Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

Нельзя служить двум господам: Богу и маммоне

Автор Ольга Казанцева

С детских лет нам теперь пытаются внушить, что категоричность – это плохо, компромисс – хорошо и нужно стремиться к "золотой середине". Мы приняли эту нелепицу за аксиому, как руководство к жизни, и даже не пытаемся проверить – так ли это?

Пока однажды вдруг не поймем, что истина категорична: "не убий", "не укради", – а компромисс – путь к погибели.

Отсюда и русское выражение: "третьего не дано". Оно прямо по смыслу вытекает из Нового Завета: либо мы служим Богу, либо мамоне, третьего не дано. Только православный народ мог изречь такое жизненное правило для себя. Оно категорично, как сама Истина.

Горько собраться духом и вынести себе приговор, но нужно сказать однажды горькую правду, чтобы увидеть Истину и попытаться спасти свою грешную душу. Пусть она прозвучит сурово: "Не делаемся ли мы похожими на тех иудеев, которые распяли Христа?" – Эта мысль сказана будущим русским святым, тогда простым священником из Кронштадта Иоанном Кронштадтским. Он еще сказал, что иудеи распяли Христа один раз, а мы своими грехами распинаем Его каждый день.

Разве это не так? Иудеи не приняли Христа, не признали в нем истинного Мессию. Они, как некогда отцы их, евреи, по исходу из Египта, сделали свой выбор и поклонялись золотому тельцу, божку, затмившему пред ними истину и Бога истинного. И не смогли воспринять жизненный пример и учение Господа нашего Иисуса Христа.

В те дни, когда был Он искушаем в пустыне, "Берет Его диавол на весьма высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, – и говорит Ему: все это дам Тебе, если падши поклонишься мне. Тогда Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана; ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи" /Мф. гл. 4,8-10/.

Так Сын Бога и Сын человеческий отверг все лукавые соблазны дьявольские. Иудеи же, напротив, по маловерию и недоверию своему предали на распятие Христа, а на свободу отпустили разбойника Варавву. Не поверили в воскресение Мессии – и выбрали Варавву. С тех пор мир так и живет – с Вараввой.

Другое дело с нами – русскими и Россией. Мы от Христа никогда не отрекались. Явно. Мы всегда веровали в Него, в пречистое, святое рождение Его Богородицей и в светлое Воскресение Его. Тем тяжелее и непростительнее грех наш, потому что хоть и знаем уже, что это Христос, хоть и носим сокровенно Христа в сердце своем, делами же нашими каждый день и час распинаем и предаем Его.

Мы не ради Христа и ближнего своего занимаемся коммерцией, политикой, увлечены гороскопами, колдунами и экстрасенсами, со всей страстью русского характера окунулись в эротику, казино, моду, да мало ли в какие мы еще впадаем нечистоты... Деньги затмили все. Мы поклоняемся тому самому золотому тельцу. Нас настойчиво хотят научить кланяться сатане. Мы хуже тех иудеев и хуже блудниц, которые творят грех свой явно, но явно, как тот разбойник, распятый по правую сторону от Христа, могут и покаяться. Мы же грешим тайно, заспинно, невидимо, теша себя тем, что грешим умерено, не сильнее других. И даже не вспомним, что "...нет ничего тайного, что не стало бы явным". – Выходит, действительно "мытари и блудницы раньше нас войдут в Царство Небесное".

Россия – Дом Богородицы. Из этого святого Дома мы превратили его в притон Вараввы. Но гордимся, что помним о Боге, поминаем его всуе, как всуе, а не по вере идем на крещение, и мним себя причастными к Нему. Потому что мы забыли: "Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и мамоне" /Мф.гл.6,24/.

Когда большинство людей российских были верующими, они исповедовали это правило. Вот почему испокон веку на Руси стыдно было быть богатым. Как сказано в Евангелии еще, что: "...удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие".

Такая истина была по нраву русскому характеру, приходилась по душе духу русскому. Поэтому обычным делом на Руси было принимать нищих, строить сиротские приюты и странноприимные дома. Законом было, что каждый двор отдавал десятую часть семейной прибыли на нужды церкви, немало было таких, кто как родители Богородицы, праведные Иоаким и Анна, жертвовали третью часть своего дохода. И вовсе не сосчитать тех, кто по евангельскому совету Христа раздавали свои имения бедным и неимущим, сами же удалялись в монастыри молиться и служить Богу и людям.

К несчастью, верно и другое: кто высоко взлетает – тот может низко и упасть. И это мы сегодня наблюдаем.

В 1917-ом мы позволили отнять у себя веру и Бога. Но и сегодня равнодушно вспоминаем об этом. Потому что сами выросли без веры. Мы, как искусственное дерево, возросшее в ведре воды, с рождения не знаем почвы и наши водянистые корни никогда не питались соками благодатной матушки-земли, то есть истинным хлебом, не насущным, но словом Божиим. Мы сами выросли без благодати и отрываем от нее детей. Поэтому сегодня мы дожили до того, что умиляемся над тем, от чего нужно горько плакать.

Мы даже не протестуем, когда в детских садах ребятишек обучают далеким от целомудрия танцам. Когда в школе вместо Закона Божия им толкуют о сексуальной грамоте и противозачаточных средствах... Простой наглядный пример, как грех возводится в норму, правило, а чистота становится исключением. Стремление к пороку заложено в саму программу нашего воспитания без Бога и молитвы. И пожинаем мы только зловоние грехов. Уже пожинаем.

Что же после этого мы хотим от таких поколений нашего народа?

С тех пор народ наш стал похож на жителей страны Гадаринской, которые испугались веры и дел Иисусовых, когда Он изгнал духа нечистого из человека, одержимого бесами. Имя им было легион, потому что было их около двух тысяч и вошли они в свиней, и устремилось то стадо с крутизны в море и потонуло. Но жители страны той не порадовались за исцеленного человека, а пожалели своих свиней и начали просить Христа, чтобы отошел от пределов их /Мк. гл. 5/.

Он и отошел. И мы сегодня держимся за "свиней" и совсем не думаем о душе. Сотни, тысячи одержимых душевными недугами ходят и живут рядом с нами, а мы по-прежнему цепляемся и жалеем бесов. Это и есть наш собственный главный душевный недуг.

"Не имей сто рублей, а имей сто друзей", "Чем богаты, тем и рады", "Не в деньгах счастье", "Принимают по одежке, провожают по уму", "Не все то золото, что блестит".

Что это? – Русские народные пословицы. Народное представление об истинных ценностях.

Но мы во что бы то ни стало стремимся к достатку, богатству через накопительство, не гнушаемся и нечистыми средствами. – Для чего? Чтобы явить над ближними силу? Или заблуждаться о своей независимости? – И мы при этом не желаем знать, что мудрость мира – безумие перед Богом.

"Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя, кому же достанется то, что ты заготовил?" "Так бывает с теми, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет" /Лк. гл. 12,20-21/.

Пора же нам открыть глаза наши, вместить истину о живущих одним хлебом насущным, что: "Их конец – погибель, и бог – чрево, а слава их – в сраме: они мыслят о земном" /Послание к Филиппинцам, гл. 3,19/.

Станем же увещевать так друг друга, но не забудем, как велика еще дистанция между действительностью и Словом. Напомним друг другу о том, что высоко у людей – то мерзость перед Богом. Но... Изменится ли наш русский, российский человек в массе своей от этих напоминаний, от главного, может быть, вопроса: "Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?" /Мф. гл. 16,26/.

Изменится. Должен изменится. Россия способна возродиться только через веру, только через наше многовековое Православие. Тот, кто хотел упразднить и опорочить в нашей стране Бога, забыл, что Бог поругаем не бывает. И Он по милости своей неизреченной опять с нами, как и Его Пречистая Матерь, Богородица, оставив свой небесный чертог, переселилась в Дом свой – Россию, чтобы по Слову Сына Своего помочь не здоровым, но больным. Нам с вами.

Прощеный народ не может не почувствовать высокого прощенья своего. На это и надежда. Кому многое прощено, тот многое и возлюбит. Поступит так, как поступил Господь: "И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей. И говорит им: написано: "дом Мой домом молитвы наречется"; а вы сделали его вертепом разбойников" /Мф. гл.21.12-13/.

Знаете ли вы, что, по словам апостола Павла, тела наши и души – храмы, сосуды Духа Святаго, Духа Божия. Так войдем же каждый в храм свой, опрокинем столы и скамьи торгашеские, изгоним оттуда всякую скверну. И если есть в нас какой-нибудь талант, так станем употреблять его для ближних своих, не рассчитывая на вознаграждение, ибо мы получили свой талант от Бога бесплатно, как всякий дар Божий: "...даром получили, даром отдавайте" /Мф. гл.10,3/. Ибо сказано еще, что как хотите, чтобы люди к вам относились, так и вы к ним относитесь.

Чем больше станем отрывать от себя Христа ради, тем больше по Господнему благословению явится у нас достатка и изобилия. Как писал после революции в своем послании к народу патриарх Московский и всея Руси Тихон: "Успеха у нас не будет никакого до тех пор, пока не вспомним о Боге...".


На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3841/87/



Н.С. Лесков перед смертью

Автор: Алла Новикова-Строганова
Когда дни Лескова были уже сочтены - 12 февраля 1895 года - в Прощеное воскресенье - к его дому пришёл, не решаясь переступить порог, «злейший его враг и ревностный гонитель, государственный контролёр в министерском ранге» Тертий («Терций») Иванович Филиппов, упорно и много вредивший писателю. Сцену их встречи в знаменательный день, когда православным положено «каяться друг перед другом во взаимно содеянных грехах и гнусностях», Лесков взволнованно передавал сыну Андрею:
«- Вы меня примете, Николай Семёнович? - спросил Филиппов.
- Я принимаю всех, имеющих нужду говорить со мною.
- Перечитал я Вас всего начисто, передумал многое и пришёл просить, если в силах, простить меня за всё сделанное Вам зло.
И с этим, можешь себе представить, опускается передо мною на колени и снова говорит:
- Просить так просить: простите!
Как тут было не растеряться? А он стоит, вот где ты, на ковре, на коленях. Не поднимать же мне его по-царски. Опустился и я, чтобы сравнять положение. Так и стоим друг перед другом, два старика. А потом вдруг обнялись и расплакались… Может, это и смешно вышло, да ведь смешное часто и трогательно бывает <…> всё-таки лучше помириться, чем продолжать злобиться <…> Врагов у меня всюду много, а вот только один понял меня и пришёл утешить. Много ли даже в литературе-то найдётся лиц, перечитывающих меня в настоящее время, чтобы судить более правильно обо мне и придти ко мне с миром? <…> Я очень взволнован его визитом и рад. По крайней мере кланяться будем на том свете».
В последние годы писатель страдал тяжёлым недугом сердца. Первый приступ болезни он испытал на лестнице суворинской типографии, где печаталось собрание его сочинений, в знаменательный день 16 августа 1889 года, когда Лесков узнал о цензурном аресте шестого тома его сочинений. С тех пор он не мог не думать о «великом шаге», постоянно ощущал «истому от дыхания недалеко ожидающей смерти», сжился с мыслью о ней. «Распряжки», как Лесков называл смерть, и «вывода из оглобель» он не страшился. Затронув вопрос о неизбежном, старался ободрить и близкого человека. «Может быть, так легко выпряжешься, что и не заметишь, куда оглобли свалятся» (468), - писал он сестре Геннадии.
Склонность «заглядывать за край того видимого пространства, которое мы уже достаточно исходили своими ногами» Лесков всё чаще обнаруживал во многих беседах и письмах последних лет. Писатель имел «ясную веру в нескончаемость жизни». «Но, - писал Лесков, - как ни изучай теорию, а на практике-то всё-таки это случится впервые и доведётся исполнить “кое-как”, так как будет это “дело внове”».
Болезнь Лескова как будто отпустила, и 13 февраля 1895 года, в «чистый понедельник», на первой неделе Великого поста, писатель посетил выставку картин художников-передвижников в залах Академии художеств. Здесь был помещён его портрет кисти В.А. Серова. Во время работы художника Лесков с радостью и шутливой гордостью делился впечатлениями: «Я возвышаюсь до чрезвычайности! Был у меня Третьяков и просил меня, чтобы я дал списать с себя портрет, для чего из Москвы прибыл и художник Валентин Александрович Серов, сын знаменитого композитора Александра Николаевича Серова. Сделаны два сеанса, и портрет, кажется, будет превосходный».
Однако на выставке портрет смутил писателя, произвел на него тягостное впечатление: изображение было помещено в тёмную раму, которая показалась Лескову почти траурной. Чтобы развеять мрачные мысли и предчувствия, он морозным днём отправился на прогулку в Таврический сад - в любимую свою «Тавриду». С удовольствием вдыхал полной грудью свежий воздух - и простудил легкие. «Непростительная неосторожность», - сказал впоследствии доктор.
21 февраля (5 марта) 1895 г. в 1 час 20 минут сын Андрей нашёл Лескова бездыханным. Писатель скончался во сне, «отрешился от тела скоро и просто». В православном чине отпевания есть слова о безобразии смерти: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижду во гробе лежащую по образу Божию созданную нашу красоту безобразною, бесславною, не имущею вида». Лицо же Лескова, по воспоминаниям современников, приняло самое лучшее выражение, какое у него было при жизни: выражение вдумчивого покоя и примирения. Исполнилось моление о «мирной и непостыдной кончине живота нашего».
В «Посмертной просьбе» Лесков просил похоронить его «самым скромным и дешёвым порядком», «по самому низшему, последнему разряду»; не устраивать церемоний и не произносить никаких речей; не ставить на могиле «никакого иного памятника, кроме обыкновенного, простого деревянного креста. Если крест этот обветшает и найдётся человек, который захочет заменить его новым, пусть он это сделает и примет мою признательность за память. Если же такого доброхота не будет, значит, и прошло время помнить о моей могиле».


Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3790/10/

Шпенглер о России

Автор: Борис Парамонов
.

.Для начала — прежде чем перейти к теме “Шпенглер и Россия” — сказать несколько слов о концепции “Заката Европы” в целом. Основная мысль историософии Шпенглера — о мифичности понятия “мировая история”: нет единой истории человечества, как нет и единого человечества. Такое единство существует только на биологическом уровне, а в истории человек всегда и только принадлежит своей особенной культуре. Шпенглер насчитывает в истории восемь типов культуры; известнейшие из них — античная (или аполлоническая), западная, романо-германская (или фаустовская) и группа так называемых магических культур. Разнствуя всячески между собой в содержательном отношении, культуры, однако, характеризуются абсолютным структурным тождеством — они проходят одни и те же стадии рождения, развития и цветения, умирания. Можно найти одинаковые структурно явления в китайской, арабской, античной, западной культуре, причем на одном и том же этапе существования, это закон едва ли не математический. В этом смысле можно говорить как бы о “современности” явлений, отстоящих одно от другого на тысячи лет в разных культурах. Умирание культуры — это переход ее в цивилизацию. Если культура — это нечто живое и способное к росту, то цивилизация — усыхание культуры, ее обеспложивание, подмена высоких целей культуры утилитарными задачами. Главное же отличие: культура религиозна, цивилизация безрелигиозна, точнее, она уже не порождает религий. На поздних ступенях цивилизации история вообще прекращается — не в смысле событий, а в том смысле, что ничего нового не создается. Не все ли равно, какой император — солдат пришел к власти в Риме? какой из Рузвельтов — Теодор или Франклин — стал президентом США? Здесь получилось неожиданное совпадение с Фрэнсисом Фукуямой, только последний видит в конце истории венец творения, а Шпенглер настроен пессимистически. Вернее сказать, фаталистически: он призывает мужественно принять неизбежную судьбу, желать только возможного — или вообще ничего не желать. Судьба — одно из основных понятий, вернее, интуиций Шпенглера, противопоставляемое им причинности. В истории действует судьба. Книга Шпенглера заканчивается знаменитой цитатой из Сенеки: “Покорных рок ведет, строптивых тащит”.

Мысль о непроницаемости культур, об их абсолютной смысловой, содержательной несопоставимости, о немыслимости самого понятия всемирной истории и единого человечества вызвала наибольшее сопротивление у критиков знаменитой книги. И действительно: надо сразу же сказать, что отнюдь не эта концепция — самое сильное у Шпенглера. Сила Шпенглера — в мастерстве и проникновенности культурологических характеристик. Собственно, он и создал новую науку культурологию. А основная мысль, основное задание этой науки — обнаружить во всех феноменах рассматриваемой культуры единство стиля. Шпенглер показал, как надо это делать; показал вообще, что такое единство есть, что можно говорить, например, о едином строении архитектуры и дипломатии в той или иной культуре или, например, о культурном своеобразии математики: у древних греков она одна, в Западной Европе другая. ( Такая мысль, кстати, есть у славянофилов.)

Во втором томе, отвечая критикам, Шпенглер посвятил целый раздел теме отношений между культурами, причем слово “воздействие” везде ставил в кавычки. Историки подсчитывают примеры влияний, но ни разу не догадались подсчитать, что не повлияло в одной культуре на другую: второй ряд будет неизмеримо богаче первого. Нужно говорить не о влиянии, а о заимствовании, причем чисто формальном, словесном. Аристотель в Древней Греции, у арабов и в европейском средневековье — это три различных мыслителя. И еще более сногсшибательный пример. Когда вышел первый том “Заката Европы”, критики, в том числе Бердяев, недоуменно вопрошали: а где у Шпенглера христианство ? Во втором томе он исчерпывающе объяснился: на Западе христианства в сущности не было, только заимствование ритуалов и текстов, был принят язык, на котором, однако, говорилось нечто другое. Христианство как одна из “магических” религий чуждо западному фаустовскому духу. И вместо взаимодействия и влияния Шпенглер предлагает концепцию псевдоморфоза:

“В слой скальной породы включены кристаллы минерала. Но вот появляются расколы и трещины; сюда просачивается вода и постепенно вымывает кристалл, так что остается одна пустая его форма. Позднее происходят вулканические явления, которые разламывают гору; сюда проникает раскаленная масса и также кристаллизуется. Однако она не может сделать это в своей собственной, присущей именно ей форме, но приходится заполнять ту пустоту, которая уже имеется, и так возникают поддельные формы, кристаллы, чья внутренняя структура противоречит внешнему строению, род каменной породы, являющийся в чужом обличье. Минералоги называют это псевдоморфозом.

Историческими псевдоморфозами я называю случаи, когда чуждая древняя культура тяготеет над краем с такой силой, что культура юная, для которой край этот — ее родной, не в состоянии задышать полной грудью и не только что не доходит до складывания чистых, собственных форм, но не достигает даже полного развития своего самосознания. Все, что поднимается из глубин этой ранней душевности, изливается в пустотную форму чуждой жизни; отдавшись старческим трудам, младые чувства костенеют, так что где им распрямиться во весь рост собственной созидательной мощи ? Колоссальных размеров достигает лишь ненависть к явившейся издалека силе”.

Понятно, что это относится уже и к России. Ибо одним из выразительнейших примеров псевдоморфоза является именно Россия. Продолжим цитацию блестящего текста:

“Другой псевдоморфоз у всех нас сегодня на виду: петровская Русь <…> Примитивный московский царизм — это единственная форма, которая впору русскости еще и сегодня, однако в Петербурге он был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы. Тяга к святому югу, к Византии и Иерусалиму, глубоко заложенная в каждой православной душе, обратилась светской дипломатией, с лицом, повернутым на Запад. За пожаром Москвы, величественным символическим деянием пранарода, в котором нашла выражение маккавейская ненависть ко всему чуждому и иноверному, следует вступление Александра в Париж, Священный Союз и вхождение России в “европейский концерт” великих западных держав. Народу, предназначением которого было еще на продолжении поколений жить вне истории, была навязана искусственная и неподлинная история <…> Все, что возникло вокруг, с самой той поры воспринималось подлинной русскостью как отрава и ложь. Настоящая апокалиптическая ненависть направляется против Европы <…> Не существует большей противоположности, чем русский и западный, иудео — христианский и позднеантичный нигилизм: ненависть к чужому, отравляющему еще не рожденную культуру, пребывающую в материнском лоне родной земли, — и отвращение к собственной, высотой которой человек наконец пресытился. Глубочайшее религиозное мироощущение, внезапные озарения, трепет страха перед приближающимся бодрствованием, метафизические мечтания и томления обретаются в начале истории; обострившаяся до боли духовная ясность — в ее конце. В этих двух псевдоморфозах они приходят в смешение”.

И Шпенглер приводит примеры двух этих состояний в русском псевдоморфозе: религиозно — метафизического начала еще не родившейся самобытной культуры — и позднего, отчаявшегося нигилизма, сочетающихся на одной почве, в одной истории — псевдоистории. Это Достоевский и Толстой. Последующие страницы, при полном их блеске, вызывают состояние, близкое к шоковому, — настолько все кажется перевернутым с ног на голову, летящим, как сказал бы Достоевский, вверх тормашки:

“Если хотите понять обоих великих заступников и жертв псевдоморфоза, то Достоевский был крестьянин, а Толстой — человек из общества мировой столицы. Один никогда не мог освободиться от земли, а другой, несмотря на все свои отчаянные попытки, так этой земли и не нашел. Толстой — это Русь прошлая, а Достоевский — будущая”.

В общем — то мысль об искусственности попыток Толстого оторваться от высшей культуры, о его мужицком псевдоморфозе достаточно часто высказывалась, этим никого не удивишь. Вячеслав Иванов считал Толстого западником, сравнивал его с Сократом. Поразительно сказанное о Достоевском. Достоевский — крестьянин — это, что называется, n ес р lus ultr а. Мы привыкли думать о Достоевском как именно горожанине в культурном смысле, и его инвективы Петербургу — городу, который однажды уйдет с лица земли с туманом ( с удовольствием процитированные Шпенглером ), не могли заслонить того факта ( именно факта ), что в Достоевском явлен новый тип русского свободного человека — фаустовски свободного. Бердяев говорил об антропологическом откровении у Достоевского. Ведь и о Достоевском можно, даже должно сказать то же, что и о Толстом, — как тот прикидывался мужиком, так Достоевский — православным почвенником. Осанна Осанной, но и нигилизма, причем именно позднего, сверхкультурного, у Достоевского хоть отбавляй. В чем тут дело ? Почему Шпенглер решился на такую, что ли, стилизацию ? Это становится ясным при вглядывании в основы его концепции.

Конечно, и о Толстом Шпенглер нашел слова более поражающие, чем привычная мысль об искусственности его опрощения. Он поставил Толстого в ряд с большевизмом. Думается, что на Западе заинтересованные лица были достаточно удивлены. В России, однако, и эта мысль высказывалась — Бердяевым, в его статье 1918 года “Духи русской революции”. Но стоит послушать и Шпенглера — пишет он не хуже Бердяева:

“< Толстой > — великий выразитель петровского духа, несмотря даже на то, что он его отрицает. Это есть неизменно западное отрицание. Так же и гильотина была законной дочерью Версаля. Это толстовская клокочущая ненависть вещает против Европы, от которой он не в силах освободиться. Он ненавидит ее в себе, он ненавидит себя. Это делает его отцом большевизма. <…> Толстой — это всецело великий рассудок, “просвещенный” и “социально направленный”. Все, что он видит вокруг, принимает позднюю, присущую городу и Западу форму проблемы. Что такое проблема, Достоевскому вообще неизвестно. Между тем Толстой — событие внутри европейской цивилизации. Он стоит посередине, между Петром Великим и большевизмом <…> Ненависть Толстого к собственности имеет политэкономический характер, его ненависть к обществу — характер социально — этический; его ненависть к государству представляет собой политическую теорию. Отсюда и его колоссальное влияние на Запад. Каким — то образом он оказывается в одном ряду с Марксом, Ибсеном и Золя <…>

Достоевский — это святой, а Толстой всего лишь революционер. Из него одного, подлинного наследника Петра, и происходит большевизм, эта не противоположность, но последнее следствие петровского духа, крайнее принижение метафизического социальным и именно потому всего лишь новая форма псевдоморфоза <…> Ибо большевики не есть народ, ни даже его часть. Они низший слой “общества”, чуждый, западный, как и оно, однако им не признанный и потому полный неизменной ненависти…

Теперь о Достоевском. В каком смысле он святой ? Вряд ли как личность — но как духовный тип. Для Достоевского “между консервативным и революционным нет вообще никакого отличия: и то и то — западное. Такая душа смотрит поверх всего социального <…> Никакая подлинная религия не желает улучшить мир фактов <…> Что за дело душевной муке до коммунизма ? Религия, дошедшая до социальной проблематики, перестает быть религией. Однако Достоевский обитает уже в действительности непосредственно предстоящего религиозного творчества <…> его Христос, которого он неизменно желал написать, сделался бы подлинным Евангелием <…> Подлинный русский — это ученик Достоевского, хотя он его и не читает, хотя — и также потому — что читать не умеет. Он сам — часть Достоевского. Если бы большевики <…> не были так духовно узки, они узнали бы в Достоевском настоящего своего врага. То, что придало этой революции ее размах, была не ненависть интеллигенции. То был народ, который без ненависти, лишь из стремления исцелиться от болезни, уничтожил западный мир руками его же подонков, а затем отправит следом и их самих тою же дорогой…”

Вот это и есть пророчество Шпенглера о русском народе и дальнейших судьбах русской революции — абсолютно не сбывшееся, показавшее ограниченность его подходов. Но вот заключение о Достоевском, вообще всей главы о России:

“Христианство Толстого было недоразумением. Он говорил о Христе, но в виду имел Маркса. Христианство Достоевского принадлежит будущему тысячелетию”.

Для понимания так выстраиваемой Шпенглером перспективы нужно вспомнить некоторые его основоположения. Для него постцивилизационное будущее будет вообще началом некоей новой предыстории, ходом и движением с азов. Он считает, что таким шансом начать что — то поистине новое, небывалое в доселе протекшей истории обладают именно русские, избавившиеся от петровского псевдоморфоза. В частности, и христианство они увидят и покажут по — новому — ибо, как уже было сказано, на Западе настоящего христианства не было. Русские воплотят в новом культурном облике Иоанново христианство, говорит Шпенглер. Здесь нужно сказать о его понимании христианства вообще.

“Если фаустовский человек, сила, опирающаяся на саму себя, — пишет Шпенглер, — в конечном счете принимает решения даже относительно бесконечного, если аполлонический человек, как одно тело среди многих других, решает лишь относительно самого себя, то магический человек с его духовным бытием является лишь составной частью пневматического (то есть духовного. — Б. П.) “мы”, которое, спускаясь сверху во все, до чего ему есть дело, остается повсюду одним и тем же. Как тело и душа он принадлежит лишь самому себе; однако в нем пребывает нечто иное, чуждое и высшее, и потому он со всеми своими воззрениями и убеждениями ощущает себя лишь членом консенсуса, со — гласия, каковое со-гласие в качестве излияния божественного исключает не то что ошибку оценивающего “я”, но даже саму возможность его существования. Истина для магического человека — нечто совершенно иное, чем для нас <…> Бессмысленно даже хотя бы только помышлять о собственной воле, ибо воля и мысль в человеке — это уже действия, производимые в нем божеством”.

Русскому читателю более чем понятно, о чем здесь написано: да о русской пресловутой соборности — теме, бывшей основной чуть ли не для всей отечественной философии, от Хомякова до С. Трубецкого, Бердяева и Бахтина. В этой теме действительно вскрыта духовная ориентация русских. Хорошо это или плохо — вот эта ориентация ? Для Шпенглера такого вопроса как бы не существует, он не оценивает, а описывает. Этот вопрос должны решить для себя мы сами. Но Шпенглер, конечно, в дальнейших описаниях дает богатый материал для возможных оценок.

Одной из характеристик магического сознания, как уже было сказано, является консенсус и отсюда проистекающее убеждение, что ошибки в нем быть не может, или, как пишет Шпенглер: “Поскольку община основывается на консенсусе, ошибиться в отношении духовных предметов она не способна”. Он приводит слова Мухаммеда: “Мой народ никогда не может быть согласным в заблуждении”. Важнейшее в магических религиях — существование Священного Текста, Слова. “Коран” по — арабски — “чтение”. Таким Кораном претендовало быть в христианстве четвертое, Иоанново Евангелие (а русские создадут в будущем именно Иоанново христианство, пишет Шпенглер). И важнейшая черта этого Текста, Слова, Корана — та, что “единственно строго научный метод, оставляемый неизменным Кораном дальнейшему развитию мнений, — это комментирующий”.

Во всем этом трудно не узнать недавнего русского — советского — прошлого. Это же марксизм играл в СССР роль такого Корана, и позволялось его только комментировать, а не развивать или, того хуже, ревизовать. А насчет консенсуса — так тут можно вспомнить не только соборность, но и, к примеру, слова Троцкого, звучавшие приблизительно так: “Партия не может ошибаться, потому что история не создала другого инструмента истины”. Все это я говорю к тому, что в большевицком периоде русской истории можно усмотреть не только бунт подонков западничества, но и некую трансформацию основной русской “магической” установки. И тогда возникает сомнение в дальнейших прогнозах Шпенглера: вправду ли русские неграмотные читатели Достоевского прогонят большевиков? (Или, осовременивая вопрос, прогнали ли?) Гнать-то некуда, “чертогона” не получается, бесы — внутри, а не экспортированы Западом, и этому Западу, цивилизации вообще русским противопоставить нечего, кроме того же “консенсуса” и вытекающих из него последствий. О каком Иоанновом христианстве в будущем России можно говорить, если черты именно такого рода религиозности способствовали падению в большевицкую пропасть?

Именно на примере русской истории начинаешь задумываться о правомочности и эвристичности методов Шпенглера. Возникает тема анти-Шпенглера: о цивилизации не как об усыхании культуры и движении к концу истории, а как о новом плодотворном этапе эволюции человечества, ступившего на путь единения, общей судьбы. И нужно постараться увидеть подлинное место России в этом процессе.


«В кадре - Россия». Выставка живописи Валерия Ржевского

В Центральном доме кинематографистов (Москва) до 14 июля 2021 г. проходит выставка академика Российской академии художеств, заслуженного архитектора РФ, члена Московского отделения Союза художников России Валерия Николаевича Ржевского «В кадре - Россия».

Валерий Ржевский - Пароход Самара на Волге

В экспозиции представлено 15 живописных произведений. Выставка посвящена памяти академика РАХ Павла Архиповича Арзуманова (1960-2021).

Валерий Ржевский профессиональный зодчий, он в совершенстве владеет рисунком, законами перспективы, поэтому архитектурный пейзаж занимает центральное место в его творчестве. Именно через архитектурный пейзаж решает он и особенно важную для него тему сакральных православных мест России. Образ златоглавой Москвы стал центральным в серии декоративных пейзажей.

В творческом наследии художника много пейзажей с образом Волги, которую он любит всей душой, будучи рождённым в одном из самых красивых волжских городов — Самаре. Жигулёвские горы, омываемые водами Волги-матушки, её заливные просторы и эпические дали нашли своё отражение в его картинах. Излюбленное место художников самарского края — село Винновка со старинным храмом Казанской иконы Божией Матери (1851) и построенным в последние годы Свято-Богородичным мужским монастырём. Практически ежегодно Ржевский стремится побывать на острове Свияжск под Казанью. Много достойных полотен художника посвящены этой жемчужине православия.

Серия картин Ржевского, посвященная ростовской земле, родилась после пленэра в 2015 году. Художнику посчастливилось некоторое время жить на родине Сергия Радонежского в Троице-Сергиевом Варницком монастыре. Там было создано несколько этюдов с воссозданными, но сохранившими дух древности храмами. Архитектурные пейзажи, как на картинах голландских мастеров, оживлены присутствием людей, занятых каким-то делом. В монастыре и его окрестностях с натуры были написаны камерные работы: «Троице-Сергиев Варницкий монастырь», «Троицын день в монастыре», «Храм Святой Троицы», уже в мастерской - монументальные, многофигурные полотна.

Любовь к детализации во многом обусловила постепенный переход от техники масляных красок к акрилу, что позволяет ему кропотливо прорабатывать детали.

Ржевский успешно совмещает творчество с педагогикой. За 40 лет творческой деятельности В. Ржевский создал более трехсот архитектурных проектов. Его богатая творческая палитра, неиссякаемая работоспособность, общественный темперамент и педагогический энтузиазм снискали ему заслуженное признание: он лауреат архитектурной премии «Золотое сечение», премии ФСБ России, кавалер двух Золотых медалей Российской академии художеств, также медали «Достойному» и медали «За заслуги перед Академией», отмечен Грамотой московской Патриархии за реализацию проекта Храма Воскресения Христова в Мытищах. Его архитектурные проекты и художественные работы знают во всем мире.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4143/31/

Валерий Ржевский - Св. Источник иконы Ржевской БогоматериВалерий Ржевский - Рождественская сказкаВалерий Ржевский - Святые Ушаковы



«Раскрою я Псалтирь Святую...»

До 20 июня 2021 года в Доме-музее Б.М.Кустодиева (Астрахань) проходит выставка «Раскрою я Псалтирь Святую...».

astr3.jpg

Она посвящена интерпретации Псалтири – книги духовных песен (псалмов), используемой в православном богослужении, – через художественные фотографии. Посетителям выставки будут представлены 25 авторских фотографий, выполненных священноиноком Александром (Завьяловым) в местах его служения в городах и селах Ивановской области. 

Александр Робертович Завьялов родился в  1974 году в городе Фурманове Ивановской области. В 1993 году получил профессию художника-реставратора станковой темперной и станковой масляной живописи в Суздальском художественно-реставрационном училище. В том же году стал послушником Богородице-Рождественского мужского монастыря города Владимира. В 1995 году окончил полный курс духовного училища (Свято-Феофановской Владимирской Православной Духовной школы). В настоящее время отец Александр (Завьялов) является настоятелем прихода Свято-Покровского храма деревни Дьячево Кинешемского района Ивановской области.

Много лет о.Александр (Завьялов) занимается художественной фотографией, участвует в выставках. Он рассматривает фотоаппарат как помощника, позволяющего фиксировать мимолетные движения природы, красоту  божественной Вселенной. «Меня всегда завораживало пребывание в фотомастерской: темная комната с небольшим фонариком, светящим красным светом, странный прибор – увеличитель, емкости с жидкостями... И когда из ниоткуда на чистой бумаге появлялись лица и сюжеты, это было настоящее чудо», –  говорит отец Александр. Знакомство  с  этим творческим человеком состоялось в процессе работы по атрибуции одного из произведений Б.М. Кустодиева, созданного  в местечке Решма под Кинешмой, рядом с которым  служит сейчас о. Александр. Авторская идея выставки «Раскрою я Псалтирь Святую...» заключается в сопровождении каждого фотоизображения созвучным по содержанию и смыслу высказыванием из Псалтири.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4129/31/

astr1.jpgastr2.jpgastr4.jpgastr5.jpgastr6.jpgastr7.jpgastr8.jpgastr9.jpg



Путь Александра Лепетухина


Автор: Павел Герасимов

5 мая 2021 г. в культурном центре «Покровские ворота» (Москва) открылась выставка работ хабаровского художника Александра Петровича Лепетухина (1948-2016).

lepetuhin10.jpg

Я немного знал его, когда работал в Хабаровской семинарии, общались мы, правда, совсем чуть-чуть, к сожалению. Выставка его работ тоже была в семинарии в фойе актового зала. У него есть детские иллюстрации, разные другие работы в стиле наив, но главное, что он открыл для себя – цикл картин, посвященных проповеди Христа.

Наверное, все большие художники так или иначе писали картины на евангельские сюжеты. В основном это картины-иллюстрации. Александр Петрович пошел совершенно по другому пути. Он не только иллюстрировал новозаветные сюжеты, но и создавал новые. Его идея была – показать те события жизни Христа, которые не отражены напрямую в Евангелиях, но подразумевают их. И речь не об апокрифической литературе или церковных преданиях о земной жизни Спасителя. Речь о житейских ситуациях, которые несомненно сопровождали все 3,5 года общественной проповеди Христа.

Вот одна из его картин: «Остановка в пути». Апостолы прячутся под деревом от проливного дождя, и лишь Иисус с одним апостолом беседуют прямо под открытым небом. Конечно! Ведь не всегда же они шли, что-то говорили, кому-то проповедовали. Эти 3,5 года были наполнены самыми обычными жизненными ситуациями, сюжетами, обыденными эпизодами. Однако в этой обыденной жизни участвовали не кто-нибудь, а Христос и Его апостолы. Какими они были, эти житейские эпизоды? Самыми разными. Вот картина «Проповедь под пальмами», вот апостолы и Христос куда-то очень быстро идут, вот они сидят на берегу Галилейского моря и просто смотрят на воду, вот они греются ночью у костра…

Все эти моменты изображены очень реально, житейски, и вместе с тем благоговейно, деликатно, с большой любовью и осторожностью к тем тонким материям, которые скрываются за этими, казалось бы, вполне обычными ситуациями. Благодаря такой трактовке евангельское повествование приобретает то, к чему так стремились всегда библейские комментаторы и библейские археологи – новозаветная история становится живой и очень душевной, человечной.

Апостолы, оставаясь иконописными святыми фигурами, вдруг становятся близкими к зрителю такими же земными людьми, жившими не где-то в заоблачных высотах духовной жизни, а вот здесь, на вполне материальной земле, в рядовых условиях, в которых жили и продолжают жить тысячи и тысячи таких же, как и они, обыкновенных людей. Их духовность, святость – не в том, что «ах, они же апостолы!», а в том, что они такие же единоприродные с нами люди, но выбрали свой путь – путь со Христом – и прошли его от начала до самого завершения.

И образ Христа тоже неуловимо становится ближе к нам. Художник по-прежнему изображает Его особо, в своего рода иконописном стиле, но вместе с тем, используя технику детской иллюстрации, наивный стиль, делает это столь благородно, деликатно, тонко, что фигура Спасителя, не теряя своей величественности, неотмирности, духовности, вдруг тоже становится ближе к нам. Ведь Христос проповедовал не только на возвышенностях, Он проходил через народ, а его в Иерусалиме всегда было множество, Он общался с обычными людьми в обычных условиях, природных, погодных, житейских в хорошем смысле этого слова. Он был подлинно Человеком в самом богословском и одновременно обыденном смысле этого слова.

Эта приближенность к нам человечности Христа звучит во всех картинах, и звучит очень возвышенно, изобразительно, мягко, как писал апостол Павел: «в вас должны быть те же чувствования, что и во Христе» (Флп.2:5). А какие были чувства Христовы? Те же, что дороги и нам: любовь, радость, мир, долготерпение, смирение, кротость, благожелательность… (Гал.5:22). О Христе так и говорили, что он «не воспрекословит, не возопиет, трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит» (Мф.12:19-20).

Лично мне, как библеисту, особенно дорога эта сторона картин А.П. Лепетухина. Обычно тот свет благодати, что исходит от евангельского повествования, очень ярок и, можно сказать, ослепляет читающего. Ведь действительно, новозаветный текст, как и вообще библейский, предельно сжат, сплавлен. В нем богословская, историческая, этическая составляющие спрессованы в плотную массу слов, вызывающую глубокие образы, ассоциации, размышления, переживания. Поэтому читать Писание приходится медленно, трудно, словно преодолевая препятствие. Конечно, чтение Священного Писания – Божественного Откровения – это всегда труд, и в первую очередь труд духовный. На этом тернистом пути чтения нам помогают исторические комментарии, богословские, различные иллюстрации, справочники, большое количество сопутствующей литературы. И тут картины Александра Петровича – безусловная находка, радость, ликование! Они словно слегка рассеивают этот солнечный свет благодати, который исходит от каждой страницы Евангелий, и позволяют увидеть сквозь него реальную жизнь древней Палестины.

Да и вообще все картины его – это радость и ликование. Они светлы, прозрачны, легки, наполнены мягким, ненавязчивым светом. Даже самые трудные и скорбные эпизоды евангельской истории выглядят в картинах Александра Петровича без надрыва, спокойно, достойно, уравновешено: «Спасение утопающего Петра», «Поцелуй Иуды» и др.

Посетить эту выставку и познакомиться с картинами Александра Петровича Лепетухина – словно приобщиться к настоящей пасхальной радости.

Выставка будет работать до конца месяца.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4123/31/

lepetuhin2.jpglepetuhin12.jpglepetuhin5.jpglepetuhin7.jpglepetuhin8.jpglepetuhin11.jpglepetuhin9.jpglepetuhin4.jpg

Как понятие естественного стало инструментом десакрализации мира

Автор: В.Н. Усоский

В православной традиции «естественное» имеет источник в Божьем трансцендентном естестве. Фома Аквинский изменил содержание категории «естественное» и стал относить ее к автономной природе человека, его естественному разуму, который даровал Бог «естественному» человеку. Именно в этой сфере человеческого естества возникает нейтральная зона мирской свободы, имеющей автономию от Бога. В этой точке перегиба смысла западного богословия начинается история экономики как таковой. Обмирщенность града земного обособленного от града Божьего, четкое противопоставление категорий добра и зла, истины и лжи в учении Августина зрелая схоластика пересмотрела, используя категорию интенциональность. Она отошла от учения Августина, сформулировав учение о естественной природе человека. Фома Аквинский утверждает, что благодать не разрушает природу, а предполагает природу, т.е. дает естественный разум человеку, открывая ему невиданные доселе возможности. Формально следуя традиции Августина, Фома переосмысливает его учение, в частности содержание категорий добра и зала, свободы и предопределения, смягчая действие неисповедимой воли Бога в пользу вызревшего естественного разума человека и самой природы (материи).
Августин считал, что благодать – это чистый дар Бога. Собственными усилиями человек не может стяжать ее, так как он низко пал в своей эгоистичной природе во зло. В основе падения человека лежит родовой грех первых людей. Исправление природы человека невозможно, ее раздвоенность на зло и добро преодолеть может лишь Бог своей неисповедимой волей, восстановив целостность человека. Фома Аквинский также учит, что благодать – это чистый дар Бога, однако он новаторски выделил сферу естества (natura), где человек автономен от Божьей благодати и может познавать автономно от Бога, создавая продукты своего интеллекта. Номиналисты также учили об обмирщенном существовании человека, доказывая, что естественный разум человека не способен познавать сущность Бога, однако познает эмпирический мир твари. Не отказываясь от учения Августина о предопределении, схоластика углубила дуализм между неисповедимой волей Творца и естественным разумом человека. Фома Аквинский и Иоанн Дунс Скот (1266–1308) учили о единой природе человеческого естества автономной от благодати Бога. Уильям Оккам (1285–1349) наносит сильный удар по интеллектуализму. «Но если Скот, как и большинство его предшественников, начиная с Августина, допускал прямое и реальное соответствие между человеческими представлениями и метафизическими сущностями, то Оккам напрочь отрицал такое соответствие. Реальны лишь конкретные, индивидуальные существа, а общие классы (Скот), умопостигаемые виды (Аквинат и Аристотель) или трансцендентные Формы (Платон) все это только концептуальные измышления, порожденные той самой первичной реальностью. Для Оккама «универсалия» была понятием, обозначавшим какую-либо представительную сторону реальной, конкретной индивидуальной сущности, но сама по себе не являлась метафизической сущностью. Отдельный, независимый порядок реальности, «населенной» универсалиями или Формами, отвергался однозначно. Таким образом, Оккам приблизился к тому, чтобы окончательно изгнать всякие следы платоновских Форм из схоластической мысли: существует лишь единичное, любые же заключения относительно реальности универсалий – будь она трансцендентна или даже имманентна – ложны». Радикальный номинализм и мистицизм XIII–XV вв. стали предвестниками Реформации, подготовив ее торжество. Средневековые номиналисты, борясь с реализмом и концептуализмом вместе с немецкими мистиками [Мейстер Эккхарт (1260–1327), Иоганн Рейсбрук (1293–1381), Иоганн Таулер (1290–1361), Генрих Сузо (1300–1365)] настойчиво искали внутренние критерии оценки человеком своих собственных мыслей и поступков в его автономном самосознании, открыв интенциональность (нейтральность смысла). В XIII–XIV вв. Д. Скотт и У. Оккам разрабатывали теорию естественного (позитивного) разума, с помощью которого исследовалась эмпирическая реальность в рамках Божьей Воли, Которая неисповедимо действует на тварный мир и безвозмездно ниспосылает кающемуся христианину спасение, озаряя Мiр светом божественного Откровения. Эти положения легли в основу протестантизма. «Но там, где Аквинат отводил место рациональному познанию, приближающемуся к божественному таинству и способствовавшему большему теологическому пониманию, Оккам усматривал необходимость установить некий абсолютный предел». Д. Скотт и У. Оккам исходили из интуитивно схватываемых сознанием индивидуальных объектов на уровне нейтральности смысла, а не умопостигаемых универсалий как общих понятий, конструируемых ограниченным естественным разумом человека. Они категорически утверждали: «Не существует обязательной связи между свободно сотворенной Вселенной и человеческим желанием наделить мир рациональной умопостигаемостью». «Между эмпирическим и божественным не существует умопостигаемой для человека непрерывной связи». «Хотя интересы Оккама лежали в области скорее философии, нежели естественных наук, его отрицание заданных соответствий между человеческими представлениями и метафизической реальностью и его утверждение, гласившее, что всякое подлинное существование есть существование индивидуальное, позволили подойти к изучению физического мира с новыми мерками». Находясь в рамках зрелой схоластической традиции, номиналисты закладывали основы для научной революции Нового времени XVII – XVIII вв. «Преемник же Буридана Орем, в свой черед, представлял себе Вселенную похожую на гигантские механические часы, которые Бог соорудил и завел, а потом так и оставил». В одном из костелов на фресках был изображен Христос с циркулем. «В XIV веке Буриданом и Оремом были заложены основы для планетарной теории Земли, закона инерции, понятия ускорения, закона о движении с равномерным ускорением для свободно падающих тел, аналитической геометрии, устранения разграничений между земной и небесной механикой, а также теории о механистической вселенной, запущенной Богом – часовщиком» .
По Фоме Аквинскому в естественной сфере natura непосредственного вмешательства Бога в мир, как правило, не происходит, так как там действуют рациональные субстанциальные формы, имеющие автономную природу относительно Бога. Приведем два примера. Бог не осуществляет акт творения каждый раз, чтобы творить яблоки, так как субстанциальная форма яблони с этим справляется самостоятельно без Бога. Для того, чтобы человек решал математические задачи не обязательно вмешательство благодати Бога в этот процесс. Чем-то эти рассуждения напоминает деизм XVII–XVIII вв., где Бог вообще энергийно не вмешивается в свое творение. Из этого зернышка (прообраза деизма) зрелой схоластики при его последовательном развитии возник деизм. Каждый человек получает естественный разум в качестве дара Бога и самостоятельно его использует в своей мирской жизни. Развитие идеи условно благодатного Мiра как ментального продукта поздней схоластики через три столетия привело к возникновению обмирщенного Мiра, лишенного благодати. Естественный разум воплотил свою энергию в динамичное развитие городов, техники и естественных наук в XIII–XVIII вв.
Протестантизм, развивая рассудочность западного христианина, осуществлял эрозию солидаристского фундамента феодализма, подтачивая его сакральную иерархию. Им были радикально перетолкованы богословские категории католической схоластики, усилена эрозия их духовного трансцендентного смысла. Профессора богословия, создавшие протестантизм, редуцировали духовную реальность трансцендентной вещи, переплавив ее в мирское существование имманентной вещи. Протестантизм десакрализировал духовную реальность, перетолковал ее рассудочным образом, концентрируясь на благах, которые приносит мирская профессиональная деятельность человека, закладывая основы трудовой этики в хозяйствование протестантских общин. Рассудочный индивидуализм субъективной «судящей совести» протестанта предельно субъективировал онтологию западного христианства. Возникает идеал рукотворного продукта труда человека. В средневековых городах как центрах ремесла зародилась новоевропейская светская интуиция, что только созданное умом и руками человека является достоверным. Скептик Ф. Санкез (1550–1623) говорил: «Никто не может знать того, что не создано им самим». Марен Мерсенн (1588– 1648) друг Декарта, с которым он учился в иезуитском колледже в Ла-Флеш, утверждал: «Мы знаем действительные причины только тех вещей, которые мы можем создавать своими руками или своим умом».
Протестантизм в XVI в. углубили дуализм латинского богословия, завершив расширение зоны эмпирического безблагодатного мира, где естественная природа человека стала условием для формирования автономного субъекта познания. Протестантизм пытался разрешить проблему: как признать рыночную систему Мiра совместимой с состоянием тварной благодати. Вероучение протестантизма рассудочно освятило рыночную экономику и становящийся протобуржуазный строй жизни городов. Лютер считает, что материя не поддается освящению благодатью Бога, поэтому он утверждает, что вода в лохани у коровы и вода в крещенской купели одна и та же вода. Протестантизм изгнал энергию тварной благодати католицизма из материи, сделав тоже самое с душой человека, утверждая, что только вера в Бога, а не духовный труд по преодолению грехов в душе падшего человека спасет его. Протестантизм, начав процесс обездушивания материи и души, заменил энергию благодати натуральной (естественной) энергией природы и человеческого существа. В представлении светского человека стал возникать образ пассивной материи, пронизанной естественной энергией без субстанциальных форм Фомы Аквинского. В протестантской картине мира безблагодатная материя стала основой для представления природы как пассивного объекта, который подвергается активному конструированию автономным субъектом Нового времени. Декарт писал: «Под природой я отнюдь не подразумеваю какой-нибудь богини или какой-нибудь другой воображаемой силы, а пользуюсь этим словом для обозначения самой материи» .
Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3707/87

Образ монастыря в творчестве М.Ю. Лермонтова

Автор Юхнова И.С.

Монастыри всегда занимали особое место в духовной жизни России не только потому, что были местом святой отшельнической жизни, куда человек удалялся для того, чтобы служить высшей карающей и всепрощающей силе – Богу, но прежде всего потому, что они были центрами духовности (все русские искусства пошли из монастырей) и мощными интеллектуальными центрами, где создавались книги как для церковных надобностей, так и обращенные к мирянам, но побуждающие их жить по заветам Бога.

Герман Травников. Горицкий монастырь

Монахи были зачастую очень образованными людьми и несли свое знание в мир. Сошлюсь лишь на один пример, касающийся братии нижегородского Печерского монастыря. Летописи рассказывают об ученом монахе Павле Высоком, который «книжен был вельми и философ велик». Высокообразованным человеком и писателем был нижегородский епископ Дионисий, который неоднократно посещал иностранные государства. По его «благословению» и, вероятно, с его помощью монах Лаврентий создал в 1377 году древнейшую из дошедших до нас летописей – Лаврентьевскую.

Русский человек обретал себя в монастыре. В тяжелые, кризисные моменты своей жизни он зачастую уходил жить при монастыре, не помышляя при этом порывать со светской жизнью. Монастырская жизнь позволяла, уйдя от житейской суеты, найти в себе силы для духовного воскресения.

Традиционными были и паломничества по святым местам – в литературе был популярен особый род путевых заметок, в которых и рассказывалось о путешествиях к святыням. В первой половине XIX века были известны записки Д.В. Дашкова, О.И. Сенковского, А.Н. Муравьева, П.А. Вяземского.

Сохранились мемуарные свидетельства об аналогичных посещениях святых мест М.Ю. Лермонтовым. В биографии поэта зафиксировано два подобных события, которые художественно претворились в стихотворениях «Оставленная пустынь предо мною» и «Нищий» (1830). В них появляется образ храма, монастыря, который станет сквозным в лермонтовском творчестве.

Поэт изображает монастырь как некую духовную универсалию, так как здесь сходится земное и небесное, личность и некая надличная сила.

В произведениях поэта изображаются две разновидности монастыря: кавказский и русский. Конечно, навеяно это жизненными впечатлениями. Лермонтов хорошо знал Кавказ, бывал там и в детстве, и позже, «по казенной надобности». Многие рисунки поэта, сделанные на Кавказе, представляют собой пейзажные зарисовки, на которых изображен монастырь, церковь. Но в кавказских пейзажах монастырь не подавляет. Он не архитектурная, и скорее географическая доминанта, хотя и рукотворная. Он очень органично вписан в природу. Кавказский монастырь располагается между двумя горами, скрыт ими. Кавказский храм венчает собой горы, а потому устремлен в небо. Кавказский храм стоит особняком, всегда в уединении, поэтому он, как правило, безлюден, там слышны лишь одинокие шаги сторожа, служителя. Человек оказывается наедине с Богом, ближе к небу, потому он преображается, превращается в бесплотный дух, скорее это силуэт человека.

Русский монастырь расположен на равнине, маковки церквей, купола колоколен оказываются в этих условиях ярко выраженной пространственной доминантой. Монастырь виден издалека, он стягивает к себе людей. Русский монастырь – место, куда идут странники, паломники даже тогда, когда монастырь перестает действовать как обитель («Оставленная пустынь предо мною»). Поэтому на монастырском подворье в миниатюре предстает все людское сообщество с его социальной иерархией, суетностью и т.д. Монастырь у Лермонтова не меняет, преображает человека, но выявляет его сущность. Здесь, во время службы, беседы с Богом проступают его истинные черты.

Примечателен в этом отношении монастырь в незаконченном романе «Вадим». В нем четко разделены монахи (постоянные обитатели монастыря) и богомольцы. Лермонтов подчеркивает такую деталь: «Звонили к вечерне; монахи и служки ходили взад и вперед по каменным плитам, ведущим от кельи архимандрита в храм; длинные, черные мантии с шорохом обметали пыль вслед за ними: и они толкали богомольцев с таким важным видом, как будто это была их главная должность». Как видим, братия выказывает свое пренебрежение, презрение к толпе богомольцев.

Еще одна группа людей привязана к монастырю: вокруг него группируются «увечные и нищие», отвергнутые обществом люди, для которых обитель оказывается единственным пристанищем, не дающим умереть от голода. Но само сообщество маргиналов не знакомо с понятиями милосердия и сострадания. Это жестокий мир, где «спорили, бранились, делили медные деньги, которые звенели в больших посконных мешках…».

Быть нищим – своего рода промысел, передающийся по наследству. Встреча Вадима с безногим нищим как раз и показывает нам изнанку этого мира. Этим людям неведомо чувство сострадания, а свой порок, физический изъян они превращают в предмет торга. Это среда, где уважают порок, а не добродетель, где выживает жестокий и сильный. Именно такое положение в среде нищих и занимает Вадим. Этот герой и молится своеобразно: «…нищий стоял сложа руки и рассматривал дьявола, изображенного поблекшими красками на святых вратах, и внутренно сожалел об нем; он думал: «Если б я был черт, то не мучил бы людей, а презирал бы их; стоят ли они, чтоб их соблазнял изгнанник рая, соперник бога!.. другое дело человек; чтоб кончить презрением, он должен начать с ненависти!».

Монастырь у Лермонтова – место, где решается судьба. На монастырском подворье встречаются враги, и встреча эта ведет не к прощению, а противостоянию. Именно здесь Вадим увидел Палицына, и этот миг оказывается поворотным в судьбе героя и его сестры.

Монастырь у Лермонтова – место, где человек борется со своими страстями, проходит свое испытание сомнением, искушением («Демон», «Мцыри»).

Монастырь – знак памяти, поэтому часто Лермонтов изображает его разрушающимся, как бы уходящим в небытие. Монастырь – знак памяти еще и потому, что, убегая от мира, стремясь через монастырскую жизнь обрести забвение, «забыть» страдания, лермонтовский человек понимает, что забвение невозможно, что «ни вериги, ни клобук не облегчают наших мук».

Монастырь у Лермонтова – тюрьма и спасение одновременно. Первое значение реализуется в поэме «Мцыри», «Вадиме». В монастыре юным героям спасают жизнь, но сама жизнь теряет для них смысл, так как они лишены свободы выбора. Монастырь как место спасения, обретения себя осмыслен в поэме «Демон».

Провинциальный монастырь – место, где человеку является откровение, истинная сущность мира и отношений людей. Причем и в монастыре человек продолжает грешить, он не преображается. И здесь есть место кощунству, надругательству над слабым, увечным и беззащитным («Нищий», сцены в «Вадиме»). Именно поэтому мысль Лермонтова о разобщении людей, о глобальном одиночестве человека в мире, о подмене ценностей (добра злом, надежды отчаянием, милосердия насмешкой, любви враждой) приходит у ворот храма, в стенах монастыря.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3662/97/

Богоискательство в русской живописи XIX века

Автор: Лилия Ратнер
...Александр Иванов тоже отдал дань романтизму, что выразилось у него в стремлении к теме «вселенского масштаба». «Нужно выбирать сюжеты из жизни народа, выше которых не существовало в истории», – так он думал и писал. И художник, наделенный высшей честностью, которая дается истинной верой, такой сюжет нашел.

Тут необходимо заметить, что А. Иванов был новатором не столько в нахождении сюжета, сколько в отношении к главному Герою картины – Иисусу Христу. Тематика и круг сюжетов, характерные для академической живописи XVIII – начала XIX века определялись образами историческими и мифологическими. В их число входили и библейские сюжеты. Образ Христа чаще всего воспринимался в ряду других, так называемых «исторических» персонажей. Грамотному построению композиции, отточенности художественного мастерства уделялось больше внимания, чем самому смыслу произведения.

А. Иванов же, блестящий выпускник Академии Художеств, отнесся к сюжету как к самой важной вехе в жизни не только одного народа, но всего человечества. Такой выбор и такое к ней отношение поражает смелостью. С другой стороны, после XVIII века – века Просвещения, века откровенного атеизма, породившего неизменные иронию и скептицизм по отношению к вере и Церкви, исповедовавшего культ наслаждения, – переход к романтизму был естественен. Но зачеркнуть прошлое, забыть разрыв с Богом невозможно.

В.Г. Белинский писал: «…нам мало наслаждаться искусством, мы хотим знать, без знания для нас нет наслаждения». Эпоха, поддавшись искушению рационализмом, хочет «знать» и «понимать». Хочет поверить алгеброй гармонию, сохранив природу гармонии.

И в это сложное время, в середине XIX века, А. Иванов создает поистине ренессансную картину, которой отдает практически всю свою жизнь. Отдает ее величественной проповеди христианства, пытаясь познать то, что дается только верой. Этот подвижник и аскет создает произведение, которое, в отличие от «возвышающего обмана» брюлловской «Помпеи» было встречено современниками более чем холодно. Его блистательное мастерство, его удивительная честность, его жажда веры разбились о равнодушие зрителей. Сам А. Иванов ненадолго пережил свою картину. И только сейчас, мы, пережившие так много тяжелого, начинаем понимать тайну этого произведения, в котором есть откровения и о роли художника, и о его современниках, да и о нас, потомках.




Картина кажется композиционного простой. На первом плане толпа, по-разному принимающая Мессию. В глубине – Он сам. Попробуем прочесть эту композицию как текст, как Слово, написанное на языке народа, к которому Мессия пришел, т.е. справа налево. Так не принято рассматривать произведения искусства, но эта картина допускает исключение, т.к. в ней разорвать Слово и Образ невозможно, а европеец не может забыть, что «В начале было Слово».

Итак, справа толпа фарисеев, повернутых спиной к Иисусу. Их лица и позы демонстрируют неприятие и осуждение. Кажется, что группа эта оползает вниз, словно наткнувшись на незримую преграду. Она немного уплощена, расплющена, и выглядит цельным монолитом, выражающим суровое отторжение Мессии.

Расположившаяся на первом плане картины группа образует как бы архитектурный фриз, справа и слева замкнутый как колоннами, группами из двух человек (справа – мужчина и мальчик, слева – старик и мальчик). Обе пары повернуты к зрителю и глаза их устремлены на Иоанна Предтечу. На лицах робкая надежда. Сидящий на корточках раб – ключевая фигура композиции толпы. Тут все многозначно: поза, свет, озаряющий лицо, улыбка безоговорочной радости. Его взгляд прямо приводит нас к могучей, больше натуральной величины фигуре Иоанна Предтечи, как бы раскрывающему объятия навстречу Христу.

В левой руке Иоанна крест, правая указывает на Идущего, но по сути дела – на толпу фарисеев, обличая их неверие. Этот двойственный жест напоминает предсказание Предтечи о том, что за ним идет Тот, Чьи сандалии он не достоин развязать, и что потом из тюрьмы он пошлет учеников спросить: «Ты ли это, или ждать нам Другого?» Фигура Иоанна Богослова, следующего за Предтечей напоминает огненную птицу, распростершую крылья. Он, женственный и прекрасный, – сама любовь. Апостолы Андрей и Петр решительно устремляются к Идущему. Группа апостолов неожиданно завершается фигурой так называемого «сомневающегося», останавливающей это движение.

Необходимо сказать и о пейзаже, на фоне которого происходит действие. Природа тоже реагирует на чудо явления Мессии, а художник раскрывает нам смысл событий и через пейзаж. Действие происходит на берегу Иордана. Христос идет к толпе, как бы спускаясь с гор, подернутых любимой итальянскими живописцами голубоватой дымкой – «сфумато».

Небо над головой Иисуса, явно утреннее, рассветное, тогда как в левом верхнем углу картины оно, скорее, закатное. И не только разные времена дня изображены в картине, но и разные времена года. В группе деревьев слева сухая ветвь оливы похожа на вскинутую в прощальном жесте руку, к людям же и Самому Христу обращена другая, молодая ветка, полная жизни – как полно жизни Его Пришествие. Собственно, это не только времена года, это еще и духовное событие: старое уходит, новое нарождается.

Взгляды А. Иванова претерпели сложную эволюцию в процессе работы над холстом. Желание «знать» и «понимать» было свойственно Иванову, как истинному сыну своего времени, когда умами владели Шеллинг и Гегель, а сам художник зачитывался Штраусом. Но эта эволюция шла в определенную сторону: хотя некоторый рационализм в картине ощутим, но вопреки влиянию немецкой философии, христианская идея, философия истинная побеждает, и это видно в трактовке А. Ивановым пространства картины.

На этом, чрезвычайно важном в каждом произведении изобразительного искусства решении пространства, надо остановиться особо. Собственно, пространств в картине два. Очень тонко трактует тему двух пространств исследователь творчества А. Иванова – искусствовед М. Алленов. Он разделяет их на сложное, сплетенное в смысловое и эмоциональное целое пространство, где обитают люди; и другое, недосягаемое, где находится Мессия.

Оно (это второе пространство) существует отдельно, как бы неслиянно с первым. Между Мессией и остальной группой существует незримая преграда. Христос кажется парящим над головами толпы. Он нисходит к ним, а они могут только смотреть. Эти два пространства невозможно объединить. «Смысл этой магии в том, что, рассматривая изображение, мы из близкого сразу шагаем в далекое – природа встает, возникает, является сразу как далекий образ, остающийся за магической чертой недоступности… Фигура Христа кажется и близкой и далекой. Он «здесь» и «там» одновременно. Он «на пороге как бы двойного бытия» (Тютчев).

Далее Алленов пишет: «Расстояние, разделяющее зрителей «здесь» и Христа «там» невозможно мысленно измерить количеством шагов, пространство это поистине безмерно» (М. Алленов. Александр Иванов. – Москва: Трилистник, 1997).

Пророческое видение А. Иванова заключено в том, что эпоха хотела и не могла удержать живое чувство единения с Богом. Но Иванову удалось передать ощущение сакральности события, не прибегая к традиционным символам — нимбам, крыльям, свечению и пр.

По удивительно верному замечанию Виппера, «пространство картины является не местом действия, а временем пребывания». «Человечество на перепутье из физических сил в духовные», – так сам Иванов определил свое видение, и именно это – тема его картины. Сам А. Иванов считал, что утратил веру за 20 лет работы над холстом, но его «Библейские эскизы» говорят нам другое. Иванов потерял стереотипы веры XIX века, а на деле — он от них освободился.

Хочется остановиться еще на важном изображении, помещенном художником почти в центр группы людей – автопортрете, который Иванов расположил в тени фигуры Иоанна Предтечи. Одетый в европейское, а не в библейское платье, автор соединен в одну группу с Предтечей и Иоанном Богословом, составляет с ними своего рода триумвират. Это, во-первых, Предтеча, последний пророк Ветхого Завета, Креститель, призывающий к покаянию. Во-вторых, Иоанн Богослов, символизирующий радостное приятие Благой Вести, дух Нового Завета. И сам автор, «всевидящее око», воплощающий честность, напряженную мысль, вопрошание, символизирующий новое время.
Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3653/79/