Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

«Раскрою я Псалтирь Святую...»

До 20 июня 2021 года в Доме-музее Б.М.Кустодиева (Астрахань) проходит выставка «Раскрою я Псалтирь Святую...».

astr3.jpg

Она посвящена интерпретации Псалтири – книги духовных песен (псалмов), используемой в православном богослужении, – через художественные фотографии. Посетителям выставки будут представлены 25 авторских фотографий, выполненных священноиноком Александром (Завьяловым) в местах его служения в городах и селах Ивановской области. 

Александр Робертович Завьялов родился в  1974 году в городе Фурманове Ивановской области. В 1993 году получил профессию художника-реставратора станковой темперной и станковой масляной живописи в Суздальском художественно-реставрационном училище. В том же году стал послушником Богородице-Рождественского мужского монастыря города Владимира. В 1995 году окончил полный курс духовного училища (Свято-Феофановской Владимирской Православной Духовной школы). В настоящее время отец Александр (Завьялов) является настоятелем прихода Свято-Покровского храма деревни Дьячево Кинешемского района Ивановской области.

Много лет о.Александр (Завьялов) занимается художественной фотографией, участвует в выставках. Он рассматривает фотоаппарат как помощника, позволяющего фиксировать мимолетные движения природы, красоту  божественной Вселенной. «Меня всегда завораживало пребывание в фотомастерской: темная комната с небольшим фонариком, светящим красным светом, странный прибор – увеличитель, емкости с жидкостями... И когда из ниоткуда на чистой бумаге появлялись лица и сюжеты, это было настоящее чудо», –  говорит отец Александр. Знакомство  с  этим творческим человеком состоялось в процессе работы по атрибуции одного из произведений Б.М. Кустодиева, созданного  в местечке Решма под Кинешмой, рядом с которым  служит сейчас о. Александр. Авторская идея выставки «Раскрою я Псалтирь Святую...» заключается в сопровождении каждого фотоизображения созвучным по содержанию и смыслу высказыванием из Псалтири.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4129/31/

astr1.jpgastr2.jpgastr4.jpgastr5.jpgastr6.jpgastr7.jpgastr8.jpgastr9.jpg



Путь Александра Лепетухина


Автор: Павел Герасимов

5 мая 2021 г. в культурном центре «Покровские ворота» (Москва) открылась выставка работ хабаровского художника Александра Петровича Лепетухина (1948-2016).

lepetuhin10.jpg

Я немного знал его, когда работал в Хабаровской семинарии, общались мы, правда, совсем чуть-чуть, к сожалению. Выставка его работ тоже была в семинарии в фойе актового зала. У него есть детские иллюстрации, разные другие работы в стиле наив, но главное, что он открыл для себя – цикл картин, посвященных проповеди Христа.

Наверное, все большие художники так или иначе писали картины на евангельские сюжеты. В основном это картины-иллюстрации. Александр Петрович пошел совершенно по другому пути. Он не только иллюстрировал новозаветные сюжеты, но и создавал новые. Его идея была – показать те события жизни Христа, которые не отражены напрямую в Евангелиях, но подразумевают их. И речь не об апокрифической литературе или церковных преданиях о земной жизни Спасителя. Речь о житейских ситуациях, которые несомненно сопровождали все 3,5 года общественной проповеди Христа.

Вот одна из его картин: «Остановка в пути». Апостолы прячутся под деревом от проливного дождя, и лишь Иисус с одним апостолом беседуют прямо под открытым небом. Конечно! Ведь не всегда же они шли, что-то говорили, кому-то проповедовали. Эти 3,5 года были наполнены самыми обычными жизненными ситуациями, сюжетами, обыденными эпизодами. Однако в этой обыденной жизни участвовали не кто-нибудь, а Христос и Его апостолы. Какими они были, эти житейские эпизоды? Самыми разными. Вот картина «Проповедь под пальмами», вот апостолы и Христос куда-то очень быстро идут, вот они сидят на берегу Галилейского моря и просто смотрят на воду, вот они греются ночью у костра…

Все эти моменты изображены очень реально, житейски, и вместе с тем благоговейно, деликатно, с большой любовью и осторожностью к тем тонким материям, которые скрываются за этими, казалось бы, вполне обычными ситуациями. Благодаря такой трактовке евангельское повествование приобретает то, к чему так стремились всегда библейские комментаторы и библейские археологи – новозаветная история становится живой и очень душевной, человечной.

Апостолы, оставаясь иконописными святыми фигурами, вдруг становятся близкими к зрителю такими же земными людьми, жившими не где-то в заоблачных высотах духовной жизни, а вот здесь, на вполне материальной земле, в рядовых условиях, в которых жили и продолжают жить тысячи и тысячи таких же, как и они, обыкновенных людей. Их духовность, святость – не в том, что «ах, они же апостолы!», а в том, что они такие же единоприродные с нами люди, но выбрали свой путь – путь со Христом – и прошли его от начала до самого завершения.

И образ Христа тоже неуловимо становится ближе к нам. Художник по-прежнему изображает Его особо, в своего рода иконописном стиле, но вместе с тем, используя технику детской иллюстрации, наивный стиль, делает это столь благородно, деликатно, тонко, что фигура Спасителя, не теряя своей величественности, неотмирности, духовности, вдруг тоже становится ближе к нам. Ведь Христос проповедовал не только на возвышенностях, Он проходил через народ, а его в Иерусалиме всегда было множество, Он общался с обычными людьми в обычных условиях, природных, погодных, житейских в хорошем смысле этого слова. Он был подлинно Человеком в самом богословском и одновременно обыденном смысле этого слова.

Эта приближенность к нам человечности Христа звучит во всех картинах, и звучит очень возвышенно, изобразительно, мягко, как писал апостол Павел: «в вас должны быть те же чувствования, что и во Христе» (Флп.2:5). А какие были чувства Христовы? Те же, что дороги и нам: любовь, радость, мир, долготерпение, смирение, кротость, благожелательность… (Гал.5:22). О Христе так и говорили, что он «не воспрекословит, не возопиет, трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит» (Мф.12:19-20).

Лично мне, как библеисту, особенно дорога эта сторона картин А.П. Лепетухина. Обычно тот свет благодати, что исходит от евангельского повествования, очень ярок и, можно сказать, ослепляет читающего. Ведь действительно, новозаветный текст, как и вообще библейский, предельно сжат, сплавлен. В нем богословская, историческая, этическая составляющие спрессованы в плотную массу слов, вызывающую глубокие образы, ассоциации, размышления, переживания. Поэтому читать Писание приходится медленно, трудно, словно преодолевая препятствие. Конечно, чтение Священного Писания – Божественного Откровения – это всегда труд, и в первую очередь труд духовный. На этом тернистом пути чтения нам помогают исторические комментарии, богословские, различные иллюстрации, справочники, большое количество сопутствующей литературы. И тут картины Александра Петровича – безусловная находка, радость, ликование! Они словно слегка рассеивают этот солнечный свет благодати, который исходит от каждой страницы Евангелий, и позволяют увидеть сквозь него реальную жизнь древней Палестины.

Да и вообще все картины его – это радость и ликование. Они светлы, прозрачны, легки, наполнены мягким, ненавязчивым светом. Даже самые трудные и скорбные эпизоды евангельской истории выглядят в картинах Александра Петровича без надрыва, спокойно, достойно, уравновешено: «Спасение утопающего Петра», «Поцелуй Иуды» и др.

Посетить эту выставку и познакомиться с картинами Александра Петровича Лепетухина – словно приобщиться к настоящей пасхальной радости.

Выставка будет работать до конца месяца.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4123/31/

lepetuhin2.jpglepetuhin12.jpglepetuhin5.jpglepetuhin7.jpglepetuhin8.jpglepetuhin11.jpglepetuhin9.jpglepetuhin4.jpg

Как понятие естественного стало инструментом десакрализации мира

Автор: В.Н. Усоский

В православной традиции «естественное» имеет источник в Божьем трансцендентном естестве. Фома Аквинский изменил содержание категории «естественное» и стал относить ее к автономной природе человека, его естественному разуму, который даровал Бог «естественному» человеку. Именно в этой сфере человеческого естества возникает нейтральная зона мирской свободы, имеющей автономию от Бога. В этой точке перегиба смысла западного богословия начинается история экономики как таковой. Обмирщенность града земного обособленного от града Божьего, четкое противопоставление категорий добра и зла, истины и лжи в учении Августина зрелая схоластика пересмотрела, используя категорию интенциональность. Она отошла от учения Августина, сформулировав учение о естественной природе человека. Фома Аквинский утверждает, что благодать не разрушает природу, а предполагает природу, т.е. дает естественный разум человеку, открывая ему невиданные доселе возможности. Формально следуя традиции Августина, Фома переосмысливает его учение, в частности содержание категорий добра и зала, свободы и предопределения, смягчая действие неисповедимой воли Бога в пользу вызревшего естественного разума человека и самой природы (материи).
Августин считал, что благодать – это чистый дар Бога. Собственными усилиями человек не может стяжать ее, так как он низко пал в своей эгоистичной природе во зло. В основе падения человека лежит родовой грех первых людей. Исправление природы человека невозможно, ее раздвоенность на зло и добро преодолеть может лишь Бог своей неисповедимой волей, восстановив целостность человека. Фома Аквинский также учит, что благодать – это чистый дар Бога, однако он новаторски выделил сферу естества (natura), где человек автономен от Божьей благодати и может познавать автономно от Бога, создавая продукты своего интеллекта. Номиналисты также учили об обмирщенном существовании человека, доказывая, что естественный разум человека не способен познавать сущность Бога, однако познает эмпирический мир твари. Не отказываясь от учения Августина о предопределении, схоластика углубила дуализм между неисповедимой волей Творца и естественным разумом человека. Фома Аквинский и Иоанн Дунс Скот (1266–1308) учили о единой природе человеческого естества автономной от благодати Бога. Уильям Оккам (1285–1349) наносит сильный удар по интеллектуализму. «Но если Скот, как и большинство его предшественников, начиная с Августина, допускал прямое и реальное соответствие между человеческими представлениями и метафизическими сущностями, то Оккам напрочь отрицал такое соответствие. Реальны лишь конкретные, индивидуальные существа, а общие классы (Скот), умопостигаемые виды (Аквинат и Аристотель) или трансцендентные Формы (Платон) все это только концептуальные измышления, порожденные той самой первичной реальностью. Для Оккама «универсалия» была понятием, обозначавшим какую-либо представительную сторону реальной, конкретной индивидуальной сущности, но сама по себе не являлась метафизической сущностью. Отдельный, независимый порядок реальности, «населенной» универсалиями или Формами, отвергался однозначно. Таким образом, Оккам приблизился к тому, чтобы окончательно изгнать всякие следы платоновских Форм из схоластической мысли: существует лишь единичное, любые же заключения относительно реальности универсалий – будь она трансцендентна или даже имманентна – ложны». Радикальный номинализм и мистицизм XIII–XV вв. стали предвестниками Реформации, подготовив ее торжество. Средневековые номиналисты, борясь с реализмом и концептуализмом вместе с немецкими мистиками [Мейстер Эккхарт (1260–1327), Иоганн Рейсбрук (1293–1381), Иоганн Таулер (1290–1361), Генрих Сузо (1300–1365)] настойчиво искали внутренние критерии оценки человеком своих собственных мыслей и поступков в его автономном самосознании, открыв интенциональность (нейтральность смысла). В XIII–XIV вв. Д. Скотт и У. Оккам разрабатывали теорию естественного (позитивного) разума, с помощью которого исследовалась эмпирическая реальность в рамках Божьей Воли, Которая неисповедимо действует на тварный мир и безвозмездно ниспосылает кающемуся христианину спасение, озаряя Мiр светом божественного Откровения. Эти положения легли в основу протестантизма. «Но там, где Аквинат отводил место рациональному познанию, приближающемуся к божественному таинству и способствовавшему большему теологическому пониманию, Оккам усматривал необходимость установить некий абсолютный предел». Д. Скотт и У. Оккам исходили из интуитивно схватываемых сознанием индивидуальных объектов на уровне нейтральности смысла, а не умопостигаемых универсалий как общих понятий, конструируемых ограниченным естественным разумом человека. Они категорически утверждали: «Не существует обязательной связи между свободно сотворенной Вселенной и человеческим желанием наделить мир рациональной умопостигаемостью». «Между эмпирическим и божественным не существует умопостигаемой для человека непрерывной связи». «Хотя интересы Оккама лежали в области скорее философии, нежели естественных наук, его отрицание заданных соответствий между человеческими представлениями и метафизической реальностью и его утверждение, гласившее, что всякое подлинное существование есть существование индивидуальное, позволили подойти к изучению физического мира с новыми мерками». Находясь в рамках зрелой схоластической традиции, номиналисты закладывали основы для научной революции Нового времени XVII – XVIII вв. «Преемник же Буридана Орем, в свой черед, представлял себе Вселенную похожую на гигантские механические часы, которые Бог соорудил и завел, а потом так и оставил». В одном из костелов на фресках был изображен Христос с циркулем. «В XIV веке Буриданом и Оремом были заложены основы для планетарной теории Земли, закона инерции, понятия ускорения, закона о движении с равномерным ускорением для свободно падающих тел, аналитической геометрии, устранения разграничений между земной и небесной механикой, а также теории о механистической вселенной, запущенной Богом – часовщиком» .
По Фоме Аквинскому в естественной сфере natura непосредственного вмешательства Бога в мир, как правило, не происходит, так как там действуют рациональные субстанциальные формы, имеющие автономную природу относительно Бога. Приведем два примера. Бог не осуществляет акт творения каждый раз, чтобы творить яблоки, так как субстанциальная форма яблони с этим справляется самостоятельно без Бога. Для того, чтобы человек решал математические задачи не обязательно вмешательство благодати Бога в этот процесс. Чем-то эти рассуждения напоминает деизм XVII–XVIII вв., где Бог вообще энергийно не вмешивается в свое творение. Из этого зернышка (прообраза деизма) зрелой схоластики при его последовательном развитии возник деизм. Каждый человек получает естественный разум в качестве дара Бога и самостоятельно его использует в своей мирской жизни. Развитие идеи условно благодатного Мiра как ментального продукта поздней схоластики через три столетия привело к возникновению обмирщенного Мiра, лишенного благодати. Естественный разум воплотил свою энергию в динамичное развитие городов, техники и естественных наук в XIII–XVIII вв.
Протестантизм, развивая рассудочность западного христианина, осуществлял эрозию солидаристского фундамента феодализма, подтачивая его сакральную иерархию. Им были радикально перетолкованы богословские категории католической схоластики, усилена эрозия их духовного трансцендентного смысла. Профессора богословия, создавшие протестантизм, редуцировали духовную реальность трансцендентной вещи, переплавив ее в мирское существование имманентной вещи. Протестантизм десакрализировал духовную реальность, перетолковал ее рассудочным образом, концентрируясь на благах, которые приносит мирская профессиональная деятельность человека, закладывая основы трудовой этики в хозяйствование протестантских общин. Рассудочный индивидуализм субъективной «судящей совести» протестанта предельно субъективировал онтологию западного христианства. Возникает идеал рукотворного продукта труда человека. В средневековых городах как центрах ремесла зародилась новоевропейская светская интуиция, что только созданное умом и руками человека является достоверным. Скептик Ф. Санкез (1550–1623) говорил: «Никто не может знать того, что не создано им самим». Марен Мерсенн (1588– 1648) друг Декарта, с которым он учился в иезуитском колледже в Ла-Флеш, утверждал: «Мы знаем действительные причины только тех вещей, которые мы можем создавать своими руками или своим умом».
Протестантизм в XVI в. углубили дуализм латинского богословия, завершив расширение зоны эмпирического безблагодатного мира, где естественная природа человека стала условием для формирования автономного субъекта познания. Протестантизм пытался разрешить проблему: как признать рыночную систему Мiра совместимой с состоянием тварной благодати. Вероучение протестантизма рассудочно освятило рыночную экономику и становящийся протобуржуазный строй жизни городов. Лютер считает, что материя не поддается освящению благодатью Бога, поэтому он утверждает, что вода в лохани у коровы и вода в крещенской купели одна и та же вода. Протестантизм изгнал энергию тварной благодати католицизма из материи, сделав тоже самое с душой человека, утверждая, что только вера в Бога, а не духовный труд по преодолению грехов в душе падшего человека спасет его. Протестантизм, начав процесс обездушивания материи и души, заменил энергию благодати натуральной (естественной) энергией природы и человеческого существа. В представлении светского человека стал возникать образ пассивной материи, пронизанной естественной энергией без субстанциальных форм Фомы Аквинского. В протестантской картине мира безблагодатная материя стала основой для представления природы как пассивного объекта, который подвергается активному конструированию автономным субъектом Нового времени. Декарт писал: «Под природой я отнюдь не подразумеваю какой-нибудь богини или какой-нибудь другой воображаемой силы, а пользуюсь этим словом для обозначения самой материи» .
Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3707/87

Образ монастыря в творчестве М.Ю. Лермонтова

Автор Юхнова И.С.

Монастыри всегда занимали особое место в духовной жизни России не только потому, что были местом святой отшельнической жизни, куда человек удалялся для того, чтобы служить высшей карающей и всепрощающей силе – Богу, но прежде всего потому, что они были центрами духовности (все русские искусства пошли из монастырей) и мощными интеллектуальными центрами, где создавались книги как для церковных надобностей, так и обращенные к мирянам, но побуждающие их жить по заветам Бога.

Герман Травников. Горицкий монастырь

Монахи были зачастую очень образованными людьми и несли свое знание в мир. Сошлюсь лишь на один пример, касающийся братии нижегородского Печерского монастыря. Летописи рассказывают об ученом монахе Павле Высоком, который «книжен был вельми и философ велик». Высокообразованным человеком и писателем был нижегородский епископ Дионисий, который неоднократно посещал иностранные государства. По его «благословению» и, вероятно, с его помощью монах Лаврентий создал в 1377 году древнейшую из дошедших до нас летописей – Лаврентьевскую.

Русский человек обретал себя в монастыре. В тяжелые, кризисные моменты своей жизни он зачастую уходил жить при монастыре, не помышляя при этом порывать со светской жизнью. Монастырская жизнь позволяла, уйдя от житейской суеты, найти в себе силы для духовного воскресения.

Традиционными были и паломничества по святым местам – в литературе был популярен особый род путевых заметок, в которых и рассказывалось о путешествиях к святыням. В первой половине XIX века были известны записки Д.В. Дашкова, О.И. Сенковского, А.Н. Муравьева, П.А. Вяземского.

Сохранились мемуарные свидетельства об аналогичных посещениях святых мест М.Ю. Лермонтовым. В биографии поэта зафиксировано два подобных события, которые художественно претворились в стихотворениях «Оставленная пустынь предо мною» и «Нищий» (1830). В них появляется образ храма, монастыря, который станет сквозным в лермонтовском творчестве.

Поэт изображает монастырь как некую духовную универсалию, так как здесь сходится земное и небесное, личность и некая надличная сила.

В произведениях поэта изображаются две разновидности монастыря: кавказский и русский. Конечно, навеяно это жизненными впечатлениями. Лермонтов хорошо знал Кавказ, бывал там и в детстве, и позже, «по казенной надобности». Многие рисунки поэта, сделанные на Кавказе, представляют собой пейзажные зарисовки, на которых изображен монастырь, церковь. Но в кавказских пейзажах монастырь не подавляет. Он не архитектурная, и скорее географическая доминанта, хотя и рукотворная. Он очень органично вписан в природу. Кавказский монастырь располагается между двумя горами, скрыт ими. Кавказский храм венчает собой горы, а потому устремлен в небо. Кавказский храм стоит особняком, всегда в уединении, поэтому он, как правило, безлюден, там слышны лишь одинокие шаги сторожа, служителя. Человек оказывается наедине с Богом, ближе к небу, потому он преображается, превращается в бесплотный дух, скорее это силуэт человека.

Русский монастырь расположен на равнине, маковки церквей, купола колоколен оказываются в этих условиях ярко выраженной пространственной доминантой. Монастырь виден издалека, он стягивает к себе людей. Русский монастырь – место, куда идут странники, паломники даже тогда, когда монастырь перестает действовать как обитель («Оставленная пустынь предо мною»). Поэтому на монастырском подворье в миниатюре предстает все людское сообщество с его социальной иерархией, суетностью и т.д. Монастырь у Лермонтова не меняет, преображает человека, но выявляет его сущность. Здесь, во время службы, беседы с Богом проступают его истинные черты.

Примечателен в этом отношении монастырь в незаконченном романе «Вадим». В нем четко разделены монахи (постоянные обитатели монастыря) и богомольцы. Лермонтов подчеркивает такую деталь: «Звонили к вечерне; монахи и служки ходили взад и вперед по каменным плитам, ведущим от кельи архимандрита в храм; длинные, черные мантии с шорохом обметали пыль вслед за ними: и они толкали богомольцев с таким важным видом, как будто это была их главная должность». Как видим, братия выказывает свое пренебрежение, презрение к толпе богомольцев.

Еще одна группа людей привязана к монастырю: вокруг него группируются «увечные и нищие», отвергнутые обществом люди, для которых обитель оказывается единственным пристанищем, не дающим умереть от голода. Но само сообщество маргиналов не знакомо с понятиями милосердия и сострадания. Это жестокий мир, где «спорили, бранились, делили медные деньги, которые звенели в больших посконных мешках…».

Быть нищим – своего рода промысел, передающийся по наследству. Встреча Вадима с безногим нищим как раз и показывает нам изнанку этого мира. Этим людям неведомо чувство сострадания, а свой порок, физический изъян они превращают в предмет торга. Это среда, где уважают порок, а не добродетель, где выживает жестокий и сильный. Именно такое положение в среде нищих и занимает Вадим. Этот герой и молится своеобразно: «…нищий стоял сложа руки и рассматривал дьявола, изображенного поблекшими красками на святых вратах, и внутренно сожалел об нем; он думал: «Если б я был черт, то не мучил бы людей, а презирал бы их; стоят ли они, чтоб их соблазнял изгнанник рая, соперник бога!.. другое дело человек; чтоб кончить презрением, он должен начать с ненависти!».

Монастырь у Лермонтова – место, где решается судьба. На монастырском подворье встречаются враги, и встреча эта ведет не к прощению, а противостоянию. Именно здесь Вадим увидел Палицына, и этот миг оказывается поворотным в судьбе героя и его сестры.

Монастырь у Лермонтова – место, где человек борется со своими страстями, проходит свое испытание сомнением, искушением («Демон», «Мцыри»).

Монастырь – знак памяти, поэтому часто Лермонтов изображает его разрушающимся, как бы уходящим в небытие. Монастырь – знак памяти еще и потому, что, убегая от мира, стремясь через монастырскую жизнь обрести забвение, «забыть» страдания, лермонтовский человек понимает, что забвение невозможно, что «ни вериги, ни клобук не облегчают наших мук».

Монастырь у Лермонтова – тюрьма и спасение одновременно. Первое значение реализуется в поэме «Мцыри», «Вадиме». В монастыре юным героям спасают жизнь, но сама жизнь теряет для них смысл, так как они лишены свободы выбора. Монастырь как место спасения, обретения себя осмыслен в поэме «Демон».

Провинциальный монастырь – место, где человеку является откровение, истинная сущность мира и отношений людей. Причем и в монастыре человек продолжает грешить, он не преображается. И здесь есть место кощунству, надругательству над слабым, увечным и беззащитным («Нищий», сцены в «Вадиме»). Именно поэтому мысль Лермонтова о разобщении людей, о глобальном одиночестве человека в мире, о подмене ценностей (добра злом, надежды отчаянием, милосердия насмешкой, любви враждой) приходит у ворот храма, в стенах монастыря.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3662/97/

Богоискательство в русской живописи XIX века

Автор: Лилия Ратнер
...Александр Иванов тоже отдал дань романтизму, что выразилось у него в стремлении к теме «вселенского масштаба». «Нужно выбирать сюжеты из жизни народа, выше которых не существовало в истории», – так он думал и писал. И художник, наделенный высшей честностью, которая дается истинной верой, такой сюжет нашел.

Тут необходимо заметить, что А. Иванов был новатором не столько в нахождении сюжета, сколько в отношении к главному Герою картины – Иисусу Христу. Тематика и круг сюжетов, характерные для академической живописи XVIII – начала XIX века определялись образами историческими и мифологическими. В их число входили и библейские сюжеты. Образ Христа чаще всего воспринимался в ряду других, так называемых «исторических» персонажей. Грамотному построению композиции, отточенности художественного мастерства уделялось больше внимания, чем самому смыслу произведения.

А. Иванов же, блестящий выпускник Академии Художеств, отнесся к сюжету как к самой важной вехе в жизни не только одного народа, но всего человечества. Такой выбор и такое к ней отношение поражает смелостью. С другой стороны, после XVIII века – века Просвещения, века откровенного атеизма, породившего неизменные иронию и скептицизм по отношению к вере и Церкви, исповедовавшего культ наслаждения, – переход к романтизму был естественен. Но зачеркнуть прошлое, забыть разрыв с Богом невозможно.

В.Г. Белинский писал: «…нам мало наслаждаться искусством, мы хотим знать, без знания для нас нет наслаждения». Эпоха, поддавшись искушению рационализмом, хочет «знать» и «понимать». Хочет поверить алгеброй гармонию, сохранив природу гармонии.

И в это сложное время, в середине XIX века, А. Иванов создает поистине ренессансную картину, которой отдает практически всю свою жизнь. Отдает ее величественной проповеди христианства, пытаясь познать то, что дается только верой. Этот подвижник и аскет создает произведение, которое, в отличие от «возвышающего обмана» брюлловской «Помпеи» было встречено современниками более чем холодно. Его блистательное мастерство, его удивительная честность, его жажда веры разбились о равнодушие зрителей. Сам А. Иванов ненадолго пережил свою картину. И только сейчас, мы, пережившие так много тяжелого, начинаем понимать тайну этого произведения, в котором есть откровения и о роли художника, и о его современниках, да и о нас, потомках.




Картина кажется композиционного простой. На первом плане толпа, по-разному принимающая Мессию. В глубине – Он сам. Попробуем прочесть эту композицию как текст, как Слово, написанное на языке народа, к которому Мессия пришел, т.е. справа налево. Так не принято рассматривать произведения искусства, но эта картина допускает исключение, т.к. в ней разорвать Слово и Образ невозможно, а европеец не может забыть, что «В начале было Слово».

Итак, справа толпа фарисеев, повернутых спиной к Иисусу. Их лица и позы демонстрируют неприятие и осуждение. Кажется, что группа эта оползает вниз, словно наткнувшись на незримую преграду. Она немного уплощена, расплющена, и выглядит цельным монолитом, выражающим суровое отторжение Мессии.

Расположившаяся на первом плане картины группа образует как бы архитектурный фриз, справа и слева замкнутый как колоннами, группами из двух человек (справа – мужчина и мальчик, слева – старик и мальчик). Обе пары повернуты к зрителю и глаза их устремлены на Иоанна Предтечу. На лицах робкая надежда. Сидящий на корточках раб – ключевая фигура композиции толпы. Тут все многозначно: поза, свет, озаряющий лицо, улыбка безоговорочной радости. Его взгляд прямо приводит нас к могучей, больше натуральной величины фигуре Иоанна Предтечи, как бы раскрывающему объятия навстречу Христу.

В левой руке Иоанна крест, правая указывает на Идущего, но по сути дела – на толпу фарисеев, обличая их неверие. Этот двойственный жест напоминает предсказание Предтечи о том, что за ним идет Тот, Чьи сандалии он не достоин развязать, и что потом из тюрьмы он пошлет учеников спросить: «Ты ли это, или ждать нам Другого?» Фигура Иоанна Богослова, следующего за Предтечей напоминает огненную птицу, распростершую крылья. Он, женственный и прекрасный, – сама любовь. Апостолы Андрей и Петр решительно устремляются к Идущему. Группа апостолов неожиданно завершается фигурой так называемого «сомневающегося», останавливающей это движение.

Необходимо сказать и о пейзаже, на фоне которого происходит действие. Природа тоже реагирует на чудо явления Мессии, а художник раскрывает нам смысл событий и через пейзаж. Действие происходит на берегу Иордана. Христос идет к толпе, как бы спускаясь с гор, подернутых любимой итальянскими живописцами голубоватой дымкой – «сфумато».

Небо над головой Иисуса, явно утреннее, рассветное, тогда как в левом верхнем углу картины оно, скорее, закатное. И не только разные времена дня изображены в картине, но и разные времена года. В группе деревьев слева сухая ветвь оливы похожа на вскинутую в прощальном жесте руку, к людям же и Самому Христу обращена другая, молодая ветка, полная жизни – как полно жизни Его Пришествие. Собственно, это не только времена года, это еще и духовное событие: старое уходит, новое нарождается.

Взгляды А. Иванова претерпели сложную эволюцию в процессе работы над холстом. Желание «знать» и «понимать» было свойственно Иванову, как истинному сыну своего времени, когда умами владели Шеллинг и Гегель, а сам художник зачитывался Штраусом. Но эта эволюция шла в определенную сторону: хотя некоторый рационализм в картине ощутим, но вопреки влиянию немецкой философии, христианская идея, философия истинная побеждает, и это видно в трактовке А. Ивановым пространства картины.

На этом, чрезвычайно важном в каждом произведении изобразительного искусства решении пространства, надо остановиться особо. Собственно, пространств в картине два. Очень тонко трактует тему двух пространств исследователь творчества А. Иванова – искусствовед М. Алленов. Он разделяет их на сложное, сплетенное в смысловое и эмоциональное целое пространство, где обитают люди; и другое, недосягаемое, где находится Мессия.

Оно (это второе пространство) существует отдельно, как бы неслиянно с первым. Между Мессией и остальной группой существует незримая преграда. Христос кажется парящим над головами толпы. Он нисходит к ним, а они могут только смотреть. Эти два пространства невозможно объединить. «Смысл этой магии в том, что, рассматривая изображение, мы из близкого сразу шагаем в далекое – природа встает, возникает, является сразу как далекий образ, остающийся за магической чертой недоступности… Фигура Христа кажется и близкой и далекой. Он «здесь» и «там» одновременно. Он «на пороге как бы двойного бытия» (Тютчев).

Далее Алленов пишет: «Расстояние, разделяющее зрителей «здесь» и Христа «там» невозможно мысленно измерить количеством шагов, пространство это поистине безмерно» (М. Алленов. Александр Иванов. – Москва: Трилистник, 1997).

Пророческое видение А. Иванова заключено в том, что эпоха хотела и не могла удержать живое чувство единения с Богом. Но Иванову удалось передать ощущение сакральности события, не прибегая к традиционным символам — нимбам, крыльям, свечению и пр.

По удивительно верному замечанию Виппера, «пространство картины является не местом действия, а временем пребывания». «Человечество на перепутье из физических сил в духовные», – так сам Иванов определил свое видение, и именно это – тема его картины. Сам А. Иванов считал, что утратил веру за 20 лет работы над холстом, но его «Библейские эскизы» говорят нам другое. Иванов потерял стереотипы веры XIX века, а на деле — он от них освободился.

Хочется остановиться еще на важном изображении, помещенном художником почти в центр группы людей – автопортрете, который Иванов расположил в тени фигуры Иоанна Предтечи. Одетый в европейское, а не в библейское платье, автор соединен в одну группу с Предтечей и Иоанном Богословом, составляет с ними своего рода триумвират. Это, во-первых, Предтеча, последний пророк Ветхого Завета, Креститель, призывающий к покаянию. Во-вторых, Иоанн Богослов, символизирующий радостное приятие Благой Вести, дух Нового Завета. И сам автор, «всевидящее око», воплощающий честность, напряженную мысль, вопрошание, символизирующий новое время.
Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3653/79/

Мироздание как вызов

Автор: Андрей Карпов

Анатолий Мущенко. Космос

Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это
новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Еккл 1:10

Мироздание предстоит человеку, и в этом отношении оно перестаёт быть просто вместилищем бытия или средой обитания, каковыми является для неживой природы и всевозможных проявлений жизни, сознанием не обладающих. Для человека, – существа, наделённого сознанием и способного мыслить, т.е. познавать мир умозрительно, с помощью инструментария ума, – мироздание ощущается словом, адресованным лично ему. Факт бытия мира слишком значителен, чтобы оставить его без внимания. Этот факт постоянно щекочет наш разум, побуждая к интеллектуальной работе. Мы слышим неизбывный шёпот, которым задаётся самый главный вопрос: что такое ты, человек? И нам нужно найти какой-нибудь подходящий ответ, чтобы, опираясь на него, идти дальше, строить свою жизнь тем или иным образом, а не стоять на краю пропасти безумия, в которую несложно упасть, оставшись без смысла существования.

Океан, состоящий из капель, велик.
Из песчинок слагается материк.
Твой приход и уход – не имеют значенья,
Просто муха в окно залетела на миг...

Так выразил своё ощущение мира персидский поэт Омар Хайям (1048-1123). Впрочем, это мы титулуем его прежде всего поэтом, а для своих современников он был учёным – математиком и астрономом. Он смотрел в небо и приходил к выводам, которым порою придавал стихотворную форму. Величие мира оказалось для него неподъёмной ношей; он попытался справиться с ней силой одного разума и, не чувствуя рядом с собой Бога, надорвался. Поэтому единственное, что Омар Хайям может посоветовать самому себе, – это наслаждаться жизнью, пока она ещё не закончилась. Вино и любовные утехи он противопоставляет страху неизбежной смерти.

Так как истина вечно уходит из рук –
Не пытайся понять непонятное, друг,
Чашу в руки бери, оставайся невеждой,
Нету смысла, поверь, в изученье наук!

В небо смотрели не только на Востоке, но и на Западе. Иммануил Кант (1724-1804) вполне ощущал этот беззвучный, но требовательный вопрос со стороны мироздания. Стоит привести цитату из его "Критики практического разума" (1788), содержащую известные слова, в развернутом виде, не сводя их к затасканному афоризму. Это самая настоящая поэзия от философии.

"Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее размышляю о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне. И то и другое мне нет надобности искать и только предполагать как нечто окутанное мраком или лежащее за пределами моего кругозора; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием своего существования. Первое начинается с того места, которое я занимаю во внешнем чувственно воспринимаемом мире, и в необозримую даль расширяет связь, в которой я нахожусь, с мирами над мирами и системами систем, в безграничном времени их периодического движения, их начала и продолжительности. Второй начинается с моей невидимой самости, с моей личности, и представляет меня в мире, который поистине бесконечен, но который ощущается только рассудком и с которым (а через него и со всеми видимыми мирами) я познаю себя не только в случайной связи, как там, а во всеобщей и необходимой связи. Первый взгляд на бесчисленное множество миров как бы уничтожает мое значение как животной твари, которая снова должна отдать планете (только точке во вселенной) ту материю, из которой она возникла, после того как эта материя короткое время неизвестно каким образом была наделена жизненной силой. Второй, напротив, бесконечно возвышает мою ценность как интеллигенции через мою личность, в которой моральный закон открывает мне жизнь, независимую от животной природы и даже от всего чувственно воспринимаемого мира, по крайней мере поскольку это можно видеть из целесообразности назначения моего существования через этот закон, которое не ограничено условиями и границами этой жизни, но идет в бесконечное."

Очевидно, что Кант так же подавлен величием мироздания, как и Хайям, но, видя в человеке этическое начало, философ распознаёт в нём загадку, равновеликую миру. Чаши весов выравниваются. Человек вырывается из-под гнёта космических величин – он получает право думать о своём особом назначении. Будучи в масштабах космоса не более, чем материальной точкой, человек –вовсе не песчинка; он находится на острие цели бытия, а не выполняет функцию декорации.

Это настроение – не есть достижение европейской мысли Нового времени, оно прослеживается далеко вглубь веков. Псалмопевец царь Давид восклицал:

"Когда увижу небеса – дела перстов Твоих, луну и звёзды, которые Ты утвердил, то что – человек, что Ты помнишь его, или сын человеческий, что посещаешь его? Чем-то малым Ты умалил его пред Ангелами, славою и честью увенчал его, и поставил его над делами рук Твоих, всё покорил под ноги его: овец и всех волов, а ещё и скот на полях, птиц небесных и рыб морских, всё проходящее стезями морскими." (Пс. 8:3-8)

В России величием звёздного неба восхищался современник Канта Михаил Васильевич Ломоносов (1711-1765). До сих пор популярны его строки:

Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.

Обычно цитирование этим двустишием и заканчивается. Между тем оно – часть довольно объемного произведения, которое называется "Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния" (1743). Сразу после наиболее известных двух строк следует строфа, в которой явственно звучит интонация подавленности масштабом Вселенной, господствующая у Хайяма и читающаяся у Канта.

Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкой прах,
В свирепом как перо огне,
Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!

Далее Ломоносов обращается к сонму мыслителей, мудрецам века сего, от которых требует ответа:

О вы, которых быстрый зрак
Пронзает в книгу вечных прав,
Которым малый вещи знак
Являет естества устав,
Вам путь известен всех планет;
Скажите, что нас так мятет?

Поводом для написания оды стало северное сияние, природа которого в то время ещё была неизвестной. Именно это незнание используется Ломоносовым, чтобы показать ограниченность человеческого познания. Сегодня северное сияние не является загадкой, однако принципиально ситуация не поменялась. Научная картина мира по-прежнему зияет лакунами. Поэтому финальный упрёк Ломоносова тем, кто считает, что мироздание может подчиниться рациональной способности человека, остаётся актуальным:

Сомнений полон ваш ответ
О том, что окрест ближних мест.
Скажите ж, коль пространен свет?
И что малейших дале звезд?
Несведом тварей вам конец?
Скажите ж, коль велик Творец?

Для Ломоносова очевидно, что мир не может быть познан до конца. Вопросы, которые он задаёт в последней строфе оды, – риторические. Предполагается, что наука должна здесь признать своё бессилие. Отсюда следует вывод о величии Бога, Который создал мир, несравнимо превосходящий любые возможности человека, в том числе и познавательные.

Впрочем, многие учёные с Ломоносовым не согласятся. Сложность мира они интерпретируют как естественную, а, значит, ничего в нём принципиально непознаваемого нет. Бог же в этом мировоззрении оказывается избыточной категорией. У всех на слуху высказывание Лапласа (1749-1827), французского математика и астронома: "Я в этой гипотезе (Бога) не нуждаюсь".

О ситуации, породившей эту фразу, рассказывают немного по-разному. Вот как её изложил шотландский математик Огастес де Морган в журнале «The Athenaeum» (1864, цит.  по книге К.В. Душенко "История знаменитых цитат"):

"Наполеон спросил:

– Господин Лаплас, я слышал, что вы написали большую книгу о системе мироздания и ни разу не упомянули о ее Творце.

Лаплас ответил:

– В этой гипотезе я не нуждался.

Наполеона это весьма позабавило, и он рассказал об этом ответе Лагранжу, знаменитому математику и астроному. Тот воскликнул:

– Ах, это прекрасная гипотеза; она очень многое объясняет!"

Впрочем, по-видимому, шутка Лапласа не столько повеселила Наполеона, сколько напрягла. Французский император от позиции своего учёного, которого весьма уважал, в данном вопросе был далёк. Английский астроном Уильям Гершель описал в дневнике свой, совместный с Лапласом, визит во дворец Наполеона (запись датирована 1802 годом). Поговорив о величии звёздного неба, Первый консул (Наполеон тогда носил этот титул) восхищённо воскликнул "И кто же создал всё это!", на что Лаплас ответил, что возникновение и поддержание в гармонии небесной механики вполне объяснимо с помощью цепи естественных причин. Как заметил Гершель, Наполеону это объяснение не понравилось.

Я думаю, что приведённого материала достаточно для следующего вывода. Мироздание нависает над человеком, побуждая своей громадностью соотнести его с собой и так определить своё место в мире. Для одних мир – Естественное Откровение, с помощью которого, наравне с Писанием, Бог открывает Себя человеку. Для других действие естественных законов на столь обширном пространстве становится поводом для исключения Бога из актуальной картины; место Бога занимает Природа.

Всё упирается в веру. У нас как-то принято считать, что сегодня верить сложнее: человечеством накоплен огромный массив естественно-научных данных, подтверждающих способность систем самого разного таксономического уровня существовать, обходясь без прямого божественного вмешательства. Мы много знаем и о малом, и о великом. Учёные моделируют поведение элементарных частиц и развитие объединяющей всё Вселенной. Горизонты раздвинулись в сотни, тысячи и даже миллионы раз, и во всём этом приобретённом знании о мироздании не прибавилось и на пядь места несомненного присутствия Божия.

Но на самом деле принципиально ничего не поменялось. Давайте по пунктам.

1. МИР СТРАШНО БОЛЬШОЙ.

Человек, скажем, Средних веков уверенно знал территорию, прилегающую к месту своего обитания. Если это был крестьянин, то известная ему область вряд ли простиралась дальше ближайшего города. О том, что лежит за её пределами, он знал в пересказах. Рассказывалось же разное: по мере того, как рассказчик уводил историю от места, где находились его слушатели, повествование обрастало слухами, потом само превращалось в слух, который постепенно приобретал мифологические черты и, наконец, выходило на край чистой мифологии, очерчивающий область абсолютно неизвестного.

Новое время сделало мир меньше, а сегодня мы живём в глобальной системе: современные технологии позволяют заглянуть чуть ли ни в любой уголок планеты в режиме реального времени.

Однако параллельно с субъективным уменьшением размеров Земли, человечество обретало всё новые объёмы космоса. Звёзды складывались в галактики, те – в метагалактики, наконец, заговорили о множественных Вселенных. Мы снова имеем страшно большой мир, но стоит помнить, что мы имели его всегда.

2. НЕВОЗМОЖНОСТЬ ДОСТИЖЕНИЯ ГРАНИЦЫ МИРА.

Современное человечество думает, что оно в общих чертах знает, как устроена Вселенная. Однако следует иметь в виду, что это – знание локального наблюдателя. Мы привязаны к одной точке пространства и, вооруженные телескопами и математикой, пытаемся судить об общих процессах. У нас нет возможности отправиться к интересному космическому объекту и изучить ситуацию там вблизи. Наше знание умозрительно, но это нам не мешает: мы вполне уверены в адекватности нашей картины мира.

Так было и прежде. Человек думал, что живёт на диске, а землетрясения объяснял шевелением слонов, поддерживающих этот диск. Модель плоского мира устраивала людей, пока она не противоречила известным им фактам. Если ты не путешествуешь, сложно заметить кривизну мира. И можно уверенно говорить о существовании края, полагая, что никому не хватит жизни, чтобы до него дойти.

Во все века человек был вынужден мириться с тем, что способен непосредственно изучить и освоить лишь ничтожную часть известного ему мира.

3. БЫТИЕ НА ПЕРИФЕРИИ.

Солнце – просто одна из бесчисленных звёзд.  Можно полагать, что существует множество звёздных систем, обладающих планетами земного класса. С точки зрения астрономии, мы лишены уникальности. Наше месторасположение в пространстве тоже не представляет собой ничего особенного. Мы находимся вовсе не в центре мира, и даже не в центре нашей галактики, скорее уж –на её окраине. И как житель предместья может взирать на цветущий огнями центр своего города как некий внешний объект, так и мы, выходя под ночное небо, видим свой космический "город" со стороны. Для того, чтобы понять, что наша планета тоже принадлежит к Млечному Пути, потребовалось длительное развитие науки.

По галактическим меркам мы – безнадёжные провинциалы. Но разве провинциализм для христианского сознания – какая-то новинка? Центром поздней античности, без сомнения, был Рим. Иерусалим был региональным и национальным центром. Но Господь родился не в Иерусалиме, а Вифлееме, жил же в Капернауме, за пределами Иудеи, а в Риме за время Своей земной жизни вообще не был ни разу.

distant view of Nazareth 1861

Уильям Холман Хант "Вид на Назарет", 1860-1861

Если заглянуть в историю ещё глубже, мы увидим, как евреи обретают землю обетованную (обещанную им Богом). Но это – вовсе не один из центров существующих цивилизаций. Израиль оказывается территорией, равноудалённой от Египта и Вавилона, имевших тогда наибольшее политическое и культурное значение, то есть по земным меркам – сугубой периферией.

Топологический фактор в христианском мироощущении никогда не имел существенного значения. Христианская святость обреталась в пустынях, в отдалении от жилых мест. Господь Сам подчёркивает это, говоря народу об Иоанне Крестителе: "что смотреть ходили вы в пустыню? трость ли, ветром колеблемую? Что же смотреть ходили вы? человека ли, одетого в мягкие одежды? Носящие мягкие одежды находятся в чертогах царских. Что же смотреть ходили вы? пророка? Да, говорю вам, и больше пророка. Ибо он тот, о котором написано: «се, Я посылаю Ангела Моего пред лицом Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою». Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его." (Мф 11:7-11). Царские чертоги должны остаться вне фокуса внимания, если тебя влекут истинные ценности. Привычные центр и периферия как бы меняются местами. "Многие же будут первые последними, и последние первыми" (Мф 19:30). Как говорит апостол Павел: "Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее" (1 Кор 1:27-28). Это необходимо, "чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом" (1 Кор 1:29). Иными словами, у человека не должно быть никакого "естественного" основания, чтобы считать себя значимым, иначе он будет уповать на себя или законы естества, а не на Бога. И мы, сегодняшние, обнаруживая, что наша планета находится в глухом углу громадного космоса, сталкиваемся с ещё одним проявлением этого правила.

Обширность и сложность мира будят в нашей душе чувства, издавна известные человечеству. Но порой может возникать иллюзия, что мир прост и понятен. Пусть его нельзя досконально обследовать, но этого и не требуется, – достаточно хорошей теории, и всё сущее можно будет разложить по полочкам – как то, что находится рядом, так и то, что пребывает неведомо где. В такие моменты человек чувствует себя властелином мира, пускай пока что потенциальным.

Обладание полнотой власти означает, что ты – сам себе господин и выше тебя никого нет. Владыкам не нужен Господь. Вера в способность разума понять и подчинить себе мир перечёркивает веру в Бога.

Атмосфера научного оптимизма, сложившаяся в результате стремительного развития наук, получившего имя научно-технической революции, стала благодатной почвой для распространения атеизма. Впервые в истории атеизм стал массовым явлением. И даже больше того: атеизм можно считать одним из базовых факторов, определяющих современное состояние массового сознания. Но этот эффект никак не связан с ростом числа известных человечеству фактов о мире. Факты говорят о том, что мир сложен. Атеистическая интенция питается не фактами, а претензиями комплекса научных теорий на полное объяснение мира, то есть научной гордыней.

Сегодня наивная уверенность, что вот-вот будет определена система уравнений, способная описать мир, в значительной степени уже утрачена. В мире оказалось куда больше загадок, чем представлялось учёным, впервые почувствовавшим эвристическую эффективность точных (или – как говорили раньше – положительных) наук. Юношеский задор науки проходит, а зрелость неизбежно приносит скептические интонации.  Мы снова возвращаемся в большой мир, в котором нами освоена и осмыслена только малая область. Зеркало рефлексии говорит, что корона властелина мироздания на голове человека выглядит глупо. И нам остаётся на выбор два настроения: быть подавленными огромностью мира (ощущать себя мухой, залетевшей в окно бытия, как Омар Хайям, или разумной плесенью, подобно Артуру Шопенгауэру*) или, по слову Ломоносова, восхищаться Божиим величеством. Каждый выбирает для себя.

*Артур Шопенгауэр (1788-1860), немецкий философ, использовал образ плесени, говоря о биосфере Земли, с которой «только впервые и приходит на сцену сознание», в своей поздней работе «Parerga und Paralipomena»

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3638/10/

Есть ли будущее у бумажных человечков?



Рут Валдез - Дежавю, 2018

Почему вера делает человека сильнее? 

Вера, по слову апостола Павла, есть уверенность в невидимом. Она расширяет наши горизонты, взламывает капсулу «здесь и сейчас», и мы открываем для себя трансцендентность. Главное же: вера выводит человека за границы смерти. Смерть перестаёт быть концом всего. Мой мир не исчезает вместе с моим последним дыханием. Меняется лишь качество бытия, способ соотношения меня и мира. А значит, те смыслы, которые меня вели по жизни, сохраняются и после моей смерти. Они не обнуляются. Смерть не способна их отменить. «Смерть! где твоё жало? ад! где твоя победа?»

Искренне верующий человек не боится смерти. Чем сильнее вера, тем меньше он боится. Поэтому он может смотреть смерти в глаза, рисковать собственной шкурой: целостность шкуры вовсе не главное. У верующего человека другие цели и приоритеты. И это делает его сильным. Он может больше вынести и большего добиться.

Стойкость и героизм русского народа, так удивлявшие рафинированных европейцев, были замешаны на вере. В картине русского мира всегда присутствовала трансцендентность, выход за край. Наш человек жил под высоким небом, с горизонтами, уводящими вдаль. Порою он был безалаберным, «безбашенным», пренебрегал опасностью и презирал выгоду, действовал нерасчетливо и нерационально. Но это всё потому, что мир, где от тебя требуется лишь выживать, казался ему тесным. Он знал, что человеческая логика ущербна, поскольку истина больше. Подлинно сущее не заключается в трёх или даже (с учётом времени) — в четырёх измерениях, Оно взирает на нас из вечности, и то, что мы здесь делаем или не делаем, те обстоятельства, которые нам даны, — это лишь экзамен, который мы должны сдать. Иной ценности у жизни нет; подлинность нашего бытия измеряется готовностью к смерти и встрече с вечностью.

И русский человек продирался сквозь обстоятельства, не выпуская вечности из виду. У него на крайний случай всегда был резервный ресурс — Бог за пазухой. Это не только и не просто крестик, напоминающий, что мы в одной связке с Богом; русский знал, что он мог позвать Бога в любой момент. Господь, Богородица, святые — близко, на расстоянии молитвы, которой, конечно, должно сопутствовать покаяние. В самой тяжёлой ситуации Господь укрепит и придёт на помощь, потому что не посылаются человеку испытания, которых он не в силах понести. И с Божьей помощью оказывается возможным то, что кажется невозможным по человеческому рассуждению. 

Русская история — это, на самом деле, история взаимоотношений с Богом. И трагедии, и победы определялись тем, насколько мы отошли от Его заповедей или следуем им. И ни стихийные бедствия, ни болезнь, ни война, какими бы ужасными они ни были, не могли погубить русский народ. Гибли люди, пресекались конкретные судьбы, но пока мы были с Богом, а Бог — с нами, смерть была на своём месте, выполняя роль кары для негодяев и неся избавление от страданий для праведников. Иногда Бог её отводил — по слёзной и неотступной молитве, и она оставляла свои жертвы.

Собственно, подобный круговорот жизни и смерти нормален. В мире, где есть грех и страдание, смерть неизбежна и необходима, она, как волк в лесу, выполняет санитарную функцию.

Но случилось действительно страшное. Люди потеряли Бога — Он выпал у нас из-за пазухи. Мы продолжаем считать себя православными. И действительно, разве для этого нет оснований? Стоят по России храмы, в них по-прежнему находятся мощи святых и святые иконы, проходят службы и возносятся молитвы. Народ причащается Христовых Таин. Всё по канону, всё благодатно. 

Но вмещается ли в нас благодать? Есть ли у нас для неё хоть какой-то объём? Мы стали плоскими, как бумага. Мы все развёрстаны в горизонтальной проекции — среди обстоятельств этого мира, и наша вера тоже стала мирским обстоятельством — некой особенностью национальной и личной культуры. Принято ходить в храм — мы и ходим, положено причащаться — мы исповедуемся и причащаемся. Быть христианином потихоньку свелось лишь к соблюдению порядка, заведённого в Церкви. Православная жизнь оказалась чисто земным устроением, трансцендентная составляющая затёрлась и потерялась. Потерялось чувство близкого присутствия Бога. Мы навыкли в нашей повседневности обходиться без Него.

И сразу же исчез этот всегдашний русский ресурс. Когда всё остальное закачивалось или выказывало слабину, ранее у русских оставался Бог, и этого уже было достаточно. А сегодня уповать на Бога как-то несовременно. Заученные нами молитвы содержат обращение «Господи!», но, произнося привычную формулу, мы ухитряемся не обращать внимания на её смысл. Бог есть Господь, то есть господин. Господин чего? Всего сущего, включая нас самих и обстоятельства нашей жизни. Устами мы это свидетельствуем, но действуем, исходя из совсем других соображений. Ещё то и дело говорим об уповании на Бога, но эти слова — просто риторическая фигура. Всерьёз же мы уповаем лишь на себя — на свои знания, человеческие установления и инициативы.

Нам кажется, что мы готовы встретить во всеоружии любой сюрприз бытия, но на поверку выходит, что такого замечательного оснащения недостаточно. Мир всегда оказывается превосходящим нашу способность контролировать ситуацию. И если горизонт реальности исчерпывается человеком, противостоящим стихиям мира, то шансов выстоять у человека не много. Налетающий ветер треплет бумажные фигурки. Человеку становится страшно. 

Ранее человек умел справляться со своим страхом. Теперь же вера во всемогущество науки подорвана, а доверия к Богу нет. И человечество меняет свою базовую реакцию на вызовы. Вместо того, чтобы встречать их грудью, принимая боль, лишения и потери как цену преодоления, оно старается уклониться, заранее минимизировав количество точек, где могут возникнуть проблемы. Это стремление гарантировать абсолютную защищённость мало того, что утопично по своей природе (попытки сбежать от проблем неизбежно порождают новые уязвимости), оно ещё и крайне мешает развитию. Желание уклониться от опасности легко перетекает в отказ от использования технологий, снижение активности, запрет на инициативу, замену реального взаимодействия виртуальными коммуникациями. 

У того, кто прячется, остаётся только один вариант будущего — прятаться и дальше. И чем дольше мы будем руководствоваться страхом, тем больше нам придётся бояться и глубже прятаться. Поэтому все сценарии развития сегодня можно пускать на растопку, нас ждёт период отката, если не угасания цивилизации.

Между камешком и мегалитом



На сайте Русской народной линии опубликован роман Павла Тихомирова «С камешком в башмаке». РНЛ – православный ресурс и Павел Тихомиров является помощником её главного редактора, поэтому имеет смысл разбирать роман прежде всего как образец православной художественной литературы.

По своему жанру «С камешком в башмаке» – классическая антиутопия. Но мы сегодня переживаем такое время, когда многое, что выглядело как антиутопия, становится элементом реальной жизни.  Интерес к роману подстёгивается ещё и тем, что в нём есть прямые отсылки к самым болезненным сегодняшним проявлениям «антиутопичности»: мир романа – это постковидный мир.  Подавляющее большинство антиутопий серьёзно промахнулись, не предусмотрев обоснование установления тотального контроля необходимостью борьбой с инфекциями.  Поэтому любопытно, как Павел Тихомиров конструирует вариант будущего с учётом уже свершившегося факта «борьбы с пандемией».

Надо сказать, что структура представленного постковидного мира выглядит достаточно убедительной. И политическая его организация, и показанные социальные практики (скучивание людей в агломерациях, охота за нарушителями масочного режима и т.п.) вполне узнаваемы. Всего лишь чуть-чуть усилий заинтересованных лиц, и мы действительно можем оказаться в этой реальности.

Но не само по себе описание будущего было целью автора. Все эти наброски широким мазком – не более чем фон, на котором развёртывается сюжет. Сюжетных линий в романе две. Первая – это действия группы сопротивления, созданной на территории бывшей России под крылом одной из силовых структур. Вторая – это иностранный проект по выращиванию клонов; клоны используются как запасные части для организмов своих хозяев – тех людей, что дали свой генетический материал для создания такого персонального живого «склада».

В романе линия с клонами подаётся как знак выхода на очередной виток инфернальности. Выращивание людей с единственной целью – получить здоровые и молодые органы для «ремонта» организма богачей, способных оплатить подобную роскошь, говорит о том, насколько сильно расчеловечился мир. И здоровые силы внутри отечественной силовой структуры, в которую оказываются инкорпорированы главные герои романа, видят борьбу с этим проектом корпорации «Мёбиус» в числе самых важных своих задач.

Есть и задача максимум – вообще прихлопнуть существующую систему. Но как это сделать, если система господствует и контролирует всё и вся? Нужна сила, превосходящая силы системы. И такую силу можно найти в прошлом. Основное внимание подпольщики уделяют таинственным мегалитам (древним сооружениям из гигантских каменных глыб), раскиданным по просторам планеты. Вероятно, это – допотопные (в буквальном смысле этого слова) энергетические установки. И если удастся их запустить… Впрочем, никто толком не знает, что тогда получится и как это сделать.

По ходу романа выясняется, что тему мегалитов нашей структуре подкинули люди из «Мёбиуса», чтобы потом публично высмеять. И таким образом обнулить тлеющее сопротивление. Что, впрочем, не отменяет реальное существование тайны мегалитов. Герои, вроде бы, остаются у разбитого корыта, – у них нет средства для борьбы с системой, нет больше цели, к которой надо стремиться… Но, – говорит нам автор, – самое важное ведь совсем другое. Погоня за тайной мегалитов позволила всем людям из этой группы не оказаться в числе тех, кто радостно едет в направлении преисподней. Они «отстали» от идущего туда поезда, поскольку вовремя удачно захромали, почувствовав камешек в башмаке. Так объясняется название романа. Не важно, что послужило таким камешком, – в данном случае это были мегалиты, – люди очнулись от дурмана внутрисистемного бытия и научились смотреть на мир по-другому. И теперь, уяснив это, они могут подкидывать камешки в башмаки других людей и сдёргивать тех с поезда, идущего в погибель.

Таков, по мысли автора, православный остаток, который должен остаться в сознании читателя. Персонажи, им созданные, отражают реально существующие психологические типы. Узнав себя в героях романа, люди задумаются о том, как они живут сейчас – насколько они погрязли в нашей ещё не пост-, но уже вполне ковидной повседневности, которая тоже, по большому счёту, ни что иное, как поезд, идущий в преисподнюю. И, глядишь, у каждого найдётся какой-нибудь камешек в башмаке.

Авторские чаяния, конечно, похвальные, однако, на мой взгляд, Павел Тихомиров крупно ошибается с тем, как воспринимается его роман. В первую очередь непонятно, на какую аудиторию он рассчитан. Вероятно, предполагается, что – на довольно широкую.

Непосредственных проекций Православия в романе крайне мало. Герои в лучшем случае вспоминают о молитве, но молитвенное делание в романе отсутствует. Нет внутренних диалогов с обращением к Богу, нет покаянного чувства, внешние диалоги героев могут касаться религии, но их внутренние монологи скудны на духовную борьбу и выдают крайне поверхностное отношение к вере. Монастыри показываются как место, куда можно по случаю зайти, – это даже не паломничество, а что-то типа духовного туризма. В Пасху герои куда-то перемещаются, у них не рождается мысли, что надо участвовать в пасхальной службе.

То есть автор явно не хочет «грузить» читателя православной спецификой. И, соответственно, ждёт, что роман будут читать далёкие от Православия люди. Которые найдут в этом романе нечто, что как-то их приблизит к спасению.

Но человека, воспитанного вне православной традиции, роман вряд ли заинтересует. В нём нет привычных компонентов популярного чтива: любовная линия подана крайне слабо, динамичная сцена, пожалуй, только одна – погоня патруля санитарной службы за главными героями, которые оказались, где не надо, без масок. Нет ни душещипательных выяснений отношений, ни ужасов. Никаких сильных эмоциональных встрясок. Мало интриги.

Вернее, интрига есть, но она – совсем особого рода. Это – постоянное возвращение героев к секретам мегалитических конструкций, интрига чисто интеллектуальная. Видно, что автор сам всерьёз увлечён этой темой. И именно она дала основной массив текста романа.

Наиболее интересен роман будет тем, кто окажется с автором на одной волне. Тем, кто интересуется всем странным, тем, что можно определить как историческую конспирологию. Эти люди будут вычитывать из романа лишь мысли о мегалитах, и вряд ли их положение по отношению к спасению в результате прочтения романа изменится в лучшую сторону.

А как же концепция «камешка в башмаке»? Тут я должен прямо сказать, что считаю её принципиально неверной. Есть только одна дорога к спасению, и тысячи дорог, идущих к бездне. Дьявол любит обманывать людей, подкидывая им ложные цели. И когда человек вдруг понимает, что шёл к ложной цели, дьявол заменяет её на другую, столь же неверную. Очень приятно думать, что ты опоздал на поезд в преисподнюю, потому что тебе подвернулся камешек, заставивший тебя захромать и выпасть из общего строя. Но для нежелающих шагать в общем строю у дьявола заготовлены нишевые и эксклюзивные варианты. Поэтому важно не то, что ты перестал делать, а что ты теперь делаешь. Если ты вместо молитвы и покаяния раньше не отрываясь смотрел «тоннели реальности» (аналог СМИ в романе), а теперь тратишь всё время на расследование тайны мегалитов, то ты просто пересел из одного поезда в другой. И мало верится, что фиаско мегалитического проекта в конце романа, подвигнет его героев обрести действительно православную жизнь. Ведь это не они ушли от темы, а тема от них. Они-то остались прежними.

Невозможно показать обращение человека от лжи к истине, не погружая читателя в общение с истиной. Если в романе нет православной доминанты, полных пригоршней православного духа, очень сложно убедить читателя в истинности православного выбора героя, и уж тем более – увлечь самим Православием. Необходимо присутствие в ткани повествования абсолютного добра, чтобы в его свете исключить присущую нам этическую запутанность.

Вот и у Павла Тихомирова есть моменты, когда зло и добро оказываются неразличимы.  Клоны, о которых говорилось выше, обладают личностным сознанием и душой. В какой-то момент они догадываются об обмане и понимают, что их только используют. Более того, будучи более духовными, нежели люди, они имеют возможность напрямую почувствовать Бога. И, чтобы навредить хозяевам «Мёбиуса» и сорвать весь проект, они отказываются есть, то есть убивают себя. С точки зрения внутренней этики романа – это правильный и героический поступок. В то же время мы знаем, что самоубийство – грех. Но, прочитав роман, возможно прийти к мысли, что в определённых условиях Бог может одобрить самоубийство – если ты этим срываешь планы врага.

Литература постоянно вмешивается в жизнь. Люди читают в книгах то, что сочиняют авторы, а потом поступают в соответствии с тем, что прочитали. И если прочтённое не имеет надёжного этического основания, последствия могут быть весьма печальными. Если в принципе существует индульгенция на самоубийство, то нетрудно подогнать интерпретацию действительности под вычитанную разрешительную формулу. Человек легко способен сконструировать образ врага и убедить себя, что нужно лишь умереть, – и враг будет повержен. 

Человек также легко может принять мысль, что поросшие мхом или занесённые песком мегалиты имеют реальное значение. Это ведь своего рода «металитература»: то, что ранее имело статус вымысла, «вычитывается» из реальности. Литературизация реальности привлекает внимание гораздо сильнее чистого вымысла. Как раз этот эффект используют СМИ, когда потчуют нас расследованиями загадок, криминальными историями и публичным обнажением личных отношений. Путь к мегалитам оказывается одной из довольно утоптанных дорожек прочь от духовной жизни.

Человеческая психика пластична, и это налагает огромную ответственность на тех, кто рискует писать художественные произведения. Писатель выдумывает и впускает в мир то, чего прежде не существовало. Теперь же оно становится фактом бытия, пускай лишь в виде текста. Но, будучи фактом, оно порождает множественные пересечения смыслов. Люди пользуются книгами, чтобы наполнить своё время, а вместе с ним – и свою душу. И если есть вероятность, что кто-то дальше по жизни пойдёт с какой-то сомнительной идеей, взятой из твоей книги, то лучше её не писать.

Эпоха Просвещения в контексте абсолютной мифологии А.Ф. Лосева

Автор: Соломеина Л. А. 
Можно начать с того, что Лосев отказывает деятелям Просвещения в какой бы то ни было глубине и оригинальности мысли, одаривая их более чем нелестными эпитетами: «под этим Просвещением кроется мелкое мещанское убожество, ужасающее вырожденство, бездарность и слепота сознания». И это важный момент, вызывающий столь резко-пренебрежительное отношение Лосева к Просвещению. Поверхностность, отсутствие глубины мысли, логики и анализа, отмечаемые многими критиками Просвещения, вызывают у Лосева особое неприятие. Просвещение обрезает личность до разума, понимаемого упрощенно, лишает реальности Бога, не делая, с точки зрения Лосева, никаких приращений. Немецкая же классическая философия, в лице «безбожников» Канта, Фихте, и «гениальнейшего философа мифологии» Шеллинга возвращает «утерянную со времени Средних веков» полноту субъекту и мифу, в тоже время углубляя самосознание личности. А это принципиально и очень ценно для Лосева. Именно на этом пути происходит рождение личности. Лосев убежден, что только дойдя до последних глубин отпадения от Бога, что неразрывно связано с самопознанием и индивидуализмом, человек способен осознать необходимость обратного движения – собирания себя в Боге. Только познав всю глубину индивидуалистического одиночества и разорванности, человек сможет осознать необходимость возвращения к Богу, дающему полноту цельной жизни и тогда он увидит, что тьмы не существует, что всё есть свет, что всё есть Бог. «… Христос говорит на кресте: «Боже мой, почто меня оставил?» А это было намерением Бога – довести человека до полного отпадения и оторванности его существа. Отпадения! Когда человек пройдёт через это – конец истории. Человека Бог проводит через этот предел, через это последнее отпадение, через полный мрак и ужас. И человек должен через всё пройти». С таким ощущением истории как трагедии у Лосева связано ощущение её как эсхатологии. Лосев видит ценность тех философских концепций и их авторов, которые углубили самосознание личности, пусть и уводя ее пока еще в сторону от Бога, но создавая условия для обратного движения. Поэтому безбожники – Кант, Фихте, Шеллинг, имеют для Лосева большую ценность нежели деятели Просвещения. Ничего в этом смысле не дало Просвещение, здесь, по Лосеву, одни потери, и никаких приращений – «XVIII век, эпоха подъема буржуазии, дал французских «философов» революции, которые оказываются пустыми салонными болтунами и верхоглядами, в сравнении с немецкими идеалистами…»
Полный текст доступен по ссылке: http://culturolog.ru/content/view/3598/68/