитию дефицита внимания (это является установленным фактом для раннего подросткового возраста). Есть также целый набор косвенных последствий многозадачного поведения детей и подростков, в частности, снижение вовлеченности в учебу, сокращение времени на нормальную жизнь оффлайн, нарушение режима сна, уменьшение возможностей для творческого развития.

Полный текст на сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3554/113/

Взаимодействие с человеком стало предметом роскоши



Прежде экраны были признаком элитарности. Теперь статус подчёркивают тем, что их избегают.

Павел Кучинский Клик

Жизнь для всех (кроме очень богатых) – новый физический опыт, новые навыки, жизнь и смерть – становится опосредованной через мобильные устройства.

Гаджеты не только дешевы в производстве, они делают дешевле другие вещи. Любой дисплей – в классах, больницах аэропортах, ресторанах – сокращает расходы. Сама текстура жизни становится гладкой, как стекло.

Но богатые живут иначе: они боятся гаджетов и хотят, чтобы их дети играли в кубики. Поэтому все популярнее частные детские сады, где гаджетов нет. Люди дороже техники, и богатые хотят и могут позволить себе людей. Межличностные отношения, подразумевающие жизнь без смартфонов, отказ от социальных сетей и электронных сообщений, стали символом статуса.

Все это привело к появлению новой реальности, в которой человеческий контакт – предмет роскоши.

Чем больше гаджетов появляется в жизни бедных, тем меньше их становится у богатых. Чем ты богаче, тем больше усилий ты прикладываешь, чтобы жить без гаджетов.

Милтон Педраца, глава Luxury Institute, консультирующий компании по вопросам, связанным с образом жизни богатых и их тратам, выяснил, что у людей с большим достатком востребованы живые коммуникации.

«Мы видим, что человеческое общение становится предметом роскоши», – говорит Педраца.

Предсказание экспертами повышение трат на опыт вроде путешествий или изысканной кухни сбывается, и Педраца видит в этом ответ на распространение гаджетов.

«Теперь все – институты образования, здравоохранения и т.д. – стремятся сделать взаимодействие более человечным», – говорит Педраца.

Это – резкая перемена после компьютерного бума 1980-х, когда личные компьютеры были символом достатка и власти. Компьютерные первопроходцы тратили свои доходы на новейшие гаджеты и кичились ими. Первый Apple Mac был произведен в 1984 году и стоил около $2,5 тыс., что в пересчете на сегодняшние деньги составляет $6 тыс. Сегодня лучший ноутбук – если верить Wirecutter, сайту обзоров, принадлежащему New York Times – Chromebook, стоит $470.

«Когда-то пейджеры были важны, потому что их наличие демонстрировало занятость обладателя, – утверждает Джозеф Нунз, заведующий кафедрой маркетинга в Университете Южной Каролины, специализирующийся на статусном маркетинге. Сегодня, уверяет он, верно обратное: «Если ты в самом деле у руля, тебе не надо никому отвечать. Им надо отвечать тебе».

Интернет-революция демократична. Facebook и Gmail одинаковы для бедных и богатых и бесплатны. В этом что-то от масс-маркета, и это непривлекательно. Исследования показывают, что в трате времени на эти сервисы есть что-то нездоровое – от них начинает попахивать душком низкопробности, бедности, как от табачной зависимости или любви к газировке – и богатые стремятся оградить себя от подобного.

У богатых есть возможность отказаться от необходимости  продавать свои данные и свое внимание, у бедных такой возможности нет.

Воздействие гаджетов начинается смолоду. И дети, проводящие за смартфонами больше двух часов в день, получают более низкие баллы на тестах – об этом говорит исследование, проведенное при поддержке Национальных институтов здравоохранения, включавшее изучение поведения более одиннадцати тысяч детей. Хуже того, исследование показывает, что у некоторых из таких детей происходит преждевременное истончение коры головного мозга. У взрослых подобное исследование выявило корреляцию между проведением времени за смартфоном и развитием депрессии.

Если верить педиатру Димитри Кристакису из детского госпиталя в Сиэтле, ведущему автору методичек Американской академии педиатрии по времени, младенец, играющий в кубики на iPad, не может построить пирамидки из настоящих кубиков.

В маленьких городках вокруг Вичиты (Канзас), в штате, где школьные бюджеты были такими низкими, что Верховный суд принял решение признать их неадекватными, уроки были заменены работой на ноутбуках, и теперь большая часть учебного дня проходит в тишине. В Юте тысячи детей с ноутбуков проходят короткие персональные дошкольные программы, разработанные государством.

Корпорации много работали над тем чтобы вынудить школы купиться на программы типа «каждому ученику по ноутбуку», утверждая, что это поможет детям подготовиться к их будущему-у-экрана. Но люди, которые на самом деле определяют будущее, воспитывают детей не так. В Кремниевой долине время проведенное за экраном гаджета рассматривается как вредящее здоровью. Здесь же в местной школе Waldorf обещают воспитывать детей в почти исключительно «аналоговом» ключе. Так что в то время как дети богатых родителей проводят у мониторов и экранов меньше времени, дети бедных – наоборот, больше.

Способность к межличностной коммуникации стала новым опознавательным знаком высшего общества.

Человеческое общение, конечно, пока еще не то же, что органическая еда или сумка от Birkin. Но касательно времени у экранов с подачи воротил Кремниевой долины произошла путаница. Бедным и среднему классу говорят, что гаджеты полезны и важны для потребителей и их детей. В штате крупных компаний существуют целые отряды ученых, усиленно работающих над тем, чтобы вы не отрывали взгляда от экрана так долго, как это возможно. Так межличностный контакт становится все более редким.

«Штука вот в чем: не все хотят общаться вживую, а вот люксовые товары хотят все, – утверждает Шерри Такл, профессор социальных наук и технологий Массачусетского технологического института. – Все тянутся к привычному, то есть к экранам. Это как тяга к фастфуду». Поэтому бедным людям и среднему классу отказаться от гаджетов так же сложно, как отказаться от фастфуда, если это единственный ресторан в городе. Даже если кто-то не хочет быть онлайн, часто это просто невозможно.

Спинки сидений оснащены экранами, на которых крутят рекламу. Родители обычных школьников могут не хотеть, чтобы их дети учились с экранов, но если школа входит в программу «каждому ученику по ноутбуку», у них нет выбора.

Существует, правда, небольшое движение за «право на офлайн», которое позволило бы работникам отключать телефоны, но пока что сотрудник компании может быть наказан, если отключает телефон, и с этим сотрудником нельзя связаться.

Существует опасность, что в нашей культуре изоляции, благодаря которой уже исчезли многие традиционные места коллективного отдыха и социальные структуры, гаджеты приведут к появлению полного вакуума.

Павел Кучинский Изоляция

Павел Кучинский "Изоляция", 2018

Традиционная система культур

Автор: Владимир Миронов
Традиционная система культур представляла собой систему замкнутых локальных образований или, в используемой нами терминологии, систему устойчивых и замкнутых информационных систем. Соответственно, диалог между такими культурами, то есть, иначе говоря, обмен информацией между ними осуществлялся на базе незначительных сходных устойчивых информационных компонентов, а основной массив информации должен был быть адаптирован (переведен, интерпретирован) на язык конкретной локальной культуры. Никакого промежуточного метаязыка для этой цели не существовало.

Все это определяло стационарность и устойчивость традиционной локальной культуры как информационной системы. Она работала по своим законам, эволюционным путем впитывая в себя и адаптируя к себе новую информацию. В результате был сформирован некий культурный иммунитет к другому в виде мощного адаптирующего механизма, что позволяло культуре относительно безболезненно приспосабливать к себе новые компоненты. Динамика развития описываемой модели культуры была относительно медленной, она представляла собой, по отношению к другим явлениям, некоторую стационарную, застывшую систему, которая оставалась одинаковой для многих поколений. Признак стабильности был самовыражением культуры как таковой.

Относительная стабильность (слабая динамика по отношению к индивидуальному сознанию), аристократический принцип отбора, элитарность и замкнутость привели к выработке такого адаптивно-адаптирующего механизма, который позволял каждой локальной культуре относительно безболезненно и незаметно для индивида приспосабливать к себе новые компоненты, включая их внутрь культурной системы.

Сравнивая локальные культуры, отдаленные друг от друга большим временным расстоянием, мы легко обнаруживаем различия между ними, свидетельствующие об изменениях. И, напротив, находясь внутри локальной культуры или во временном отношении недалеко от нее, эти изменения обнаружить почти невозможно. Такого рода изменения в локальных культурах, как правило, выходили за рамки индивидуальной жизни, поэтому для отдельного человека были незаметны.

Важной частью и проявлением указанного механизма адаптации было выделение в культуре «верхней» и «нижней» частей, которые находились в противоречивом взаимодействии, взаимодополняя друг друга. Абстрактно-духовная, рафинированная часть культуры постепенно оформляется в истории человеческой цивилизации как Культура с большой буквы. Она принципиально удалена от повседневности, даже от конкретной личности. Она требует определенной подготовки при ее восприятии. Такое понимание культуры настолько типично, что иногда может создаться впечатление, что кроме ее никакой иной культуры нет. Перед нами буквально предстает идиллическая картина, например, европейского средневековья, в котором крестьяне и ремесленники слушают Баха, по вечерам, после окончания работы, распевают в харчевнях оперные арии и выделывают балетные па.

В тоже время в человеческой культуре всегда сохранялся пласт неэлитарной, повседневной, низовой культуры, в потребление продуктов которой всегда была включена наибольшая масса людей, народа. Она в силу своей открытости была менее устойчива, а, следовательно, в большей степени подвержена изменениям.

Локальная культура, таким образом, предстает перед нами как некая завершенная целостная символическая система культурных значений, отражающая завершенность бытия человека и человечества. Точно также завершенным считается и противопоставление в ней «верхней» и «нижней» частей, в котором господствующей (культурой как таковой) является именно «верхняя».

Поэтому в целом тезис о единой общечеловеческой культуре как целостной системе был в этот период неправомерен и представлял собой скорее лишь метафору. Не существовало целостной культуры, а имелась система локальных культур, отдаленных друг от друга даже пространственно. Это не означает, что такие локальные культуры не общались между собой, не знали друг о друге. Общение, конечно, было, но в рамках временного семиотического диалога-пространства. Одновременно каждая из культур вырабатывала в себе мощнейший каркас, некий «иммунитет» к другой культуре, не пропускающий чуждых элементов и влияний.

Две культуры соотносились как два языковых пространства, и общение между ними выступало как особое коммуникационное пространство, которое часто обозначают как диалог культур. Это был относительно локализованный диалог, так как пространство пересечения культур было невелико, а область непересекаемого огромна.

Диалог культур – важнейший принцип окультуривания личности, так как познание своей культуры здесь совершается через познание иной, другой культуры в рамках некого семиотического пространства сравнения. Именно познание области несовпадения (изначального непонимания) культур обогащает их новыми смыслами и новыми ценностями, хотя и затрудняет сам факт общения и, в конечном счете, делает культуру непознаваемой для другой в абсолютном смысле.

Главным средством диалога выступает язык, знание которого является важнейшей предпосылкой понимания другой культуры. Зная иной язык, я необходимо адаптирую (перевожу) смыслы другой культуры. Сопоставляя же иную и свою культуры, я необходимым образом понимаю ценность и своеобразие собственной культуры. «Чтение иностранной литературы неизбежно сопровождается и знакомством с чужой, иной страны культурой, и конфликтом с ней. В процессе этого конфликта человек начинает глубже осознавать свою собственную культуру, свое мировоззрение, свой подход к жизни и к людям» .

Если прокомментировать последнюю мысль, то перед нами одна из формулировок принципа развития, в данном конкретном случае – развития личности. Действительно, конфликт – это форма противоречия, а противоречие, точнее, его разрешение является главным источником развития. Поскольку речь в данном случае идет о языке, носителем которого является индивид как представитель отдельной культуры, то саморазвитие индивида необходимо связано с разрешением данной формы противоречия – противоречия культур. Именно это, в свою очередь, не только обогащает наше понимание, но и взаимообогащает понимание культурами друг друга. Поэтому язык является не просто средством коммуникации или средством перебрасывания информации, а есть важнейший механизм культурного общения.

Полный текст статьи на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3455/77/

Смартфон вместо паспорта

В Москве собираются нпровести эксперимент по передаче функций паспорта мобильному приложению. Ожидается что общество заглотит цифровой крючок ещё глубже.

Стив Каттс. В собственности. 2015

В дополнение к эксперименту по внедрению технологий искусственного интеллекта  в Москве с 1 июля планируют  запустить эксперимент по использованию специального мобильного приложения в тех случаях, где до сих пор использовался лишь паспорт. Возможно, это связанные вещи.

«Минкомсвязь предполагает проведение на территории Москвы с 1 июля 2020 года до 31 декабря 2021 года эксперимента по применению мобильного приложения "Мобильный идентификатор" взамен паспорта при предоставлении отдельных государственных, муниципальных и иных услуг. Для проведения эксперимента будет разработано постановление правительства РФ, в котором будет прописан порядок проведения пилотного проекта», - сообщили в пресс-службе министерства.

Предполагается, что приложение будет разработано к 1 декабря 2020 года. Начиная с этой даты, граждане смогут им пользоваться. В рамках эксперимента – на добровольной основе. А что будет потом, покажет эксперимент. Приложение будет привязано к регистрации гражданина в Единой системе идентификации и аутентификации (ЕСИА), то потребуется иметь верифицированную учетную запись на портале госуслуг.

Но приложение не существует само по себе, оно будет установлено на смартфоне. Таким образом, смартфон получает статус паспорта.

С одной стороны, это удобно. Смартфон уже используется в качестве кошелька. Вот и ещё одна функция. В идеале ты должен взять с собой смартфон и больше ничего в карман класть не требуется.

А с другой стороны превращение смартфон в паспорт как раз работает на то, чтобы связь человека и смартфона стала неразрывной. А устройство это весьма многостороннее. Через него возможно многое. И отследить человека. И собрать на него досье. И отключить его от каких-нибудь сервисов (при необходимости). Никто из пользователей до конца не знает, какое программное обеспечение сидит в его телефоне.  Вроде как, это мы – владельцы смартфона, мы его сами берём в руки, кладём в сумочку или в карман. А ведь и оно держит нас. Через него приходит не только свобода, но и зависимость. И, судя по происходящему сейчас на фоне коронавирусной истерии, зависимостей однажды станет гораздо больше, чем свободы.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3845/20/

Звуковая культура

Николай Кокора. Свидание

С чего начинается упадок цивилизации? Вовсе не с экономического кризиса. Любой кризис (политический или экономический)–это что-то вроде болезни.  Иногда болезнь становится прелюдией к смерти, но ведь можно и выздороветь. Многое зависит от иммунитета. Сильный иммунитет повышает шансы на победу в борьбе с самой серьёзной инфекцией. За иммунитет в биологическом организме отвечают специальные тельца, в социальном организме их роль выполняют смыслы. Если со смыслами у общества всё в порядке оно, скорее всего, переживёт кризис и снова окрепнет. А вот смысловая деформация может его убить.

За смыслы в социуме отвечает культура. Вернее, то, что мы называем культурой, представляет собой сферу обращения смыслов. Смыслы возникают, передаются, воспроизводятся, накапливаются, создавая тем самым культурную среду, в которую все мы погружены с рождения и которую не можем покинуть до самой смерти.

Культуру можно разделить на официальную (декларируемую) и бытовую. Официальная культура всегда на виду. Это то, что составляет наполнение различных культурных институций, о чем ведутся споры, что пытаются организовать и направить. Бытовую культуру обычно не замечают, она существует как бы сама собой. Её образуют наши обыденные действия, привычки и регулярные практики. Унитаз, выставленный в музее, при всей своей провокационности и скандальности, относится к официальной культуре, поскольку представляет собой специальное художественное высказывание, а, например, привычка ковырять пальцем в носу или слушать радио в машине принадлежит к бытовой культуре.

Художественные высказывания могут быть самыми разными, но они отражают, прежде всего, систему смыслов в голове конкретного человека (автора высказывания) и мало что говорят о состоянии смыслов в обществе. А бытовая культура как раз и есть выражение общей семантической нормы. Она определяет, какие смыслы в настоящее время активны и что общество действительно считает допустимым. Поэтому признаки упадка цивилизации надо искать не в выставочном пространстве, а в регулярных бытовых практиках.

Например, стоит обратить внимание, как люди пользуются своими гаджетами.

Граница между цивилизацией и варварством может задаваться умением (или, наоборот, неумением) корректировать своё поведение применительно к интересам окружающих тебя людей. Тот, кто не считается с окружающими, - варвар, а тот, кто замечает других, обладает потенциалом цивилизованного человека.

Очевидно, что музыка, которую я слушаю, может мешать другим людям. Ещё в восьмидесятые годы переносных (как бы сказали сейчас - мобильных) устройств, воспроизводящих музыку, было не так уж много. Желая разделить свою радость от музыки с другими, люди делились не только записями, но и воспроизведением. Слушали целыми компаниями, собиравшимися вокруг хозяина магнитофона. Такая компания, расположившаяся в публичном месте, или передвигающаяся по улице, была источником изрядного шума. Это не одобрялось. Подобное прослушивание считалось признаком бескультурья, и молодёжь (а ходила с магнитофонами по улицам преимущественно школота) пытались одёргивать.

Потом наступила эпоха плееров. Каждый мог организовать своё личное музыкальное пространство, заткнув уши наушниками. Разделив звуковые потоки и не мешая друг другу, люди стали соответствовать стандарту культурного человека, но как часто это соответствие было лишь внешним и потому случайным? Наушники обеспечивали качество звучания, несравнимое с тем, что давал динамик переносного устройства. Теперь можно, и перемещаясь в пространстве, в полной мере наслаждаться музыкой. Не это ли было основным стимулом, подталкивающим к выбору плеера, а не бумбокса?

С ростом ёмкости цифровой памяти музыкальные записи потихоньку перекочевали на телефоны. Плееры как устройства с отдельным функционалом практически вышли из употребления. Но телефоны стремительно накапливали новые свойства, превращаясь в интеллектуальные комплексы - смартфоны. Современный смартфон - это окно в мир коммуникаций - текстовых, звуковых и визуальных. Его используют не столько для звонков, сколько для общения через соцсети и мессенджеры, блуждания в интернете и просмотра видеоконтента.

Актуальная ситуация характеризуется двумя моментами. Во-первых, просмотр видео стал типичным действием обладателя устройства. Объём памяти позволяет закачивать и смотреть фильмы, но дело даже не в них. Доступность высокоскоростного интернета растёт, и одновременно с этим в интернете растёт доля аудиовизуального контента. Сети пестрят подкастами, новостные ленты включают всё больше видеосигналов, место учебников и статей занимают видеокурсы, видеозаписи лекций, публичных выступлений, интервью и бесед. Современному человеку требуется меньше читать, больше смотреть и слушать.

Во-вторых, смартфоны сегодня есть у всех. Это, конечно, преувеличение, но не такое уж большое. Необязательно покупать модные и дорогие модели. Модельный ряд достаточно широк, чтобы охватить все категории пользователей. Стандартом мобильного устройства сегодня является телефон с большим экраном во весь корпус: окно в виртуальный мир должно быть широким.

Возможность выхода в интернет всё чаще интерпретируется как фундаментальное право личности. Уже начались дискуссии о том, что в базовом варианте интернет должен быть бесплатным (как воздух). Пока же человечество к этому не пришло, интернет конкурирует за долю в кошельке потребителя с расходами первой необходимости. Люди могут снижать качество питания и бытовых условий, но не могут отказаться от подключения к сети. В кармане обтрепанных джинсов человека из беднейшей страны мира сегодня, скорее всего, лежит, пускай и дешёвый, но вполне современный смартфон.

Федор Федюнин. В пути

Таким образом, мы имеем ситуацию, когда смартфон оказывается в руках человека любой национальности и культуры, любого возраста и образования. И при этом, в основном, человек использует смартфон для того, чтобы смотреть видео (а не читать тексты).

Конечно, к смартфону обычно прилагаются наушники, но вот вопрос: будут ли их использовать? Есть ли соответствующие предпосылки для этого у современного массового потребителя? Если ты просматриваешь ленту новостей и вдруг натыкаешься на видео, которое тебе хочется посмотреть, наденешь ли ты наушники, отключишь звук или будешь смотреть "вслух"?

"Разговаривающих" смартфонов становится всё больше. Их можно услышать и в транспорте, и в кафе. Люди не думают о других и этим надламывают цивилизацию. Отсутствие звуковой культуры - один из многих признаков такого надлома, наряду со сморканием себе под ноги или бросанием мусора на асфальт. Конечно, пока ещё до критической отметки мы не дошли, но стоит ли испытывать цивилизацию на прочность? Ведь варварство, почувствовав, что сопротивление ему упало, распространяется весьма быстро...


На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3700/20/

Селфи - самоутверждение в бытии

Селфи – по-английски пишется selfie – словечко, образованное от корняself. Обозначает оно фотографию самого себя, сделанную, как правило, с помощью мобильного телефона (или как говорят сегодня, шагая в ногу с развитием техники, - смартфона). В результате, такие фотографии оказываются выполненными под специфическим углом – снизу вверх. Расстояние до лица задано длиной руки. На фотографии видно, что одна рука уходит за кадр – держит то, чем снимают.

В принципе, термин позволяет и более расширенное толкование. Например, можно сфотографировать самого себя с помощью дистанционного шнура, установив на фотоаппарате тайминг или воспользовавшись зеркалом. Но подобные постановочные или даже художественные фотографии не выражают специфики явления.
Специфика начинается с материнского слова self. Self – это не просто указание на самого себя. Контексты, в которых употребляется слово self, гораздо шире словесного жеста. Self для англоговорящего – это и его собственная личность, индивидуальность, «эго», совокупность черт, присущих именно данному человеку. Отсюда видно, что селфи не может не быть, прежде всего, попыткой самовыражения. Делая селфи, человек формирует высказывание о себе, а то, как он это делает и на фоне чего задают контекст, позволяющий интерпретировать высказывание и, в идеале, раскрывающий конечное содержание – то есть личность фотографирующегося.

Феномен селфи обусловлен возможностями двух культурных достижений последнего времени: мобильного телефона со встроенной камерой и социальными сетями в интернете.
selfi.jpg
     Первое в истории селфи. Фотография фотографов фотостудии Byron Company, сделанная на крыше нью-йоркского здания в 1920 году. Фотоаппарат держат сразу двое; он тогда был такой, что одному человеку одной рукой никак не удержать.
С момента изобретения фотографии человека всегда тянуло снимать самого себя. Профессиональные фотографы осваивали жанр автопортрета. Любители и сто лет назад пытались сделать селфи, несмотря на то, что фотоаппаратура в то время была весьма громоздкой. До появления мобильников наиболее распространённым было решение «перекрестной» съемки: «я фотографирую тебя, а ты  - меня». С помощью такого нехитрого договора люди вписывали себя визуальное пространство. Благодаря фотографии путешествие переставало быть впитыванием новой окружающей среды и превращалось в засвидетельствование своего присутствия. Культурное освоение мира, которое могло бы происходить на глубинных – эмоциональном, интеллектуальном или духовном – уровнях, оказывалось всё менее востребованным; в конце концов, поверхностное, событийное освоение стало доминирующим. Поездка без фотоаппарата, без визуализации себя на фоне культурных объектов в какой-то момент стала немыслима. Что останется от поездки, если не фотографий? Отсюда только один шаг до того, чтобы считать состоявшимся лишь то, что засвидетельствовано снимком.

В борьбе за рынок производители фотоаппаратуры стремились сделать фотографию всё менее профессиональной. Современный фотоаппарат позволяет при минимуме знаний и навыков делать довольно приличные снимки. Профессионал, конечно, найдет, за что можно критиковать подобные фотографии, но любителей они вполне устраивают. Единственным недостатком фотоаппарата до недавних пор оставалось то, что его необходимо было брать с собой. Лишняя вещь, которая может пригодиться, а может и нет. Постоянно носить собой фотоаппарат решались не все. Но как только камера оказалась совмещена с мобильным телефоном, проблема исчезла. Теперь каждый может сделать снимок в любой момент.

Конечно, чуть ли не в первую очередь люди начали фотографировать самих себя. Возникло искушение вести фоторепортаж о собственной жизни. Но что делать с подобным изобилием фотографий?

И вот тут наложился фактор социальных сетей.

Социальные сети мотивируют своих участников к максимально частому обращению к предложенным сервисам. Люди должны заходить на свои страницы по многу раз в день, - чтобы общаться с другими, да, но одна из форм такого общения - постоянное обновление или привнесение информации. Сервис добавления фотографий позволил людям найти применения фоторепортажу о своей жизни.

По большому счету не очень важно, заходит ли кто-нибудь – так называемые «друзья» в данной сети или посторонние, чтобы посмотреть новые фотографии. Важно, что сам человек может получить видеоряд с собственным участием.

Селфи как явление возникло именно в связи с активизацией социальных сетей. Первоначально фотографии самих себя использовались как аватарки в сети MySpace (начало 2000-х годов). Их тогда называлиMySpace pic. Потом возникла Facebook и вытеснила MySpace. Facebookпретендовала на некоторую фешенебельность, и низкокачественные селфи в ней не котировались. Однако простота нравов со временем взяла своё, и селфи вернулись в массы.

Сегодня фотографировать себя на разных фонах и в различных обстоятельствах общепринято. Это делают не только простые граждане, но и официальные лица. Селфи с Римским папой Франциском, которое сделали посетители Ватикана, было выложено в его Twitter-эккаунте. Скандальную известность получила фотосессия, которую устроил президент США Барак Обама на похоронах Нельсона Манделы (президента ЮАР). В 2013 году Оксфордский словарь объявил selfieсловом года, это – признание резкого всплеска его популярности.
Что получает человек вместе с селфи?

Селфи – это самая простая самореализация. Не требующая ничего, кроме собственного бытия, ну и конечно, мобильного телефона. С помощью селфи человек подтверждает факт своего существования. Это важно особенно для тех, кто чувствует себя неуверенно. Жизнь проходит, события сменяют друг друга, но ощущения осмысленности происходящего не возникает.  Время размывает нашу идентичность и грозится обратить нас в ничто. Запечатляя себя, человек препятствует собственной дезинтеграции. Постоянно фотографируясь, он получает некое подобие осмысленности: жить, для того чтобы оставаться (на фотографиях).

Конечно, подлинных смыслов это не заменяет. Более того, склонность к селфи затрудняет их обретение. Селфи есть некая самоудовлетворенность. Фиксируя свой образ, человек как бы свидетельствует, что этот образ его устраивает. Что он примирен с собой. Селфи доставляет удовольствие. Почему? Как раз потому, что соглашаясь с собой как частью бытия, фотографирующийся избавляется от внутреннего дискомфорта, побуждающего его к изменениям. «Я принимаю себя таким, какой я есть. Я не меняюсь», - словно говорит себе человек, и ему становится чуточку легче. Это – облегчение лентяя. Селфи поощряет духовную лень.

Селфи приучает к поверхностности. Важно не то, что внутри, а то, что идет на камеру. Переживания не накапливаются, не преобразуют душу. Собственно говоря, не переживаются… То, что надо бы пропустить через себя, сразу же преобразуется в послание для других, в реплику с помощью мимики и жеста. Конечно, существование фотографии не отменяет того, что за кадром человек остаётся с переживаемым один на один, но то, что были предприняты усилия для отгрузки переживания в кадр, в значительной степени снимает его глубину.
Селфи центрируют внимание человека на своей персоне.  Получается, что человек интересуется, прежде всего, самим собой, а не тем, что его окружает. Путешествие становится рядом последовательных инсталляций себя в различных исторических или природных декорациях. Теперь даже оказываясь в центре какого-то события, человек делает селфи на его фоне. Событие становится антуражем, призванным подчеркнуть акт самореализации. Таблоид «New York Post» в 2013 году вынес на обложку фотографию девушки, которая сделала селфи на фоне спасателей, пытающихся остановить самоубийцу, собирающегося спрыгнуть с Бруклинского моста. Девушку обвинили в крайнем эгоизме. Но такова атмосфера селфи: что бы ни случилось – это лишь фон, на котором можно сфотографироваться.

Серьёзность отношения к миру утрачивается.  Превратившись в фон, мир обесценивается. Катастрофа, преступление, смерть отныне – не более, чем декорации. В сетях размещено значительное количество селфи с похорон. И пусть они часто размещаются под тэгом «грустно», но для современного человека тут значим лишь факт собственной грусти, чистой скорби по ушедшему больше нет место. Как нет места состраданию, сопереживанию, чувству ужаса, наконец.

А если всё, что мы видим, больше не может восприниматься всерьёз, то его можно использовать как повод повеселиться.  Сделать селфи на фоне чего-то не подходящего для фотографирования, это – разновидность шутки. Серьёзность происходящего контрастирует с самим актом селфи… Это такая семантическая игра.

Игровой момент присущ любому селфи. Не случайно, фотографируясь, люди часто строят рожи, показывают язык и т.д. Многие селфи можно интерпретировать как вызов, приглашение к соревнованию. «Я сфотографировался вот так или вот здесь, а ты так можешь? Где твоя фотография в подобной ситуации?». Возникают своеобразные игры, предполагающие размещение собственных фотографий в сети, например – планкинг. Суть этой забавы в том, чтобы лечь горизонтально лицом вниз в самом неподходящем месте. Кто-нибудь должен заснять этот перформанс. Получившаяся картинка выкладывается в сеть для всеобщего удовольствия. Не обязательно лежать в виде трупа, можно сидеть, изображая, например, чайник. Это уже другая игра – «типотинг». Можно висеть вниз головой, подражая летучей мыши. И так далее…

Иногда такие игры смертельно опасны. Забава Neknomination предполагала, что в сеть должно выкладываться видео распития спиртного. Выпивка могла иметь самые странные ингредиенты, а питие происходить в нелепых условиях. Суть игры состояла в том, что участники давали задания друг другу. Тот, кто выполнил условия и отчитался с помощью выложенного видео, получал возможность выдумывать задания другим. Иногда то, что предлагалось выпить, оказывалось несовместимо с жизнью…

Впрочем, и обыкновенное селфи может привести к смерти. Например, если его делать во время вождения автомобиля . Такие случаи были…

Смешная картинка ценою в жизнь. Это – конечно, крайний случай. Но то, что такие случаи возможны, закономерно. Торжество селфи знаменует глубокий семантический кризис. В мире, где отсутствуют подлинные смыслы, жизнь обесценивается.

Адрес статьи на сайте: http://culturolog.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=2093&Itemid=32

Об "инженерном" походе в культурологии

Автор Найдорф М.И., к-т филос.н.
Большинство классических наук (если не все) разрабатывают средства анализа и практикуют его в своей предметной сфере. Можно считать общепризнанным, что в истории любой науки этап перехода от описания материала и его систематизации к овладению аналитическими процедурами служит признаком её зрелости.

Аналитическая парадигма в науке в значительной мере совпадает с логикой инженерного подхода. Допустим, имеется устройство, выполняющее  определенную  работу. Инженер знает как разобрать его на части, работа которых обеспечивает работу устройства в целом. Смысл технического разбора состоит не в том, чтобы произвольно расчленить, скажем, мотор, а в том, чтобы различить элементы, относительно которых понятно, как их функции ввязаны в функцию целого.

Взятый расширительно, парадигматически, этот пример указывает на то, что, делая любой  анализ – состава крови,  устройства утюга или анатомического строения медведя, мы всякий раз отвечаем на вопрос, как данная вещь устроена, чтобы она могла выполнять соответствующую работу.

К сказанному нужно добавить, что пассажиры нормально движущегося автомобиля обычно заинтересованы в работе его мотора в целом. Анализ же (детализация) становится актуальным, если работа двигателя нарушена и нужно решить, что именно в моторе следует отремонтировать. По этой логике анализ культуры приобретает смысл в контексте представлений о том, что культура «работает» не так, как принято ожидать.

То, что в европейской мысли Нового времени называли культурой, имело, в основном, положительную коннотацию. Однако, на грани XIX-XXвеков общим местом стало выражение «кризис культуры», за которым легко увидеть недовольство культурой, показавшей свою неспособность делать то, что она, по представлениям  современников,  всегда должна делать. Европейский человек, привыкший гордиться своей принадлежностью к культуре, на грани веков стал чувствовать утрату привычной системы жизненных ориентиров, к которым он относился как к сверхценным и вечным, т.е. священным.

Чтобы судить о свойствах собственной культуры (судить культуру), нужно было по-новому позиционировать себя по отношению к ней, в том числе, усомниться в её сакральности и тотальности,  найти и занять позицию условно внешнего наблюдателя (рефлексивную),  построить представление о должных целях и функциях культуры, о «нормальном» vs«кризисном» её состоянии и т.д. Выяснилось, что жизнь в культуре и критика культуры – разные вещи.

 «Европеец ранее других догадался, что живет в культуре, оформив свою догадку в виде философской идеи культуры. Ее следует отличать от научного понятия культуры, посредством которого культура предстает уже как предмет эмпирического исследования и теоретического знания», - пишет В.М. Межуев.[1]  Таким образом, растождествление с культурой, отчуждение от неё оказалось условием объективной «критики культуры», которая в наше время институционально представлена культурологией (cultural studies).  Важно зафиксировать, что возникшее в ХХ веке конструктивно-объектное, научно-«инженерное»  отношение к культуре является следствием десакрализации культуры в форме её философской критики.

На раннем этапе в культурологии преобладал целостный подход к её предмету: в различении культур, их сравнительном описании, их различных типологизациях в качестве единицы оперируют культурами в целом. Характерно, например, что Э. Тайлор, имевший в своём распоряжении целый ряд понятий для описания жизни изучаемых им племен, обратился к термину культура, чтобы описать культурно иное как целое (он первый применил в научном смысле термин «первобытная культура»). Возможно, что именно холистический принцип в подходе к культуре[2] надолго сблизил философию культуры и культурологию; но сближение это не могло означать взаимной подмены. У каждой области знания свои задачи и разные вопросы, на которые нужно отвечать.

Для того, чтобы культура стала «предметом эмпирического исследования» и анализа, культурологии потребовалось очертить круг фактов, источников опыта, релевантного этой науке.  Неожиданная сложность этой задачи проанализирована в классической работе Лесли А. Уайта «Понятие культуры».[3] Суть её можно увидеть следующим образом.

Все вещи и идеи, за которыми можно признать независимое (объективное) существование, включая сны, фантазии и все формы человеческого поведения, были «разобраны» между собой соответствующими науками, так что зарождавшейся культурологии грозило не найти себе специфического предмета изучения («Ситуация приближалась к критической», – оценил её Л. Уайт (129). Он предлагал считать, что культура представляет собой сеть взаимосвязанных и взаимообусловленных значений/смыслов, которыми люди наделяют 1) идеи и отношения,  2) внешние действия и 3) материальные объекты(143). С одной стороны,  вещи являются такими, какие они есть: "роза это роза"[4](129). И пусть ею займется ботаник. С другой стороны, то или иное конкретное значение/смысл вещи – розы, топора или вазы зависит от культуры. «В науке принято различать сознание наблюдателя и внешнюю среду — предметы и явления, существующие вне сознания наблюдателя», - говорит американский антрополог, утверждая, что эти значения/смыслы (автор называет их словом «symbolates»-«символаты») также являются «познаваемым предметом исследования»(137), и именно в культурологии. Суммируя современным языком позицию Лесли Уайта: производство и удержание смыслов/значений – основная  функция культуры,[5] а организация этого производства – предмет культурологии. 

При таком понимании культуры важнейшим предметом её объектного изучения в 1960-80-х гг. стал состав самой культурной ткани (знаки-тексты-дискурсы)[6] и её семиотические свойства (Барт, Лотман и др.), а также важнейшие принципы её организации (структурализм). Важно, что на этом пути структурно-семиотических исследований закрепляется, превращаясь в термин, характерная «инженерная» метафора – «культурный механизм».[7]

vinchi.jpg
  Рисунок Леонардо да Винчи (1452-1519)
Представление о культуре как об особого рода устройстве, «механизме», состоящем, в свою очередь, из ряда механизмов, включенных в действие общей структуры, закрепляет переворот, начавшийся с идеи «кризиса культуры» и состоящий в убеждении, что культура – это творение человека,  его сверхприродное обиталище, созданное им самим ради организации скоординированной совместной (коллективной) жизни. «Культура выступает каждый раз в качестве механизма очеловечивания человека, в качестве готовой, «преднайденной» человеком структуры (системы воспитания, образования и развития), действие которой приводит к определенному результату – формированию существа, в котором человеческое сообщество готово признать своего полноценного и полноправного участника».[8] В этой новой перспективе могут по-новому звучать некоторые исследовательские задачи.

Например, в плане динамики культуры оказалось возможным говорить о «механизмах культурной памяти»,  о «механизмах целеполагания», о «механизмах культурной трансформации» и т.п., об их организации или устройстве в культурах разного типа.  Другой ряд «культурных механизмов» попадает в поле зрения при изучении взаимодействия культуры и человека. Здесь речь может идти, например, о «мотивирующих механизмах культуры».[9]

В настоящий момент в культурологии еще нет специального теоретического обоснования понятия «механизм культуры»,  хотя в общем виде понятно, что речь идет о стабильно воспроизводимых и стабильно функционирующих структурах, благодаря которым культуры длительно сохраняют самотождественность и предсказуемо определенную продуктивность.  А их «поломки» и есть содержание того, что называют кризисом культуры.

Тут есть что изучать. И можно сказать, что научно-«инженерный» подход открывает новые возможности аналитического исследования культуры.

Материал на CULTUROLOG.RU: http://culturolog.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=1788&Itemid=6