Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

Папа Римский как агент Нового мирового порядка (мнение католического архиепископа)

21 октября на Римском кинофестивале был показан фильм, в котором прозвучала реплика папы Франциска о том, что гомосексуалисты имеют право быть в союзе (слово, которым обычно заменяют "семью", говоря о гомосексуалистах). Подобная благожелательность к тем, кто, согласно христианскому учению, является грешниками, всколыхнула весь христианский мир и возмутила прежде всего католиков (православные не очень-то удивились, допуская, что со стороны Святого Престола возможны любые сюрпризы).

Мы публикуем материал одного из католических архиепископов. Карло Мария Вигано, бывший некогда папским нунцием в США, считает, что что не нужно быть богословом или моральным экспертом, чтобы понять, что высказывания папы в поддержку ЛГБТ являются инородными, и обвиняет понтифика в том, что тот встал на сторону врагов христианства, способствуя установлению Нового мирового порядка.

Текст Вигано на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3975/20/

Ответственность за ближних перед Богом

прот. Думитру Станилоэ



1. Среди человеческих субъектов не существует ни одного, позиция которого была бы постоянно главной. Каждый человек выступает поочередно в роли зовущего и того, кого зовут, просящего ответа и дающего ответ. Каждый человек несет ответственность друг за друга. Однако в отношениях между Богом и человеком только человек несет ответственность и не бывает в роли того, кто требует от Бога ответа, ответственности, в случае необходимости. Может быть, в этом смысле св. Максим исповедник и говорит, что Бог находится вне каких-либо отношений. Безусловно, человек порой просит от Бога ответа, однако в этом ответе Бог остается свободным и независимым. Он не несет ответственности перед человеком: «а ты кто, человек, что споришь с Богом? изделие скажет ли сделавшему его: “зачем ты меня так сделал?”» (Рим. 9:20).

В отношениях с Богом человек позиционируется исключительно как ответчик и, следовательно, как слушатель. Бог призывает человека к исполнению определенных обязательств, а человек слушает и отвечает. Однако это означает, что человек чувствует в слове Божьем значительно большую силу, нежели в слове ближнего своего. Это также означает, что человек чувствует необходимость отвечать или разговаривать, отвечая, с «неким голосом», который не может не быть услышан. Его роль в диалоге с Богом — это непреодолимое моральное ограничение. Вот почему роль Бога в данном диалоге имеет четкое и безусловное влияние. Поэтому священное Писание считает духовно мертвыми тех, кто не слышит слово Божие; также оно насмехается над идолами, которые не могут разговаривать или слышать зов человека (Втор 4:28). В общении с Богом, как субъектом, имеющим высшее духовное влияние в диалоге с человеком, приходит и чувство, что он слышит, что он слушает, так же, как и в диалоге между людьми слушание собеседника так же живо воспринимается говорящим участником общения, как и звуковой ответ ему (Пс 33:4, 6, 17; Пс 32:2; Пс 19:8; Пс 17:8; Пс 16:6 и др.). Священное Писание осуждает любое идолопоклонство или пантеизм, т. к. они предполагают отрицание диалога между Богом и человеком, божество считается безличным. В пантеистической концепции человек одинок, он не несет ответственности перед неким высшим субъектом.

В случае нашего ближнего мы понимаем, что он с нами разговаривает, т. к. слышим его слова в виде звуков. В случае Бога, чем интенсивней мы переживаем влияние Его обязательных требований в нашем сознании, тем больше мы узнаем, что Он говорит. В итоге, обязательная сила слова ближнего для нас является также и духовным опытом, опытом важности его, как духовной реальности: безусловной важности говорить с ним и отвечать ему, и не только для него, сколько для нас самих.

В некотором роде мы, христиане, переживаем чувство безусловной ответственности за ближнего своего. Однако мы не можем объяснить эту безусловную ответственность из приобретаемого эмпирического знания. И только из веры в вечную важность его и нашего существования мы можем объяснить эту безусловную ответственность. только вера в сознательное выполнение наших обязательств перед ним дает не проходящую радость, а вечное счастье его и наше, и может объяснить безусловную силу, с помощью которой нам внушается обязанность данного исполнения. Подобную ответственность мы чувствуем перед принятием логического обоснования такой веры; или она пережита людьми, которые не испытывают потребности в получении исчерпывающего обоснования. Это значит, что переживание данной безусловной ответственности перед нашими ближними является всеянной в наше существо, и наставляет нас куда бóльшая сила, чем логическая аргументация. Мы созданы с подобной ответственностью и постоянно находимся под ее безусловным давлением. а она есть не более, чем необходимая нам вибрация, возражение, навязанное нашей сущностью на абсолютно авторитетное «слово», которое порождает в нас «ответ» на него. Мы находимся и держимся в отношении с тем, кто нас возрождает своим абсолютным авторитетом, но в рамках этого отношения мы должны с абсолютной сознательностью выполнять все, что он просит сделать для совершенствования нас и наших ближних.

Как уже говорилось, мы адресуем свой зов, просьбу, прошение нашему ближнему, к которым он как бы побуждает нас, а он нам отвечает, побуждаемый нами самими. Мы уже отмечали существование в нас притяжения к другому, если рассматривать нас как говорящие существа. однако наступил момент дополнить, что мы обращаемся к другому, чтобы он нам ответил на наш вопрос, чтобы он сам прошел путь собственного совершенствования с нами и путь преобразования реальности, потому как мы направлены на это обращением Господа, как нашей движущей силы и высшего авторитета. Господь нами движет, чтобы мы ему ответили, и просили других ответить ему вместе с нами. Господь заставляет моего ближнего ответить ему и просит меня ответить ближнему моему и через него Господу, всем своим существом и всем, что могу сделать для улучшения моих отношений с ним в рамках космоса, в пределах которого мы находимся.

Каин чувствует, что Господь возложил на него ответственность за своего убитого брата и поэтому пытается избавиться от нее перед самим Господом; он возмущен тем, что на него возложили эту ответственность, что с него спрашивают за неисполнение обязательств: «разве я сторож брату моему?», — отвечает каин на вопрос Бога: «Где Авель, брат твой?» (Быт 4:9). далее в книге Бытия говорится: «и пошел Каин от лица Господня» (Быт 4:16). Отказ от общения с Господом ведет к выходу из прямой связи с Господом, или, скорее, к желанию выйти, т. к. полностью выйти никогда нельзя. он также отвергает общение и со своими ближними. ответственность христианина перед ближними, ответ на их зов исходят из обязательств отвечать на обращение Господа. Тот, кто отказывается разговаривать с Богом в период земной жизни, предстанет перед судом Божьим в будущей жизни. «Каждый из нас за себя даст отчет Богу», — говорит святой апостол Павел (Рим 14:12). Ответит, правда, и за своих ближних, за которых не хотел отвечать в этой жизни, желая избежать и ответственности перед Богом.

Православные верующие молятся каждый раз во время божественной литургии о «добром ответе на страшном суде христовом». Но слово Божье действует как суд над верующим еще в период его земной жизни путем упреков его совести. Живой, драматичный и плодотворный диалог между Богом и человеком имеет место во всей жизни верующего, это — его заповеди, равно как и острое чувство долга, требующее их выполнения: «слово Божие живо и действенно … и судит помышления и намерения сердечные» (Евр 4:12).

Верующий, который ведет этот драматический и захватывающий диалог, сотворен Господом ответственным за своих ближних. тем самым верующие диалогически тесно связаны с Господом. один обладает силой и чувствует стремление естественного преобразования, а другой чувствует это влияние и обладает силой для естественного ответа, потому что оба находятся в диалогическом отношении с Богом, т. к. каждый чутко воспринимает исцеляющее слово Божие. христиане являются существами разговаривающими, или воистину обращающимися и отвечающими, т. к. с ними говорит Бог и в них концентрируется вся сила восприимчивости к слову Божьему, они полностью чувствуют его, слушают и отвечают перед Богом. разговаривая друг с другом или обращаясь и отвечая друг другу, верующие отвечают перед Богом; если общаются без чувства ответственности, отвечают перед Богом в этом виде, а также, если общаются с чувством ответственности, отвечают Богу другим образом. Чем сильнее кто-то чувствует себя связанным с ближними, тем сильнее он связан диалогически с Богом, и наоборот.

Текст полностью на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3565/84/

Универсальные сюжеты и Библия

Автор: Андрей Карпов


Герард Доу Старая женщина, читающая Библию

1. ВНЕШНЕЕ СХОДСТВО

Современная европейская культура носит подчёркнуто светский характер. Атеизм политически более комфортен, поскольку избавляет от необходимости учитывать иные смыслы, помимо тех, что подсказывает политическая конъюнктура. Но исторически Европа связана с христианством, и эту связь нельзя просто отбросить. Христианство повлияло на формирование европейского культурного кода, и оно присутствует в массиве европейской культуры как генетический след. Игнорировать его невозможно, поэтому атеистическое сознание пытается объяснить всё, что относится к христианству, присоединяя факты христианской реальности к привычным рациональным моделям, не допускающим существования духовного плана бытия. Небесное интерпретируется как земное.

Подобное отношение распространяется и на Библию. Библия объединила корпус священных для христиан текстов и в качестве такового являлась для многих поколений европейцев системой координат, в которой протекала обыденная жизнь, происходило движение мысли, находило вдохновение творчество. Это – исторический факт, от которого не уйти. Атеистическое сознание с этим не спорит, но отказывается считать Священное Писание боговдохновенным. Предполагается, что Библия создавалась людьми, пусть даже и гениальными, но также, как и прочие книги – в соответствии с желаниями, предпочтениями и представлениями авторов, и книги, составившие Библию, отражают то, что находилось у людей в головах – верования, заблуждения, стереотипы, существовавшую тогда культурную практику.

По этой логике, будучи аккумулятором общего культурного содержания, Библия должна включать истории, строящиеся на основании универсальных сюжетных типов. Иными словами, принципиальной разницы между художественной литературой и библейским повествованием не существует. Поскольку универсальные сюжеты являются культурными архетипами, они неизбежно проявятся в тексте, отформатировав явно прослеживающуюся в Библии историческую фактуру в соответствии с ожиданием, заданным общекультурным стандартом.

И действительно, обнаружить в библейском тексте базовые сюжетные типы, на первый взгляд, не составляет труда. Вот блудный сын, покинув родительский дом, отправляется в дальнюю сторону, там переживает крах, приходит к пересмотру жизненных ценностей и возвращается домой к отцу (Лк 15:11-32). Это, вроде бы, сюжет "Туда и обратно".

Николай Лосев Блудный сын

Николай Лосев "Блудный сын", 1882

Елиезер по велению своего господина Авраама отправляется в некогда оставленное тем отечество за женой для его сына, Исаака (Быт 24). Решение задачи соответствует сюжету "Квест". Этот же сюжет можно увидеть в сорокалетнем путешествии еврейского народа в Землю Обетованную под водительством Моисея.

Черты сюжета "Из грязи в князи" проступают в истории пастушка Давида, ставшего впоследствии царём. Когда пророк Самуил пришёл по указанию Божию в Вифлеем, чтобы помазать елеем избранника Божия из числа сынов Иессея, Давид пас овец в поле. Отец и не думал представлять его Самуилу, и только когда семь старших сыновей Иессея были отвергнуты Богом, вспомнили о Давиде (1 Цар 16:4-13). Классическим вариантом сюжета "Одоление монстра" выглядит победа юного Давида над великаном-богатырём Голиафом.

В Библии много трагичных страниц. Недолжное поведение влечёт за собой возмездие. К "Трагедии" можно отнести пир Валтасара. Вавилонский царь Валтасар приказал разлить вино в священные сосуды, вывезенные его дедом Навуходоносором из разграбленного Иерусалимского храма. За такое святотатство Бог наказывает Валтасара. Из ниоткуда возникает рука, которая перстом пишет на стене знаки, которые никто не может прочесть. Валтасар призывает пророка Даниила, тот читает и истолковывает надпись: "вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин. Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел – ты взвешен на весах и найден очень лёгким; перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам". (Дан 5:25-28) Валтасар награждает Даниила, поскольку пребывает в страхе и хочет хоть как-то загладить свою вину. Но наказание неотвратимо. Отведя воду из Ефрата, мидяно-персидские войска царя Кира в эту же ночь берут Вавилон. Валтасар погибает.

При желании в Библии можно найти даже "Комедию". В этот сюжет, например, хорошо укладывается история женитьбы Иакова. Иаков, убегая от гнева своего брата Исава, прибывает в Харран, где живёт брат его матери Лаван. У колодезя он встречает дочь Лавана, прекрасную Рахиль и влюбляется в неё.  И когда Лаван, спустя месяц заводит разговор, о том, что Иакову, живущему в его доме и работающему на него, нужно положить какое-нибудь вознаграждение, Иаков просит в жёны Рахиль, предлагая отработать за неё в течение семи лет. Лаван соглашается, и когда семь лет проходят устраивает свадьбу. Однако ночью на брачное ложе к Иакову он отправляет не Рахиль, а свою старшую дочь Лию, которая не была красавицей и страдала близорукостью, а потому не могла надеяться на хорошего жениха. Обман вскрывается только утром. На возмущение Иакова Лаван отвечает, что у них есть обычай сначала выдавать замуж старшую дочь. От обещания отдать племяннику Рахиль он не отказывается, но за вторую жену ему придётся отработать ещё семь лет. Иакову приходится принять эти условия. (Быт 29:2-28)

Библия повествует об общении Бога с людьми, а Бог творит чудеса, и люди, к которым Он обращается, часто меняются. Поэтому в Библии легко найти истории на сюжет "Возрождение". Больные исцеляются, умершие воскресают, люди изменяют своё поведение. Гонитель христиан Савл, осиянный светом Христовым на пути в Дамаск, становится апостолом Павлом. Пророк Валаам, соблазнённый обещанием царя Моава Валака дать ему столько серебра и золота, сколько он скажет, если тот придёт и проклянёт израильтян, вразумляется чудом с заговорившей ослицей и вместо того, чтобы проклясть, трижды благословляет народ Израилев. (Чис 22-24)

Рембрандт Пророк Валаам и ослица

Рембрандт "Пророк Валаам и ослица", 1626

Сюжет "Бунт" можно увидеть в истории о Вавилонской башне (Быт. 11:1-9). Люди задумали построить башню, "высотою до небес", чтобы сделать "себе имя". Это - типичный мотив для данного сюжета: человек берётся переиначивать мир только на том основании, что ему этого хочется. Побуждения строителей башни одного духа, например, с мыслью Раскольникова, толкнувшей его на преступление: "Тварь ли я дрожащая или право имею…"[1].

И, конечно же, в Библии присутствует сюжет самопожертвования. Крестная жертва Христова является одной из ключевых точек новозаветного повествования.

Всё это так, и всё же при приложении типологии литературных сюжетов к библейским историям появляется вполне ощутимое чувство условности. Мы допускаем, что тут есть соответствие, а значит оно не возникает естественным образом. Требуется дополнительное усилие, чтобы вместить библейский рассказ в тот или иной сюжетный тип. Необходимость такого усилия обычно ускользает от нашего внимания, но, единожды её обнаружив, стоит разобраться, в чём тут дело.

2. ФУНДАМЕНТАЛЬНОЕ ОТЛИЧИЕ

Возьмём, к примеру, историю о том, как пастушок Давид стал царём, и сравним её с какой-нибудь сказкой на сюжет "Из грязи в князи". Емеля ловит в проруби щуку, а потом жалеет и отпускает её. Иван из "Конька-горбунка" объезживает чудесную кобылицу, повадившуюся резвиться на поле его отца. Здесь два важных момента. Во-первых, сказка находит своего героя случайно. Вместо Емели щуку мог выловить кто-то другой. Кобылица могла приглядеть себе другое поле. И даже история Золушки держится на случайностях. Не получи мачеха и её дочери королевское приглашение, стала бы Золушка так рваться на бал? А уедь она вовремя, без поспешного бегства, туфелька бы не слетела, и как бы потом искал её принц?

Получается, что большое значение имеет то, как именно поступает герой. И это второй важный момент. Золушка прекрасно танцевала, а могла бы глупо хихикать и наступать принцу на ноги. Вряд ли тогда он бросился бы за ней следом. Емеля мог не отпустить щуку, Иван – просто вспугнуть кобылицу, не пытаясь заставить её себя катать. Сказки бы не получилось; что ж, была бы другая сказка, с другими героями и иной фактурой.

Всё это неприменимо к истории царя Давида. Бог говорит Самуилу: "Наполни рог твой елеем и пойди; Я пошлю тебя к Иессею Вифлеемлянину, ибо между сыновьями его Я усмотрел Себе царя" (1 Цар 16:1). Давида выбирает Бог, перелом в судьбе пастушка не зависит ни от его личных действий, ни от случая.

Моисей ведёт евреев в Землю Обетованную. Формально это похоже на "Квест": происходят различные события, возникают трудности, которые надо преодолевать. Но, приглядевшись к истории исхода, можно увидеть, что достижение назначенного места – не самое главное. Сначала Бог даёт евреям Закон – заповеди. Целый год евреи стоят у горы Синай, который уходит на изготовление скинии (переносного храма), устроение священства и установления порядка богослужения. Затем наступает период воспитания народа; евреи должны были научиться верить (доверять) Богу. И вот, вроде бы, цель долгого пути достигнута, но посланные соглядатаи приносят весть не только о плодородии земли, обещанной им Богом, но и о том, что она заселена сильным народом, имеющим хорошо укреплённые города. Евреи пугаются, отказываются повиноваться Богу, им кажется, что лучше убить Моисея, толкающего их на верную гибель, и вернуться в Египет. Бог наказывает смертью разведчиков, вызвавших смуту, а тем, кто их послушал, отказывает в будущем на новой земле: они должны будут умереть в пустыне во время сорокалетнего скитания народа. (Чис 13-14). Истинная цель путешествия евреев, таким образом, состояла не в том, чтобы они достигли некой географической точки, а в том, чтобы они стали Божьим народом. Земля лишь прилагалась к этому статусу.

В Библии много рассказов о путешествиях. Но путешествие часто совершается по воле Божией, и в этом случае его итог предопределён, а обстоятельства часто складываются в зависимости от того, насколько строго человек, следует ведущей его Воле.

Показательна история пророка Ионы. Бог посылает его к жителям Ниневии возвестить гибель их города. Однако Иона, опасаясь, что милостивый Бог простит ниневитян, в результате чего его пророчество окажется ложным, пытается уклониться. Корабль, на котором он бежит, попадает в сильную бурю. Чтобы буря утихла, корабельщики по совету самого Ионы бросают того в море. Иону проглатывает кит, во чреве которого он находится три дня и три ночи. Иона молится Богу, обещая исполнить Его волю, и кит извергает его на сушу. Пророк идёт в Ниневию и объявляет её царю и её жителям, что через сорок дней город будет разрушен. Ниневитяне накладывают на себя сорокадневный пост, и Бог, видя, что они раскаялись, отводит от них наказание. (Ион 1-3).

Чрево кита – не то место, где надлежит быть человеку. Поэтому приключение Ионы часто ставят в параллель с фольклорными историями, в которых герой попадает в иную реальность. В такой интерпретации рассказ об Ионе становится вариантом сюжета "Туда и обратно".

Однако в классических историях на этот сюжет самое важное происходит как раз за пределами обыденности, в ином мире. Именно там герой совершает свои подвиги, устраняя угрозу или добывая сокровище. Иона тоже находит во чреве кита сокровище, но особого толка – он осознаёт, что нельзя отвергать волю Божью. Совершаемое героем за порогом обыденного мира, как правило, касается многих. То, что происходит с Иной, касается лишь его. Бог мог возвестить Свою волю ниневитянам и не прибегая к помощи Ионы. Бог не зависит ни от какого человека, зависимость тут обратная.

Похожий контекст обнаруживается и в притче о блудном сыне, которая ранее была ассоциирована с этим же типом сюжета.  В "далекой стороне" блудный сын не совершает никаких подвигов. Его поступки влияют лишь на обстоятельства его жизни и ни на что больше. Возвратившись к отцу, он заново обретает утраченное достоинство. Он явно приобретает, но что он может дать отцу, кроме самого себя?

Таким образом, от сюжета "Туда и обратно" мы переходим к "Возрождению". Но и тут библейские истории имеют свою специфику. Решения и поступки человека не всегда оказываются значимым фактором. Валтасар выслушивает обличающего его пророка Даниила и, хотя тот говорит обидные слова и возвещает беду, награждает его, как обещал, несмотря на то, что пророк сначала отказывается от награды, как бы освобождая царя от данного им обещания. То, что Валтасар не пользуется этой возможностью, не впадает в гнев, а принимает сказанное и возвеличивает пророка, можно интерпретировать как раскаяние. Но оно оказывается тщетным, Бог не принимает его и Вавилонское царство гибнет. (Дан 5)

Джон Мартин Пир Валтасара

Джон Мартин "Пир Валтасара", 1820

Аналогично евреи, испугавшиеся входить в землю, куда привёл их Бог, услышав, что в наказание за это им предстоит сорокалетнего блуждание по пустыне, меняют своё решение и теперь даже настаивают на вторжении. Это тоже можно считать раскаянием, но Бог не участвует в их предприятии, и они терпят поражение. (Чис 14:40-45)

Когда Бог являет своё могущество, сложно не склонить голову. Хотя бывает и так. Отправляя Моисея в Египет, Бог говорит ему: "смотри, все чудеса, которые Я поручил тебе, сделай пред лицем фараона, а Я ожесточу сердце его, и он не отпустит народа" (Исх 4:21). Фараон, конечно, пугается египетских казней, но Бог делает так, что беспредельная мощь Покровителя еврейского народа как бы остаётся скрытой от него. Она не вмещается в него до конца. И он продолжает думать, что имеет власть на собой и обоими народами – египетским и еврейским, и поступает в соответствии со своими глубинными намерениями.

Явное чудо может испугать человека, а может вразумить. Если человек внутренне меняется, Господь принимает его раскаяние. Если кроме страха иного мотива для перемены поведения нет, Бог не изменяет его судьбу. "Кого миловать, помилую, кого жалеть, пожалею" (Исх 33:19). Апостол Павел замечает: "Итак помилование зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего" (Рим 9:16). Бога нельзя принудить. Происходящее определяется только Его волей. И этим библейское повествование принципиально отличается от художественной литературы.

В художественной литературе действуют люди, главным действующим лицом Библии является Бог. Люди могут поступать по-разному – и должным образом, и недолжным; то, что они делают, может получаться, а может и нет; какие-то желания сбываются, планы исполняются, и наоборот – то, что казалось прочным, рассыпается, в расчёты вкрадывается ошибка, уверенность оборачивается тщетой. У Бога не так. Это человек зависит от ситуации, а Бог управляет происходящим.

Истории, в которых участвует Бог, не раздваиваются, в них нет альтернативных концовок. Когда Давид выходит против Голиафа, у того нет ни малейшего шанса. "Ты идешь против меня с мечом и копьем и щитом, – говорит Давид, – а я иду против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинств Израильских, которые ты поносил; ныне предаст тебя Господь в руку мою..." (1 Цар 17:45-46). Сюжет "Одоление монстра" строится на том, что победа монстра весьма реальна и только подвиг героя не даёт ей свершиться. Но Бога победить нельзя.

Когда мы имеем дело с любым литературным сюжетом, несложно представить себе альтернативное разрешение ситуации. Монстр может взять верх. Герой, попав в иную реальность, может погибнуть или застрять в ней навсегда ("Туда и обратно"). Он может не добраться до цели или не найти искомое ("Квест"), не оступиться и не пострадать ("Трагедия"), не попасть в глупую ситуацию или потом не выбраться из неё ("Комедия"). В присутствии Бога все эти альтернативы отсекаются; решающее значение имеет только одно, насколько человек вверяет себя Богу.

Трагический герой, как правило, вызывает сочувствие[2]. Мы бы хотели переменить его участь. Когда герой совершает нечто, приближающее его к гибели, мы сожалеем. Но к библейским персонажам подобное отношение неуместно. Бог долготерпит в ожидании покаяния каждого. Нечестивца ждёт гибель только в том случае, если он не способен искренне раскаяться и перемениться. Всякое возможное покаяние реализуется. Если Бог наказывает кого-то внезапной или страшной смертью, то это значит, что данный человек закоснел в грехе и уже никогда не раскается. Для сочувствия места не остаётся.

Сочувствие питается тем хорошим, что есть в человеке. Тебе сочувствуют, пока ты не растерял до конца крупицы добра. Если же добра не обнаруживается, то можно лишь пожалеть, что достояние, которым человек некогда обладал, полностью утрачено, но сочувствия он вызывать не будет.

Однако мы не видим, что творится в чужой душе. Поэтому действуем наугад и часто ошибаемся. Кого-то, кто просто оступился, мы неоправданно лишаем сочувствия, а иному закоренелому преступнику сочувствуем, несмотря на полное омертвение его души. Но Бог ошибаться не может. Поэтому Библия не знает сочувствия к тому, над кем совершается Божий суд. Нет сочувствия к фараону, преследующему еврейский народ, Валтасару, Ироду, Иуде. А без сочувствия не возникает и трагического эффекта. Какие бы страшные обстоятельства не постигали этих людей, мы не видим в их истории настоящей трагедии. Наказание, мера которого соответствует преступлению, трагедии не создаёт.

Не приходится и смеяться над сценами, которые, действуй в них только люди, следовало бы признать комическими. Иаков обманывает своего отца Исаака, в старости ослабевшего глазами, выдавая себя за брата Исава. Исав имел на теле много волос, поэтому мать, придумавшая этот обман, повязывает Иакову на руки и шею шкуры козлят и одевает его в одежду Исава. Хотя у Исаака и возникают сомнения, в конце концов он решает, что перед ним Исав, и благословляет Иакова как главу рода. (Быт 27:1-29)

Подобная история вполне могла бы выйти из-под пера Мольера или Бомарше, и зрители действия потешались бы над колебаниями отца, то ощупывающим шею сына, то обнюхивающим его одежду. Но вопрос состоял вовсе не в том, кто будет распоряжаться имуществом после смерти отца, а кто из сыновей станет наследником рода перед лицом Божьим. До сцены обмана была другая сцена, когда Исав согласился отдать своё первородство за чечевичную похлёбку. Иаков и в этой сцене небезупречен. Вместо того, чтобы накормить голодного брата, вернувшегося с охоты, он подначивает его на необдуманные слова и клятву. (Быт 25:29-34). Но ещё раньше их матери Ребекке было слово от Бога: «Два племени во чреве твоем, и два различных народа произойдут из утробы твоей; один народ сделается сильнее другого, и больший будет служить меньшему» (Быт 25:23). Бог совершает свой выбор: "Иакова Я возлюбил, а Исава возненавидел" (Рим 9:13). Несмотря на склонность действовать с помощью обмана, Иаков оказывается более надёжным в главном: он ценит близость к Богу, чтит клятвы, хранит веру. Исав же импульсивен и нетерпелив, а потому ненадёжен.

Бог использует действия людей, включая творимый ими обман, чтобы достичь Своей цели: создать особый, верный народ и, в конечном счёте, через него открыть всем людям путь к спасению. А обман возвращается к обманщику: Иаков оказывается сам обманутым своим дядей Лаваном. Вместо Рахили Иаков получает в жёны Лию. Но именно Лия приносит ему больше всего детей. Не обмани Лаван Иакова, не было бы и двенадцати колен Израиля.

Хендрик тер Брюгген Иаков упрекает Лавана

Хендрик тер Брюгген "Иаков упрекает Лавана", 1627

Воля Божия пронизывает происходящее, сшивая поступки людей, совершаемые с самой различной мотивацией, в цельное полотно, имеющее общий рисунок, заключающий Высший замысел. Игра случая исключается. То, что на поверхности выглядит как путаница, вписывается в логику событий и имеет глубокий смысл. Библейский текст раскрывает нам этот смысл и поэтому не оставляет места для смеха: всё, что происходит, очень серьёзно.

Присутствие Бога, о котором говорит Библия, делает бытие человека осмысленным. Но этот смысл приходит извне, он не определяется самим человеком. Мы можем лишь принять его или отвергнуть. Находясь внутри библейской картины мира, мы не можем сочинить собственную великую цель, ради которой стоит опрокинуть мироустройство или пожертвовать жизнью. Устроением мира ведает Бог, а наши жизни изначально принадлежат Ему, и мы не имеем права распорядиться ими так, чтобы это разошлось с Его волей. Бунт отменяется, а самопожертвование из красивого жеста превращается в исполнение долга, из экстраординарного – в нечто предполагающееся.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3545/8/

Бунт

 Автор: Андрей Карпов

Есть и ещё один сюжет, о котором обязательно надо сказать. Он объединяет истории, стержнем которых является бунт. Герой бросает вызов тому, что по определению больше и сильнее его. В первом приближении кажется, что данный сюжетный ход можно считать вариантом "Борьбы с монстром", однако между этими сюжетами есть принципиальное различие. Появление монстра нарушает базовое, правильное положение вещей. Устранить монстра значит восстановить пошатнувшийся миропорядок. Истории о бунте начинаются с того, что существующий порядок объявляется недолжным, ошибочным, требующим изменения. "Одоление монстра" – это классический, традиционный сюжет, "Бунт" – сюжет достаточно поздний, начавший набирать популярность начиная с  романтизма. В более раннюю эпоху бунт не играет самостоятельной роли, выступая фактурным материалом, позволяющим рассказать ещё несколько трагичных историй.

Самая известная в истории культуры и до сих пор популярная новелла о бунте – это миф о Прометее. Когда решался вопрос, какая часть жертвенного животного должна доставаться богам, а какая оставаться людям, Прометей отделил кости и мясо. Мясо он прикрыл шкурой и дурнопахнущим желудком, а кости – жиром. Жирная пища в древние и не очень благополучные времена была знаком достатка. Зевс выбрал жир, а, следовательно, и кости, но на людей обиделся и лишил их огня. Прометей украл огонь на Олимпе и принёс его людям. За это Зевс наказал Прометея, приказав приковать его к скале в Кавказских горах. Будучи бессмертным, Прометей не мог умереть, но мог страдать. К нему прилетал орёл и клевал его печень, которая потом опять отрастала. Греки видели в Прометее радетеля за интересы людей. В классическом тексте на эту тему – трагедии "Прометей прикованный", автором которой считается Эсхил[10], устами Власти (персонаж трагедии) даётся такое обоснование назначенному Прометею наказанию:

За вину свою

Пускай теперь с богами рассчитается,

Чтоб наконец признал главенство Зевсово

И чтоб зарекся дерзостно людей любить.

Трагедия заканчивается тем, что несмирившийся и не пошедший на соглашение с Зевсом Прометей, как ему и было обещано посланником Зевса Гермесом, проваливается под землю, в Тартар. Таким образом, основной посыл эсхиловского произведения может быть сведён к мысли, что судьба того, кто будет защищать интересы людей в ущерб богам, трагична и незавидна. Но миф не может остановиться в этой печальной точке – ведь человеку нужна надежда, и история Прометея заканчивается благополучно: он раскрывает Зевсу, откуда тому может грозить беда, и за это получает прощение. За "Прометеем прикованным" следует "Освобождённый Прометей".

Однако от текста "Освобождённого Прометея" до нас дошли лишь отрывки. Это говорит о том, что история примирения, хотя и обязательная по логике мифа, всё же недостаточно интересна: историю трагического противостояния заступника людей и верховной власти читали больше.

В представлении древних греков Прометей был героем, то есть особенным, личностью, заслуживающей, чтобы о ней слагали тексты. С приближением к нашей эпохе фигура Прометея превращается в символ. Джордж Байрон, возможно, первым интерпретировал Прометея как программу, реализация которой является задачей человека как такового, иными словами – каждого, если он стремится соответствовать романтическому идеалу человека:

Разрушил Рок твои мечты,

Но в том, что не смирился ты, –

Пример для всех людских сердец;

В том, чем была твоя свобода,

Сокрыт величья образец

Для человеческого рода! ("Прометей", 1816. Перевод В. Луговского)

Подобное восприятие превращает бунт в ключевой момент повествования о Прометее.

С этого времени бунт становится самостоятельным сюжетом. Обращаясь к старым историям, его стали находить там, где изначально никакого бунта и не было.

Например, в современной культуре Икар предстаёт человеком, бросившим вызов небу. Небо иногда интерпретируется в физическом смысле – как пространство или безразличные к человеку законы природы, и тогда фигура Икара становится символом мечты о покорении мира. Икар в нашем представлении – это исследователь или естествоиспытатель, пытающийся, рискуя жизнью, раздвинуть границы известного и возможного. Иногда  небо, убившее Икара, мыслится как нечто социальное. Это – власть, существующий порядок, которому отважный бунтарь бросил вызов, за что и поплатился.

Илья Глазунов Русский Икар

Илья Глазунов "Русский Икар", 1964

Но аутентичный миф о Икаре – это трагедия. Дедал со своим сыном Икаром бегут с Крита, от царя Миноса, которому Дедал строил лабиринт. Царь не хочет отпускать мастера, и покинуть остров нормальным образом они не могут. Дедал мастерит себе и сыну крылья, но Икар, почувствовав свободу полёта, забывает о предостережении отца и поднимается слишком близко к солнцу. Солнечный жар растапливает воск, скрепляющий крылья, они разваливаются, Икар падает в море и гибнет. Вызова тут не больше, чем в сказке про Петушка, забывшем о наставлениях своих приятелей – Кота и Дрозда – и высунувшимся в окошко, где и был схвачен Лисой. История Икара – это повествование о неразумной небрежности и следующей за ней неизбежной расплате. Что не мешает её сегодня подавать как вариант сюжета о бунте.

Тем же путём идёт Альбер Камю, подгоняя под образец бунтаря фигуру Сизифа. В греческой мифологии Сизиф был обманщиком и отъявленным себялюбцем. Он грабил смертных и обманывал богов, руководствуясь исключительно своекорыстными интересами. Известна история о том, как он пытался уклониться от смерти. Бога смерти Танатоса, пришедшего исторгнуть его душу, по приказу Сизифа заковали в цепи, после чего люди прекратили умирать. Но и когда эта авантюра провалилась, и душа Сизифа всё же попадает в царство мёртвых, оказывается, что Сизиф подготовил себе лазейку. По наущению Сизифа его жена отказывается его хоронить, и Сизиф убеждает владыку подземного царства отпустить его, якобы для того, чтобы наказать жену и убедить её совершить все положенные обряды. Вернувшись на землю он, конечно, просто продолжает наслаждаться жизнью. За подобное поведение Сизиф получает особое посмертное наказание: он должен вскатывать на вершину горы тяжёлый камень, который  всё время срывается и скатывается обратно к её подножию.

Камю в "Мифе о Сизифе"[11] превращает хитреца и себялюбца в революционера, восставшего против существующего миропорядка. Он лепит из него героя абсурда. Бунтующий человек (таково название ещё одной книги[12] Камю) отказывается признавать существующую систему смыслов, и потому его действия в этой системе выглядят бессмысленными. Абсурдный герой поступает неким образом, несмотря ни на что. Пусть попытка заведомо обречена на провал, а героя ждут страдания, – всё это имеет мало значения на фоне того, что он творит свою судьбу своими руками. Сизиф, по Камю, должен быть счастлив: в его реальности нет никаких внешних сил, только он сам и камень; и он может пытаться снова и снова. "Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека", – замечает Камю.

Но, конечно, сама по себе возможность действия не вдохновляет, влечёт цель. Вершина должна быть определена. Обычно на вершину помещают самые светлые понятия – любовь, заботу о людях, искоренение несправедливости. Высокая цель оправдывает самоотдачу бунтующего человека. Но не всякая жертвенность есть бунт; необходимый признак бунта – вовсе не готовность на жертву. Бунт делает бунтом другое – упование на самоволие. Бунтарь считает, что у него хватит и силы, и разума повернуть мир, нужным для достижения цели образом. Его не удовлетворяет самоотдача в условиях, заданных существующими правилами, он хочет переменить правила, и именно ради этого идёт на жертвы.

Опыт революционной эпохи позволил накопить достаточное количество историй о социальном бунте. Зная реальную механику революций, можно создавать самые разные художественные модели революционной ситуации; в этом ряду и "Приключения Чиполлино" Джанни Родари, и "Санькя" Захара Прилепина.

Но сюжет о бунте не обязательно замыкается на социальном протесте. Ярким примером разработки данного сюжета можно считать "Мцыри" М.Ю. Лермонтова. Герой поэмы бросает вызов судьбе, которую для него выбрали другие люди, и погибает.  Формально перед нами трагедия. Однако свою жизнь Мцыри завершает на психологическом подъёме – он считает свой побег правильным действием, и если бы время можно было бы отмотать назад, он снова бы поступил также.

Здесь мы видим ключевой момент, различающий сюжеты бунта и трагедии. Трагедия говорит об ошибках, преступлениях и следующей за ними расплате; она о том, что изначально неправильно. Трагедия учит нас методом "от противного", обращая наше внимание на то, чего следует избегать, что необходимо исключить из жизни. Истории о бунте подают нам нарушение правил как подвиг, как нечто правильное, оправданное и должное.

Бунт, однако, претендует на большее. Он стремится проникнуть в обыденное сознание, инспирировав негативное отношение к любой стабильности, любому устоявшемуся порядку вещей. Бунт учит, что человеку нельзя принимать жизнь такой, какая она есть. Это пресно; надо обязательно испытывать свою судьбу. Лермонтова тема взаимоотношения человека и его судьбы явно интересовала. В "Герое нашего времени" он уделяет ей целую новеллу.  "Фаталист", по существу, – это умозрительное исследование склонности человека испытывать судьбу. За этой склонностью стоит тяготение к бунту в чистом виде: человек восстаёт не против чего-то конкретного, а против данности бытия.

История героев "Мастера и Маргариты" Михаила Булгакова начинается именно с несогласия с данностью бытия. Их притягивает к друг другу в том числе и потому, что они оба отталкивают от себя свой прежний мир. И совершенно закономерно рядом с ними появляется дьявол: любой бунт против судьбы может быть интерпретирован как бунт против Бога, ведь обстоятельства жизни нам посылает Бог.

Богоборчество – естественный итог сюжета о бунте. Оно может проявляться в попытках исказить образ Бога, придать Ему несвойственные черты, такие как, например, слабость, страстность, злокозненность, в желании пересказать библейскую историю на свой лад, изменив акценты и мотивации персонажей. Создаются произведения, пытающиеся оправдать дьявола, Каина, Иуду.

Другой вариант реализации богоборчества – элиминация Бога. Бог вытесняется из мироздания. Человек пытается присвоить себе божественный функционал. Он мыслится всё более приближающимся к всемогуществу.  Этот мотив присутствует, пожалуй, в большинстве произведений жанра научной фантастики. В качестве одной из наиболее последовательных в этом отношении вещей можно назвать "За миллиард лет до конца света" братьев Стругацких. Вселенная, в которой нет места Богу, стремится к гомеостазу, а потому генерирует явления, с помощью которых препятствует развитию человечества, нарушающего существующее равновесие. Но человек не сдаётся; он будет провоцировать систему гомеостаза снова и снова, потихоньку становясь всё сильнее,  с тем чтобы когда-нибудь покорить всю Вселенную.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3520/8/

Благословенные богоборцы

Автор: Михаил Хворостов
Обратимся к текстам Ветхого и Нового Завета, и в первую очередь к книге Иова.

Рассказанная в книге история начинается с того, что к Господу приходят Сыны Божии, посреди которых есть сатана. Сатана предлагает Богу испытать праведного Иова, почти безупречного и безгрешного в своем образе жизни. Бог дает сатане такое право, и на Иова обрушиваются несчастья – гибнут все дети, уничтожается имущество, над ним смеются и его унижают нечестивцы, одолевают язвы, и даже во сне ему нет покоя от кошмаров. И вот к Иову приходят друзья, и пытаются его по-своему утешить – говорят о том, что Промысел Творца сокрыт от твари, что грешники рано или поздно получат воздаяние, а добродетельные и смиренные награду. Иов же произносит в ответ дерзостные речи, обращая их не столько к друзьям, сколько к самому Господу. Мученик молит о смерти, высказывает несогласие с тем, как устроено творение Божие (“Покойны шатры у грабителей и безопасны у раздражающих Бога, которые как бы Бога носят в руках своих” – Иов.12:6); и даже дерзает состязаться с Богом в правоте (“Но я к Вседержителю хотел бы говорить и желал бы состязаться с Богом” – Иов.13:3.; “О, если бы человек мог иметь состязание с Богом , как сын человеческий с ближним своим!” – Иов.16:21). Наконец сам Господь является к Иову и дает ему ответы, которых тот так чает. Однако гневом Всевышний преисполняется отнюдь не к дерзкому наглецу, желавшему с ним состязаться, а к его друзьям (“Горит гнев Мой на тебя и на двух друзей твоих за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов.” – Иов.42:7; “Итак возьмите себе семь тельцов и семь овнов и пойдите к рабу Моему Иову и принесите за себя жертву; и раб Мой Иов помолится за вас, ибо только лице его Я приму, дабы не отвергнуть вас за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб Мой Иов” – Иов.42:8)

Для Иова богоборчество было отчаянной попыткой богопознания. Ему претила роль твари, живущей одним лишь страхом и слепым почтением перед Творцом - он чаял близости и понимания с Создателем, совсем других отношений, нежели те, что предлагали ему принять его друзья. Поэтому в своих речах он ищет Любви и Милосердия Божьего, в то время как друзья обращаются к одному лишь страху, не взыскующему ни понимания, ни единения с божественным. Желание состязаться с Всевышним для Иова – это желание понять Всевышнего (“О, если бы я знал, где найти Его, и мог подойти к престолу Его!” – Иов.23:3).

Друзья же праведного мученика довольствуются своей отстраненностью и непониманием по отношению к Богу, ложным смирением. Являющийся в конце книги, юный Елиуй исступленно настаивает на недосягаемости и непостижимости Всевышнего и его Промысла. Исходя из такого отношения, неудивительно, что Бог не замечает его вовсе в разговоре с Иовом.

Сам спор Иова с друзьями также был одним из испытаний, суть которого праведник верно разгадал, обращаясь к друзьям (“А они ночь хотят превратить в день, свет приблизить к лицу тьмы” – Иов.17:12.; “Строго накажет Он вас, хотя вы и скрытно лицемерите” – Иов.13:10). Именно борьбы с собой, с попущенной Богом несправедливостью, ждал Господь от Иова, а вовсе не “теплохладного” благочестия.

“Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле”, - поняв Бога, Иов раскаивается и отрекается от дерзких речей. В ином случае его раскаяние было бы притворным и походило бы на то идолопоклонство перед непонятыми истинами, которое продемонстрировали его оппоненты в споре.

Иной пример благословенного противления Богу отражен в жизни патриарха Иакова. Еще до момента своего рождения, в утробе матери, он вступил в борьбу со своим старшим братом Исавом, тем самым бросая вызов божественному предопределению, по которому он родился младшим. Оспаривая старшинство Исава, он не побоялся противостоять и собственному отцу – Исааку.

Своеобразным апофеозом его богоборческого пути становится непосредственное столкновение с самим Богом, который вступает с ним в схватку во время ночного бдения. Их поединок длится до зари, пока всемогущий Господь, удовлетворенный его рвением, не признает в нем победителя. Иаков отпускает Бога, когда тот дарует ему благословение.

О том, что этот поединок не был иллюзией, пускай и божественного характера, а был реальной и опасной схваткой, говорит то, что Бог повредил бедро Иакова («…и, увидев, что не одолевает его, коснулся состава бедра его и повредил состав бедра у Иакова, когда он боролся с Ним.» Быт.32:25) и травма осталась с богоборцем - (“И взошло солнце, когда он проходил Пенуэл; и хромал он на бедро свое.» - Быт.32:31).

“Я видел Бога лицем к лицу, и сохранилась душа моя.” (Быт. 32:30) – дерзновение Иакова открыло ему возможность богопознания.

Богоборчество также демонстрирует фарисей Савл, будущий апостол Павел, непосредственно вовлеченный и участвующий в преследовании христиан: («…получив власть от первосвященников, я многих святых заключал в темницы, и, когда убивали их, я подавал на то голос» - Деян. 26:10)

Тем не менее, именно с ним Господь вступает в разговор: «Савл, Савл! что ты гонишь Меня?», а впоследствии, когда Савл раскаивается в былых деяниях и внемлет повелениям Бога, именует его “Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами и царями и сынами Израилевыми” (Деян. 9:15).
Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3519/84/

Паломнические реликвии. Святая Земля, Афон, Россия

С 11 августа по 2 октября 2020 г. в Центральном музее древнерусской культуры и искусства им. Андрея Рублева (Москва) пройдёт выставка «Паломнические реликвии. Святая Земля, Афон, Россия».

palom2.jpg
На выставке будут представлены художественные произведения, привозившиеся паломниками из святых мест. Это предметы личного благочестия, которыми особо дорожили и передавали в семье по наследству.
На Руси традиция паломничества зародилась вскоре после принятия христианства и стала особенно массовой в Новое время после отмены в 1861 году крепостного права. Из дальнего путешествия было принято привозить с собой паломнические реликвии.
На выставке через эти памятные предметы показана широкая география русского паломничества. Это Святая Земля, гора Афон, а также крупнейшие русские монастыри. Из Палестины и с Афона привозили предметы, где изображение было выполнено на местных природных материалах – камнях, спилах деревьев, перламутровых раковинах.
Многие представленные предметы имеют памятные надписи, рассказывающие об истории их бытования. Среди них подлинный шедевр выставки – созданная в Иерусалиме икона «Богоматерь Гликофилуса», принадлежавшая Елизавете Мазараки, родственнице кинорежиссера А.А. Тарковского.
palom1.jpgpalom3.jpgpalom4.jpgpalom5.jpg

Смерть и христианские ценности

Пьер Сесиль Пюви де Шаванн - Девушка и смерть, 1872

Людям свойственно умирать. Человек смертен, это означает, что рано или поздно каждый из нас встретится со своей смертью. Физиологически смерть противоестественна – с её наступлением человеческое естество предстаёт быть таковым, превращаясь в конгломерат органических и неорганических элементов. Однако с точки зрения социальной истории смерть – это некий предсказуемый и регулярный фактор, и потому нормальна. Иначе говоря, смерть – это своего рода культурная норма.

И в то же время смерть в культуре редко когда выходит на первый план. На ней не принято концентрировать внимание. Она сокровенна. Знание о смерти – это, так сказать, общеизвестная тайна. Психологически это понятно: не хочется лишний раз вспоминать о пределе своей земной жизни.

Однако и полностью забывать о смерти опасно. Факт смерти расширяет семантический горизонт человека, заставляя противопоставлять обыденному бытию иное, трансцендентное измерение. Смерть опрокидывает земные ценности. Власть, богатство, возможность жить в своё удовольствие – всё это обращается в ничто, стоит лишь нам умереть. И потому мы начинаем задумываться о ценности того, что не замыкается лично на нас. Наша смертность образует основание нашей этики. Полностью элиминировав смерть из сознания, мы получим этическую катастрофу.

Течение жизни неуклонно приближает нас к смерти, и однажды мы вступаем в такой возраст, когда с каждым прожитым годом вероятность нашей смерти увеличивается. Когда человек осознаёт это, он может реагировать по-разному: кто-то начинает прятаться от смерти и всяческим образом пытается её отодвинуть, а кто-то принимает реальность своей скорой кончины и начинает готовиться к ней. Первая стратегия обречена на поражение, а вторая может принести много пользы.

Готовность человека к смерти делает его внутренне свободным. Таким человеком очень сложно манипулировать. И наоборот: тот, кто боится умереть, легко подчинится любым требованиям, если будет думать, что их несоблюдение грозит ему смертью. Чтобы получить над человеком власть, надо его напугать.

Первым шагом к этому может быть вывод смерти на авансцену внимания. Люди постоянно умирают, каждую секунду на Земле умирает 3 человека – от самых различных причин. Но можно взять одну из них и в некоторое условно "нулевое" время начать отсчёт. Мы увидим на счётчике как растёт цифра, сделаем очевидный вывод "смерть атакует", и большинство из нас испугается.

Ещё больше пугает увеличение числа смертей, математически описываемое прогрессией. Например, сначала 2, потом 4, потом 8 и т.д. Создаётся ощущение, что смерть способна проглотить всё человечество. Между тем, подобная картина возникает при появлении любого нового фактора. Например, число людей, разбившихся при езде на мотоцикле, напрямую зависит от количества мотоциклов. Пока количество покупаемых мотоциклов росло, росло и число связанных с ними смертей. Как только распространение фактора достигает своего предела насыщения, взрывной рост прекращается.

Но мотоцикл – нечто большее, чем просто угроза для жизни. Риски, которые можно привязать к мотоциклу, существуют рядом с потребительскими выгодами. Болезнь в этом отношении более чистый случай: один вред и никакой пользы. Поэтому статистика смертей, вызванных болезнью, пугает лучше всего. Особенно показательна новая инфекция, только что перескочившая с животных на человека. Она даёт картину взрывного роста, поскольку ранее смертей от данной причины действительно не было, а теперь возбудителю предстоит освоить значительный массив новых носителей, и люди со слабым иммунитетом легко могут стать жертвой новой болезни.

Слабый иммунитет или, если брать шире, слабое здоровье, делают человека уязвимым. Для человека со слабым здоровьем риски возрастают: есть множество причин, которые могут привести его к смерти, и с какого-то момента продолжение жизни начинает зависеть от того, насколько успешно он уклоняется от этих причин.

Однако на помощь человеку приходит медицина. Она купирует значительное количество угроз, продлевая нам жизнь. У человека появляется дополнительная возможность избежать смерти. Не случайно в фольклоре разных народов встречается сюжет, где врач правдами и неправдами отбирает у смерти её добычу.

Мы привыкли обращаться к врачам с любым недугом. В результате отношение к смерти потихоньку стало меняться. Теперь она воспринимается как то, что всегда можно отсрочить, вплоть до искушения когда-нибудь достичь такого развития медицинской науки, которое позволит избежать необходимости умирать. На этом фоне репортаж о шествии болезни, которую непонятно как лечить и которая способна убивать, несмотря даже на высокотехнологичную помощь, особенно ужасает.

И в то же время упование на медицину сохраняется. Ожидается, что именно медицина спасёт человечество. Поэтому люди охотно принимают любые ограничения и системы контроля, вводимые с отсылкой к медицинским предписаниям. Вплоть до прекращения соборных молитв и отказа от регулярного причащения. А ведь ещё недавно Причастие Христовых Тайн мыслилось как первый для христианина способ укрепления души и тела в любых обстоятельствах.

Сегодня стремление в храм предстаёт чем-то предосудительным. Человек, пришедший на службу, может заразить священника и других прихожан. Священник, зовущий людей в храм, тоже выглядит не очень хорошо: если паства его послушает и стечётся в церковь, образуется новый очаг для распространения болезни. И, кажется, что такая логика безупречна, ведь она строится на гуманистическом, человеколюбивом основании.

Между тем, в ней есть некий тайный момент, который необходимо сделать явным. Допустим, некоторые христиане настолько устремлены к Христу, что не могут помыслить своё существование в отлучении от исповеди, причастия и церковной службы. Соборное единство и единство со Христом для них важнее, чем чаяние здоровья или продление сей временной жизни. Предположим также, что есть священник, возлюбивший Христа и ближних своих больше, чем самого себя, и он готов рисковать своим здоровьем и даже жизнью, неся свой привычный труд – сослужа Богу совместно с мiром, исповедуя, проповедуя (не онлайн) и причащая. Намечается некий консенсус: и пастырь, и паства как бы переступают через земное, в том числе угрозу смерти, и сходятся в преддверии Царских врат, за которыми через свой прообраз в виде церковного алтаря явлено Царствие Небесное. Казалось бы, если обе стороны настолько юродивые (безумные ради Христа), то почему бы не позволить им эту встречу?

Но нет, нельзя. Запрещено. Ведь, действительно, кто-нибудь может принести инфекцию. Господь может попустить и болезнь, и смерть – мы не знаем, что нам полезнее духовно – заболеть или остаться здоровым, так же, как не знаем, когда нам лучше покинуть этот мир. Никто никаких гарантий дать не может. И тот, кто рискует жизнью, должен понимать, что это – реальный риск.

И тут вмешивается государство. Оно запрещает нам рисковать. Мы обязаны минимизировать свои риски. Оказывается, вовсе не мы распоряжаемся своей жизнью, не мы решаем, чего и как нам следует бояться, что стоит того, чтобы за него умереть, а что нет. Мы как-то невзначай утеряли одно из самых важных прав: подтверждать свои ценности готовностью оплатить их ценой собственной жизни. А это почти то же, что потерять сами ценности. Вроде бы никто не покушается на твои убеждения, но действовать исходя из своих убеждений ты уже не можешь.

Понятно, когда государство ограничивает в действиях человека террористических убеждений. Он социально опасен. Сегодня христиане приравнены к террористам. Приход верующего в храм расценивается как социально опасное деяние. В общественном сознании циркулирует мнение, что православные, подхватив заразу на службе, способны подстегнуть её более широкое распространение. Но так ли это?

Как правило, в один и тот же храм ходят одни и те же люди. Поэтому, если до сих пор никто из них не заболел, вероятность вынести инфекцию из храма гораздо ниже, чем, скажем, из магазина или аптеки, куда всегда может зайти новый человек. Но, допустим, что кто-то заразился на службе, что это меняет для невоцерковленного населения? Согласно официально предписанному кодексу поведения, каждый должен соблюдать дистанцию, мыть руки, дезинфицировать одежду и даже носить маску. Всё это делается для того, чтобы зараза не перескочила с неведомого носителя на нового человека. Потенциальной угрозой велено считать каждого, христианин он или нет. И если все эти меры действительно защищают, то случайно повстречавшийся вам православный, идущий из храма, пусть даже у него вирус уже в ротоглотке, не представляет какой-то особой опасности, превосходящей опасность, исходящую от первого встречного, вышедшего из метро.

Но есть и другое обоснование вмешательства государства в отношения православных со смертью. Если православный заболеет, лечением его будет заниматься общая для всех система здравоохранения. А её возможности ограничены. Рациональная организация здравоохранения, предусматривающая профилактику и раннюю диагностику заболеваний, позволяет снизить количество тяжёлых случаев, что не только улучшает здоровье нации, но и уменьшает расходы на наиболее дорогостоящее стационарное лечение. Стационары являются самым узким местом в лечебном процессе: на одну койку двоих никак не положишь. Поэтому снижение числа лежачих больных даёт возможность повысить пропускную способность, а стало быть, и общую эффективность медицинской системы.

Готовность православных прийти в храм, несмотря на риск заболеть, таким образом, превращается в угрозу для медицины. Правильно санитарно образованный человек должен бояться болезни и делать всё, чтобы уменьшить вероятность заболевания. Пренебрегать санитарными предписаниями неэтично, потому что, перегружая здравоохранение теми случаями, которых могло бы и не быть, мы лишаем полноценной медицинской помощи тех,  кто без неё не сможет обойтись в любых обстоятельствах.

Тут есть и чисто финансовый аспект. Медицина финансируется или из фонда обязательного медицинского страхования, или из бюджетов различных уровней, которые формируются: первый – из прямых отчислений, а вторые – через систему налогообложения. Налоги и отчисления в фонд ОМС платят практически все граждане. При этом, если одни следят за своим здоровьем и болеют меньше, а другие игнорируют медицинские предписания и вынуждены чаще обращаться к врачу, то получается, что вторые лечатся за счёт первых.

Эта, казалось бы, очевидная несправедливость уже становилась темой общественного обсуждения, например, в связи с прививками. Предполагается, что непривитые могут заболеть, тогда как подвергнувшиеся вакцинации от данной болезни защищены. Соответственно, отказывающийся от прививок поступает асоциально, не только становясь резервуаром инфекции, но и рискуя потратить общественные деньги на своё лечение, каковых трат вполне можно было бы избежать. Высказывалось предложение отказывать непривитым в обслуживании по ОМС. Другой вариант – сделать вакцинацию обязательной.

Это интересный момент. Получается, что у современного общества есть проблема с признанием права на лечение безусловным. Старая установка гуманистической медицины – "больной просит о помощи, значит его надо лечить" – пробуксовывает. Нам говорят, что сначала надо разобраться с тем, а имел ли человек право заболеть, или он заболел по причине небрежения общими предписаниями.

Медицина склоняется к тому, что человек в принципе права болеть не имеет. Если он может, то он и должен не болеть. Хотя бы для того, чтобы не тратить общественные ресурсы. Ресурсы всё больше становятся самой главной ценностью. Например, мы должны экономить электроэнергию, даже несмотря на то, что киловатт-час имеет свою цену. То есть способность оплатить издержки не является достаточным основанием для того, чтобы их оправдать. Задачей же человека в этой аксиологической системе является обеспечение экономии. Не ресурсы для человека, а человек для обеспечения ресурсов. Идеально, если общество не будет тратиться на лечение и ему не придётся содержать все эти медицинские институции, и именно поэтому человек обязан быть здоровым. Как говорится, интересы конкретного человека должны уступить интересам общества; это означает, что фокус внимания переносится с того, что делает государство (как своего рода персонификация общества), на то, что делает человек. Человек не должен отступать от инструкции. Смыслы больше не генерируются людьми, они спускаются им как установки для исполнения.

Права верующих не должны ущемлять право государства на экономию ресурсов. Личная свобода не может состоять в уклонении от предписанных процедур, если последствия могут вызвать увеличение расходов. Гуманизм никогда ещё не испытывал столь жестокое давление экономической целесообразности. Наивно полагать, что, когда игра ведётся по таким правилам, государство вдруг услышит православных и окажется к ним снисходительно, позволив иметь своё отношение к болезни и смерти и при этом пользоваться общественной медициной. Это было бы слишком гуманно или, говоря по-русски, человечно, а человечность невозможна там, где люди превращены в такой же ресурс, как и всё остальное.

Единственное, как мы ещё можем отстоять своё право не обменивать ценности веры, трансцендентные по своей природе, на ценности этого мира в виде здоровья и продления жизни, – это предложить этому миру сделку: он не тратит на нас свои ресурсы, а мы по-прежнему сохраняем свою близость к Богу и к друг другу.  Юродивый христианин должен согласиться на своё исключение из системы обязательного медицинского страхования и государственной медицины. Если мы заболеем, это будет исключительно нашей проблемой. В конце концов, ничто не мешает православному сообществу иметь собственную медицину. Но если мы не будем отягощать светские медицинские структуры, у государства не останется нравственных оснований для принуждения православных к соблюдению правил, отлучающих нас от храмов.

Христиане изначально выглядели нездешними пришлецами среди коловращения мира. Видимо, пора вернуться к этому состоянию. В нынешнем мире Бог больше не рассматривается как значащий фактор. Мы подошли к развилке: или ты продолжаешь жить по мирским правилам, предполагающим следование санитарным предписаниям, с одной стороны, и общественную (государственную) заботу о твоём здоровье – с другой, или ты рискуешь здоровьем, но идёшь ко Христу. Оставаться прежним христианином и при этом быть одним из равноправных членов общества, просто отличающимся некоторыми убеждениями и организацией быта, больше не получится. Тем, кто цепляется за мир, придётся изрядно изменить свой быт, включая и внутрицерковную практику. Того и гляди, дело дойдёт и до пересмотра убеждений. Привычное христианство уже несовместимо с нынешними реалиями. Возможно, это ещё не всеми осознаётся, но пройдёт не так уж много времени, и свой выбор сделает каждый из нас.

Однако надо быть готовым, что, как египтяне не хотели отпускать евреев во времена Исхода, так и сегодня общество не захочет отпустить христиан. Нас будут принуждать к принятию новой реальности, сначала под разными благовидными предлогами, а потом, пожалуй, и силой. Несмотря на весь свой экономизм, общество вовсе не обрадуется, если христиане решат не отягощать общественные фонды и откажутся от ОМС (при этом, само собой, мы будем отчислять на него деньги из наших доходов – отказаться от этого нам точно никто не даст). Обществу не понравится само существование альтернативы. Поэтому всё будет зависеть от нашей настойчивости. Мы будем должны ежеминутно доказывать, что бояться стоит лишь Бога, а не людей, не государства, не вирусов, почитая смерть души более страшной, нежели смерть тела.

И если мы будем достойны, то, быть может, нас оставят пока в покое и лишь будут от нас шарахаться: «вон идёт человек без маски, наверное, он православный, надо держаться от него подальше, ведь он ходит в храм, причащается вместе с другими с одной лжицы, целует иконы, и, стало быть, полон вирусов». Возможно даже, что простого отсутствия маски окажется недостаточным и нам потребуется особый значок "Я христианин". Он будет, конечно, напоминать жёлтую звезду Давида евреев из гетто, но мы постараемся носить его с честью – как знак, напоминающий нам о Христе. К сожалению, потерять Христа сегодня очень просто, это может произойти настолько обыденно и (в логике новой реальности) закономерно, что потом и не вспомнить, когда это случилось и как.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3835/35/

Добро пожаловать в разделённый мир!



Каспар Давид Фридрих. Женщина у окна

«Не хорошо человеку быть одному» (Быт. 2,18) – говорит Господь Бог. Однако по нынешним временам выходит, что, пожалуй, и хорошо. С точки зрения санитарного ведомства самым лучшим образцом поведения во время эпидемии является разделение людей по одиночке. Нельзя собираться группами, ходить парами, сидеть в транспорте рядом с друг другом. Необходимо соблюдать дистанцию. От человека до человека должно быть не менее полутора метров, а лучше – побольше. 

Конечно, если люди живут семейно, то они друг друга всё равно уже инфицировали. А если нет?  Не разумнее ли держаться подале? Если в квартире вдруг обнаруживается заболевший, остальным домочадцам рекомендуется немедленно перебраться в другое жилище.

Апостол Павел говорит: «Если же кто о своих и особенно о домашних не печется, тот отрекся от веры и хуже неверного» (1 Тим., 5:8). И что мы теперь слышим? Под страхом нарушения режима самоизоляции запрещено посещать своих родственников. Если к моменту пришествия коронавируса ваши престарелые родители, как это было у нас принято, жили отдельно, то теперь они – как отрезанный ломоть. Как жители на другом берегу реки, через которую нет моста. В качестве заботы предложено заказывать им продукты через службы доставки. Курьер – чужой человек (роботов у нас пока ещё не сделали, не успели к коронавирусу) – может доставлять им продукты, родные дети – нет. Общаться с родителями тоже можно – дистанционно. Надо звонить по телефону или использовать современные средства интернет-связи. Если родители освоили такие программы, то они могут увидеть своих детей (и внуков), а если нет – остаётся утешаться лишь их голосом.

У нас ещё недавно было принято пугаться виртуальности. Утверждалось, что увлечение социальными сетями и дистанционными формами общения – это плохо. Люди теряют человеческий контакт, вместо подлинного общения происходит обмен имиджами. И что теперь? Сегодня виртуальное общение – в фаворе. Собственно, это единственная допустимая, правомочная форма общения. Оказаться лицом к лицу – и страшно, и запрещено. Выходит, социальные сети – не беда, а благо? Ценности меняются прямо на глазах.

Мы читали в Евангелии, что, когда Господь, сидящий на Престоле славы Своей, будет отделять овец от козлищ, Он скажет тем, которые по правую сторону: «приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира: ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (Мф 25:34-36). Могут ли быть адресованы эти слова к нам сегодняшним? На что из этого списка мы способны? В режиме самоизоляции мы не можем ни накормить, ни напоить, ни приютить, ни посетить. Всё, что у нас осталось – это перевести деньги на карту или заказать интернет-доставку на адрес нуждающегося.

Опять-таки, ранее считалось, что непосредственная забота о ближнем –  более правильная, чем перечисление какой-то суммы на счет благотворительного фонда. Ибо в первом случае ты вкладываешь некую часть себя, да и помощь твоя может быть более конкретной… И что теперь стоит подобное мнение?

Приближается праздник всех праздников – Пасха. В стихирах Пасхи поётся: «Воскресения день, и просветимся торжеством, и друг друга обымем».  Кому это будут петь в этом году? Даже если православный народ и допустили бы на пасхальную службу, как можно представить, что люди вдруг начнут обниматься, презрев установку держать дистанцию? Или вдруг решат похристосоваться? Уже здороваться за руку выглядит не очень приличным. Хорошо, если руки у обоих в перчатках, а если нет?

Тут очень интересный момент. Мы все надеемся, что эпидемия рано или поздно пойдёт на спад и карантин снимут. Но ведь микробы никуда не денутся. Не коронавирус, так что-нибудь другое обязательно витает в воздухе и осаждается на поверхностях. А мы получили такой замечательный урок сангигиены (сан в данном случае нельзя интерпретировать как «святой»? или всё-таки можно – «святая гигиена»…). Теперь мы знаем, что надо мыть руки каждый раз, как что-то потрогал, и не менее 40 секунд. А ещё можно, когда подходишь к людям, надевать маску. Целоваться теперь – почти что подвиг. С санитарной точки зрения брак – дело весьма опасное. А дети могут быть переносчиком заболеваний. Чем больше детей – тем больше потенциальных источников заражения. В будущем это следует учитывать и пожилым: бабушке надо взвесить все риски, перед тем как соглашаться посидеть с внучкой или погулять с внуком. Да и вообще, хотя гулять и полезно для иммунитета, с прогулки можно принести не только здоровый цвет лица, но и какую-нибудь заразу. Меньше выходить за пределы как следует продезинфицированной квартиры – это залог здоровья. Правильная работа – это работа на удалёнке. И пусть будут платить немного, в новых условиях всё равно тратить будет особенно не на что… Обычно копили на выезд в отпуск, но выезжать теперь – полнейшая социальная безответственность.

Вся эта реклама красивых видов, солнечных пляжей, различных туристических маршрутов должна уйти.  Вообще очень многое должно уйти. «Вместе весело шагать по просторам» – эта легкомысленная песенка достойна забвения. Так же, как и всякие фильмы, где герои сходятся группами без масок и перчаток. Так же, как и привычка влюблённых держаться за руки. Как и набившие оскомину открытые улыбки продавцов (конечно, если сделка удалась можно и улыбаться – но только для себя, под маской). Рукопожатие больше не годится как символ, надо придумать иное обозначение сделки. Множество сомкнутых рук («друзья, прекрасен наш союз») – тоже недопустимо. Все союзы отныне – только в сети интернет. Конференции – по скайпу. Уроки – в форме дистанционного обучения. Добро пожаловать в предельно разделённый мир.

Говорят, что «дьявол» можно перевести и как «разделяющий». Он всегда работал над тем, чтобы разделить людей. Как говорится, «разделяй и властвуй». Там, где резко выросло разделение, вырастает и власть того, кто это разделение организовал. А кто организовал? Не коронавирус же.   




На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3823/20/

Беседа на общественном канале известного популяризатора математики Алексея Савватеева

Говорим о культуре и, конечно же, современной ситуации. Правда, ещё до обязательной самоизоляции. Тогда она была лишь рекомендованной.