Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

Есть ли будущее у бумажных человечков?



Рут Валдез - Дежавю, 2018

Почему вера делает человека сильнее? 

Вера, по слову апостола Павла, есть уверенность в невидимом. Она расширяет наши горизонты, взламывает капсулу «здесь и сейчас», и мы открываем для себя трансцендентность. Главное же: вера выводит человека за границы смерти. Смерть перестаёт быть концом всего. Мой мир не исчезает вместе с моим последним дыханием. Меняется лишь качество бытия, способ соотношения меня и мира. А значит, те смыслы, которые меня вели по жизни, сохраняются и после моей смерти. Они не обнуляются. Смерть не способна их отменить. «Смерть! где твоё жало? ад! где твоя победа?»

Искренне верующий человек не боится смерти. Чем сильнее вера, тем меньше он боится. Поэтому он может смотреть смерти в глаза, рисковать собственной шкурой: целостность шкуры вовсе не главное. У верующего человека другие цели и приоритеты. И это делает его сильным. Он может больше вынести и большего добиться.

Стойкость и героизм русского народа, так удивлявшие рафинированных европейцев, были замешаны на вере. В картине русского мира всегда присутствовала трансцендентность, выход за край. Наш человек жил под высоким небом, с горизонтами, уводящими вдаль. Порою он был безалаберным, «безбашенным», пренебрегал опасностью и презирал выгоду, действовал нерасчетливо и нерационально. Но это всё потому, что мир, где от тебя требуется лишь выживать, казался ему тесным. Он знал, что человеческая логика ущербна, поскольку истина больше. Подлинно сущее не заключается в трёх или даже (с учётом времени) — в четырёх измерениях, Оно взирает на нас из вечности, и то, что мы здесь делаем или не делаем, те обстоятельства, которые нам даны, — это лишь экзамен, который мы должны сдать. Иной ценности у жизни нет; подлинность нашего бытия измеряется готовностью к смерти и встрече с вечностью.

И русский человек продирался сквозь обстоятельства, не выпуская вечности из виду. У него на крайний случай всегда был резервный ресурс — Бог за пазухой. Это не только и не просто крестик, напоминающий, что мы в одной связке с Богом; русский знал, что он мог позвать Бога в любой момент. Господь, Богородица, святые — близко, на расстоянии молитвы, которой, конечно, должно сопутствовать покаяние. В самой тяжёлой ситуации Господь укрепит и придёт на помощь, потому что не посылаются человеку испытания, которых он не в силах понести. И с Божьей помощью оказывается возможным то, что кажется невозможным по человеческому рассуждению. 

Русская история — это, на самом деле, история взаимоотношений с Богом. И трагедии, и победы определялись тем, насколько мы отошли от Его заповедей или следуем им. И ни стихийные бедствия, ни болезнь, ни война, какими бы ужасными они ни были, не могли погубить русский народ. Гибли люди, пресекались конкретные судьбы, но пока мы были с Богом, а Бог — с нами, смерть была на своём месте, выполняя роль кары для негодяев и неся избавление от страданий для праведников. Иногда Бог её отводил — по слёзной и неотступной молитве, и она оставляла свои жертвы.

Собственно, подобный круговорот жизни и смерти нормален. В мире, где есть грех и страдание, смерть неизбежна и необходима, она, как волк в лесу, выполняет санитарную функцию.

Но случилось действительно страшное. Люди потеряли Бога — Он выпал у нас из-за пазухи. Мы продолжаем считать себя православными. И действительно, разве для этого нет оснований? Стоят по России храмы, в них по-прежнему находятся мощи святых и святые иконы, проходят службы и возносятся молитвы. Народ причащается Христовых Таин. Всё по канону, всё благодатно. 

Но вмещается ли в нас благодать? Есть ли у нас для неё хоть какой-то объём? Мы стали плоскими, как бумага. Мы все развёрстаны в горизонтальной проекции — среди обстоятельств этого мира, и наша вера тоже стала мирским обстоятельством — некой особенностью национальной и личной культуры. Принято ходить в храм — мы и ходим, положено причащаться — мы исповедуемся и причащаемся. Быть христианином потихоньку свелось лишь к соблюдению порядка, заведённого в Церкви. Православная жизнь оказалась чисто земным устроением, трансцендентная составляющая затёрлась и потерялась. Потерялось чувство близкого присутствия Бога. Мы навыкли в нашей повседневности обходиться без Него.

И сразу же исчез этот всегдашний русский ресурс. Когда всё остальное закачивалось или выказывало слабину, ранее у русских оставался Бог, и этого уже было достаточно. А сегодня уповать на Бога как-то несовременно. Заученные нами молитвы содержат обращение «Господи!», но, произнося привычную формулу, мы ухитряемся не обращать внимания на её смысл. Бог есть Господь, то есть господин. Господин чего? Всего сущего, включая нас самих и обстоятельства нашей жизни. Устами мы это свидетельствуем, но действуем, исходя из совсем других соображений. Ещё то и дело говорим об уповании на Бога, но эти слова — просто риторическая фигура. Всерьёз же мы уповаем лишь на себя — на свои знания, человеческие установления и инициативы.

Нам кажется, что мы готовы встретить во всеоружии любой сюрприз бытия, но на поверку выходит, что такого замечательного оснащения недостаточно. Мир всегда оказывается превосходящим нашу способность контролировать ситуацию. И если горизонт реальности исчерпывается человеком, противостоящим стихиям мира, то шансов выстоять у человека не много. Налетающий ветер треплет бумажные фигурки. Человеку становится страшно. 

Ранее человек умел справляться со своим страхом. Теперь же вера во всемогущество науки подорвана, а доверия к Богу нет. И человечество меняет свою базовую реакцию на вызовы. Вместо того, чтобы встречать их грудью, принимая боль, лишения и потери как цену преодоления, оно старается уклониться, заранее минимизировав количество точек, где могут возникнуть проблемы. Это стремление гарантировать абсолютную защищённость мало того, что утопично по своей природе (попытки сбежать от проблем неизбежно порождают новые уязвимости), оно ещё и крайне мешает развитию. Желание уклониться от опасности легко перетекает в отказ от использования технологий, снижение активности, запрет на инициативу, замену реального взаимодействия виртуальными коммуникациями. 

У того, кто прячется, остаётся только один вариант будущего — прятаться и дальше. И чем дольше мы будем руководствоваться страхом, тем больше нам придётся бояться и глубже прятаться. Поэтому все сценарии развития сегодня можно пускать на растопку, нас ждёт период отката, если не угасания цивилизации.

Бунт

 Автор: Андрей Карпов

Есть и ещё один сюжет, о котором обязательно надо сказать. Он объединяет истории, стержнем которых является бунт. Герой бросает вызов тому, что по определению больше и сильнее его. В первом приближении кажется, что данный сюжетный ход можно считать вариантом "Борьбы с монстром", однако между этими сюжетами есть принципиальное различие. Появление монстра нарушает базовое, правильное положение вещей. Устранить монстра значит восстановить пошатнувшийся миропорядок. Истории о бунте начинаются с того, что существующий порядок объявляется недолжным, ошибочным, требующим изменения. "Одоление монстра" – это классический, традиционный сюжет, "Бунт" – сюжет достаточно поздний, начавший набирать популярность начиная с  романтизма. В более раннюю эпоху бунт не играет самостоятельной роли, выступая фактурным материалом, позволяющим рассказать ещё несколько трагичных историй.

Самая известная в истории культуры и до сих пор популярная новелла о бунте – это миф о Прометее. Когда решался вопрос, какая часть жертвенного животного должна доставаться богам, а какая оставаться людям, Прометей отделил кости и мясо. Мясо он прикрыл шкурой и дурнопахнущим желудком, а кости – жиром. Жирная пища в древние и не очень благополучные времена была знаком достатка. Зевс выбрал жир, а, следовательно, и кости, но на людей обиделся и лишил их огня. Прометей украл огонь на Олимпе и принёс его людям. За это Зевс наказал Прометея, приказав приковать его к скале в Кавказских горах. Будучи бессмертным, Прометей не мог умереть, но мог страдать. К нему прилетал орёл и клевал его печень, которая потом опять отрастала. Греки видели в Прометее радетеля за интересы людей. В классическом тексте на эту тему – трагедии "Прометей прикованный", автором которой считается Эсхил[10], устами Власти (персонаж трагедии) даётся такое обоснование назначенному Прометею наказанию:

За вину свою

Пускай теперь с богами рассчитается,

Чтоб наконец признал главенство Зевсово

И чтоб зарекся дерзостно людей любить.

Трагедия заканчивается тем, что несмирившийся и не пошедший на соглашение с Зевсом Прометей, как ему и было обещано посланником Зевса Гермесом, проваливается под землю, в Тартар. Таким образом, основной посыл эсхиловского произведения может быть сведён к мысли, что судьба того, кто будет защищать интересы людей в ущерб богам, трагична и незавидна. Но миф не может остановиться в этой печальной точке – ведь человеку нужна надежда, и история Прометея заканчивается благополучно: он раскрывает Зевсу, откуда тому может грозить беда, и за это получает прощение. За "Прометеем прикованным" следует "Освобождённый Прометей".

Однако от текста "Освобождённого Прометея" до нас дошли лишь отрывки. Это говорит о том, что история примирения, хотя и обязательная по логике мифа, всё же недостаточно интересна: историю трагического противостояния заступника людей и верховной власти читали больше.

В представлении древних греков Прометей был героем, то есть особенным, личностью, заслуживающей, чтобы о ней слагали тексты. С приближением к нашей эпохе фигура Прометея превращается в символ. Джордж Байрон, возможно, первым интерпретировал Прометея как программу, реализация которой является задачей человека как такового, иными словами – каждого, если он стремится соответствовать романтическому идеалу человека:

Разрушил Рок твои мечты,

Но в том, что не смирился ты, –

Пример для всех людских сердец;

В том, чем была твоя свобода,

Сокрыт величья образец

Для человеческого рода! ("Прометей", 1816. Перевод В. Луговского)

Подобное восприятие превращает бунт в ключевой момент повествования о Прометее.

С этого времени бунт становится самостоятельным сюжетом. Обращаясь к старым историям, его стали находить там, где изначально никакого бунта и не было.

Например, в современной культуре Икар предстаёт человеком, бросившим вызов небу. Небо иногда интерпретируется в физическом смысле – как пространство или безразличные к человеку законы природы, и тогда фигура Икара становится символом мечты о покорении мира. Икар в нашем представлении – это исследователь или естествоиспытатель, пытающийся, рискуя жизнью, раздвинуть границы известного и возможного. Иногда  небо, убившее Икара, мыслится как нечто социальное. Это – власть, существующий порядок, которому отважный бунтарь бросил вызов, за что и поплатился.

Илья Глазунов Русский Икар

Илья Глазунов "Русский Икар", 1964

Но аутентичный миф о Икаре – это трагедия. Дедал со своим сыном Икаром бегут с Крита, от царя Миноса, которому Дедал строил лабиринт. Царь не хочет отпускать мастера, и покинуть остров нормальным образом они не могут. Дедал мастерит себе и сыну крылья, но Икар, почувствовав свободу полёта, забывает о предостережении отца и поднимается слишком близко к солнцу. Солнечный жар растапливает воск, скрепляющий крылья, они разваливаются, Икар падает в море и гибнет. Вызова тут не больше, чем в сказке про Петушка, забывшем о наставлениях своих приятелей – Кота и Дрозда – и высунувшимся в окошко, где и был схвачен Лисой. История Икара – это повествование о неразумной небрежности и следующей за ней неизбежной расплате. Что не мешает её сегодня подавать как вариант сюжета о бунте.

Тем же путём идёт Альбер Камю, подгоняя под образец бунтаря фигуру Сизифа. В греческой мифологии Сизиф был обманщиком и отъявленным себялюбцем. Он грабил смертных и обманывал богов, руководствуясь исключительно своекорыстными интересами. Известна история о том, как он пытался уклониться от смерти. Бога смерти Танатоса, пришедшего исторгнуть его душу, по приказу Сизифа заковали в цепи, после чего люди прекратили умирать. Но и когда эта авантюра провалилась, и душа Сизифа всё же попадает в царство мёртвых, оказывается, что Сизиф подготовил себе лазейку. По наущению Сизифа его жена отказывается его хоронить, и Сизиф убеждает владыку подземного царства отпустить его, якобы для того, чтобы наказать жену и убедить её совершить все положенные обряды. Вернувшись на землю он, конечно, просто продолжает наслаждаться жизнью. За подобное поведение Сизиф получает особое посмертное наказание: он должен вскатывать на вершину горы тяжёлый камень, который  всё время срывается и скатывается обратно к её подножию.

Камю в "Мифе о Сизифе"[11] превращает хитреца и себялюбца в революционера, восставшего против существующего миропорядка. Он лепит из него героя абсурда. Бунтующий человек (таково название ещё одной книги[12] Камю) отказывается признавать существующую систему смыслов, и потому его действия в этой системе выглядят бессмысленными. Абсурдный герой поступает неким образом, несмотря ни на что. Пусть попытка заведомо обречена на провал, а героя ждут страдания, – всё это имеет мало значения на фоне того, что он творит свою судьбу своими руками. Сизиф, по Камю, должен быть счастлив: в его реальности нет никаких внешних сил, только он сам и камень; и он может пытаться снова и снова. "Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека", – замечает Камю.

Но, конечно, сама по себе возможность действия не вдохновляет, влечёт цель. Вершина должна быть определена. Обычно на вершину помещают самые светлые понятия – любовь, заботу о людях, искоренение несправедливости. Высокая цель оправдывает самоотдачу бунтующего человека. Но не всякая жертвенность есть бунт; необходимый признак бунта – вовсе не готовность на жертву. Бунт делает бунтом другое – упование на самоволие. Бунтарь считает, что у него хватит и силы, и разума повернуть мир, нужным для достижения цели образом. Его не удовлетворяет самоотдача в условиях, заданных существующими правилами, он хочет переменить правила, и именно ради этого идёт на жертвы.

Опыт революционной эпохи позволил накопить достаточное количество историй о социальном бунте. Зная реальную механику революций, можно создавать самые разные художественные модели революционной ситуации; в этом ряду и "Приключения Чиполлино" Джанни Родари, и "Санькя" Захара Прилепина.

Но сюжет о бунте не обязательно замыкается на социальном протесте. Ярким примером разработки данного сюжета можно считать "Мцыри" М.Ю. Лермонтова. Герой поэмы бросает вызов судьбе, которую для него выбрали другие люди, и погибает.  Формально перед нами трагедия. Однако свою жизнь Мцыри завершает на психологическом подъёме – он считает свой побег правильным действием, и если бы время можно было бы отмотать назад, он снова бы поступил также.

Здесь мы видим ключевой момент, различающий сюжеты бунта и трагедии. Трагедия говорит об ошибках, преступлениях и следующей за ними расплате; она о том, что изначально неправильно. Трагедия учит нас методом "от противного", обращая наше внимание на то, чего следует избегать, что необходимо исключить из жизни. Истории о бунте подают нам нарушение правил как подвиг, как нечто правильное, оправданное и должное.

Бунт, однако, претендует на большее. Он стремится проникнуть в обыденное сознание, инспирировав негативное отношение к любой стабильности, любому устоявшемуся порядку вещей. Бунт учит, что человеку нельзя принимать жизнь такой, какая она есть. Это пресно; надо обязательно испытывать свою судьбу. Лермонтова тема взаимоотношения человека и его судьбы явно интересовала. В "Герое нашего времени" он уделяет ей целую новеллу.  "Фаталист", по существу, – это умозрительное исследование склонности человека испытывать судьбу. За этой склонностью стоит тяготение к бунту в чистом виде: человек восстаёт не против чего-то конкретного, а против данности бытия.

История героев "Мастера и Маргариты" Михаила Булгакова начинается именно с несогласия с данностью бытия. Их притягивает к друг другу в том числе и потому, что они оба отталкивают от себя свой прежний мир. И совершенно закономерно рядом с ними появляется дьявол: любой бунт против судьбы может быть интерпретирован как бунт против Бога, ведь обстоятельства жизни нам посылает Бог.

Богоборчество – естественный итог сюжета о бунте. Оно может проявляться в попытках исказить образ Бога, придать Ему несвойственные черты, такие как, например, слабость, страстность, злокозненность, в желании пересказать библейскую историю на свой лад, изменив акценты и мотивации персонажей. Создаются произведения, пытающиеся оправдать дьявола, Каина, Иуду.

Другой вариант реализации богоборчества – элиминация Бога. Бог вытесняется из мироздания. Человек пытается присвоить себе божественный функционал. Он мыслится всё более приближающимся к всемогуществу.  Этот мотив присутствует, пожалуй, в большинстве произведений жанра научной фантастики. В качестве одной из наиболее последовательных в этом отношении вещей можно назвать "За миллиард лет до конца света" братьев Стругацких. Вселенная, в которой нет места Богу, стремится к гомеостазу, а потому генерирует явления, с помощью которых препятствует развитию человечества, нарушающего существующее равновесие. Но человек не сдаётся; он будет провоцировать систему гомеостаза снова и снова, потихоньку становясь всё сильнее,  с тем чтобы когда-нибудь покорить всю Вселенную.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3520/8/

Смерть и христианские ценности

Пьер Сесиль Пюви де Шаванн - Девушка и смерть, 1872

Людям свойственно умирать. Человек смертен, это означает, что рано или поздно каждый из нас встретится со своей смертью. Физиологически смерть противоестественна – с её наступлением человеческое естество предстаёт быть таковым, превращаясь в конгломерат органических и неорганических элементов. Однако с точки зрения социальной истории смерть – это некий предсказуемый и регулярный фактор, и потому нормальна. Иначе говоря, смерть – это своего рода культурная норма.

И в то же время смерть в культуре редко когда выходит на первый план. На ней не принято концентрировать внимание. Она сокровенна. Знание о смерти – это, так сказать, общеизвестная тайна. Психологически это понятно: не хочется лишний раз вспоминать о пределе своей земной жизни.

Однако и полностью забывать о смерти опасно. Факт смерти расширяет семантический горизонт человека, заставляя противопоставлять обыденному бытию иное, трансцендентное измерение. Смерть опрокидывает земные ценности. Власть, богатство, возможность жить в своё удовольствие – всё это обращается в ничто, стоит лишь нам умереть. И потому мы начинаем задумываться о ценности того, что не замыкается лично на нас. Наша смертность образует основание нашей этики. Полностью элиминировав смерть из сознания, мы получим этическую катастрофу.

Течение жизни неуклонно приближает нас к смерти, и однажды мы вступаем в такой возраст, когда с каждым прожитым годом вероятность нашей смерти увеличивается. Когда человек осознаёт это, он может реагировать по-разному: кто-то начинает прятаться от смерти и всяческим образом пытается её отодвинуть, а кто-то принимает реальность своей скорой кончины и начинает готовиться к ней. Первая стратегия обречена на поражение, а вторая может принести много пользы.

Готовность человека к смерти делает его внутренне свободным. Таким человеком очень сложно манипулировать. И наоборот: тот, кто боится умереть, легко подчинится любым требованиям, если будет думать, что их несоблюдение грозит ему смертью. Чтобы получить над человеком власть, надо его напугать.

Первым шагом к этому может быть вывод смерти на авансцену внимания. Люди постоянно умирают, каждую секунду на Земле умирает 3 человека – от самых различных причин. Но можно взять одну из них и в некоторое условно "нулевое" время начать отсчёт. Мы увидим на счётчике как растёт цифра, сделаем очевидный вывод "смерть атакует", и большинство из нас испугается.

Ещё больше пугает увеличение числа смертей, математически описываемое прогрессией. Например, сначала 2, потом 4, потом 8 и т.д. Создаётся ощущение, что смерть способна проглотить всё человечество. Между тем, подобная картина возникает при появлении любого нового фактора. Например, число людей, разбившихся при езде на мотоцикле, напрямую зависит от количества мотоциклов. Пока количество покупаемых мотоциклов росло, росло и число связанных с ними смертей. Как только распространение фактора достигает своего предела насыщения, взрывной рост прекращается.

Но мотоцикл – нечто большее, чем просто угроза для жизни. Риски, которые можно привязать к мотоциклу, существуют рядом с потребительскими выгодами. Болезнь в этом отношении более чистый случай: один вред и никакой пользы. Поэтому статистика смертей, вызванных болезнью, пугает лучше всего. Особенно показательна новая инфекция, только что перескочившая с животных на человека. Она даёт картину взрывного роста, поскольку ранее смертей от данной причины действительно не было, а теперь возбудителю предстоит освоить значительный массив новых носителей, и люди со слабым иммунитетом легко могут стать жертвой новой болезни.

Слабый иммунитет или, если брать шире, слабое здоровье, делают человека уязвимым. Для человека со слабым здоровьем риски возрастают: есть множество причин, которые могут привести его к смерти, и с какого-то момента продолжение жизни начинает зависеть от того, насколько успешно он уклоняется от этих причин.

Однако на помощь человеку приходит медицина. Она купирует значительное количество угроз, продлевая нам жизнь. У человека появляется дополнительная возможность избежать смерти. Не случайно в фольклоре разных народов встречается сюжет, где врач правдами и неправдами отбирает у смерти её добычу.

Мы привыкли обращаться к врачам с любым недугом. В результате отношение к смерти потихоньку стало меняться. Теперь она воспринимается как то, что всегда можно отсрочить, вплоть до искушения когда-нибудь достичь такого развития медицинской науки, которое позволит избежать необходимости умирать. На этом фоне репортаж о шествии болезни, которую непонятно как лечить и которая способна убивать, несмотря даже на высокотехнологичную помощь, особенно ужасает.

И в то же время упование на медицину сохраняется. Ожидается, что именно медицина спасёт человечество. Поэтому люди охотно принимают любые ограничения и системы контроля, вводимые с отсылкой к медицинским предписаниям. Вплоть до прекращения соборных молитв и отказа от регулярного причащения. А ведь ещё недавно Причастие Христовых Тайн мыслилось как первый для христианина способ укрепления души и тела в любых обстоятельствах.

Сегодня стремление в храм предстаёт чем-то предосудительным. Человек, пришедший на службу, может заразить священника и других прихожан. Священник, зовущий людей в храм, тоже выглядит не очень хорошо: если паства его послушает и стечётся в церковь, образуется новый очаг для распространения болезни. И, кажется, что такая логика безупречна, ведь она строится на гуманистическом, человеколюбивом основании.

Между тем, в ней есть некий тайный момент, который необходимо сделать явным. Допустим, некоторые христиане настолько устремлены к Христу, что не могут помыслить своё существование в отлучении от исповеди, причастия и церковной службы. Соборное единство и единство со Христом для них важнее, чем чаяние здоровья или продление сей временной жизни. Предположим также, что есть священник, возлюбивший Христа и ближних своих больше, чем самого себя, и он готов рисковать своим здоровьем и даже жизнью, неся свой привычный труд – сослужа Богу совместно с мiром, исповедуя, проповедуя (не онлайн) и причащая. Намечается некий консенсус: и пастырь, и паства как бы переступают через земное, в том числе угрозу смерти, и сходятся в преддверии Царских врат, за которыми через свой прообраз в виде церковного алтаря явлено Царствие Небесное. Казалось бы, если обе стороны настолько юродивые (безумные ради Христа), то почему бы не позволить им эту встречу?

Но нет, нельзя. Запрещено. Ведь, действительно, кто-нибудь может принести инфекцию. Господь может попустить и болезнь, и смерть – мы не знаем, что нам полезнее духовно – заболеть или остаться здоровым, так же, как не знаем, когда нам лучше покинуть этот мир. Никто никаких гарантий дать не может. И тот, кто рискует жизнью, должен понимать, что это – реальный риск.

И тут вмешивается государство. Оно запрещает нам рисковать. Мы обязаны минимизировать свои риски. Оказывается, вовсе не мы распоряжаемся своей жизнью, не мы решаем, чего и как нам следует бояться, что стоит того, чтобы за него умереть, а что нет. Мы как-то невзначай утеряли одно из самых важных прав: подтверждать свои ценности готовностью оплатить их ценой собственной жизни. А это почти то же, что потерять сами ценности. Вроде бы никто не покушается на твои убеждения, но действовать исходя из своих убеждений ты уже не можешь.

Понятно, когда государство ограничивает в действиях человека террористических убеждений. Он социально опасен. Сегодня христиане приравнены к террористам. Приход верующего в храм расценивается как социально опасное деяние. В общественном сознании циркулирует мнение, что православные, подхватив заразу на службе, способны подстегнуть её более широкое распространение. Но так ли это?

Как правило, в один и тот же храм ходят одни и те же люди. Поэтому, если до сих пор никто из них не заболел, вероятность вынести инфекцию из храма гораздо ниже, чем, скажем, из магазина или аптеки, куда всегда может зайти новый человек. Но, допустим, что кто-то заразился на службе, что это меняет для невоцерковленного населения? Согласно официально предписанному кодексу поведения, каждый должен соблюдать дистанцию, мыть руки, дезинфицировать одежду и даже носить маску. Всё это делается для того, чтобы зараза не перескочила с неведомого носителя на нового человека. Потенциальной угрозой велено считать каждого, христианин он или нет. И если все эти меры действительно защищают, то случайно повстречавшийся вам православный, идущий из храма, пусть даже у него вирус уже в ротоглотке, не представляет какой-то особой опасности, превосходящей опасность, исходящую от первого встречного, вышедшего из метро.

Но есть и другое обоснование вмешательства государства в отношения православных со смертью. Если православный заболеет, лечением его будет заниматься общая для всех система здравоохранения. А её возможности ограничены. Рациональная организация здравоохранения, предусматривающая профилактику и раннюю диагностику заболеваний, позволяет снизить количество тяжёлых случаев, что не только улучшает здоровье нации, но и уменьшает расходы на наиболее дорогостоящее стационарное лечение. Стационары являются самым узким местом в лечебном процессе: на одну койку двоих никак не положишь. Поэтому снижение числа лежачих больных даёт возможность повысить пропускную способность, а стало быть, и общую эффективность медицинской системы.

Готовность православных прийти в храм, несмотря на риск заболеть, таким образом, превращается в угрозу для медицины. Правильно санитарно образованный человек должен бояться болезни и делать всё, чтобы уменьшить вероятность заболевания. Пренебрегать санитарными предписаниями неэтично, потому что, перегружая здравоохранение теми случаями, которых могло бы и не быть, мы лишаем полноценной медицинской помощи тех,  кто без неё не сможет обойтись в любых обстоятельствах.

Тут есть и чисто финансовый аспект. Медицина финансируется или из фонда обязательного медицинского страхования, или из бюджетов различных уровней, которые формируются: первый – из прямых отчислений, а вторые – через систему налогообложения. Налоги и отчисления в фонд ОМС платят практически все граждане. При этом, если одни следят за своим здоровьем и болеют меньше, а другие игнорируют медицинские предписания и вынуждены чаще обращаться к врачу, то получается, что вторые лечатся за счёт первых.

Эта, казалось бы, очевидная несправедливость уже становилась темой общественного обсуждения, например, в связи с прививками. Предполагается, что непривитые могут заболеть, тогда как подвергнувшиеся вакцинации от данной болезни защищены. Соответственно, отказывающийся от прививок поступает асоциально, не только становясь резервуаром инфекции, но и рискуя потратить общественные деньги на своё лечение, каковых трат вполне можно было бы избежать. Высказывалось предложение отказывать непривитым в обслуживании по ОМС. Другой вариант – сделать вакцинацию обязательной.

Это интересный момент. Получается, что у современного общества есть проблема с признанием права на лечение безусловным. Старая установка гуманистической медицины – "больной просит о помощи, значит его надо лечить" – пробуксовывает. Нам говорят, что сначала надо разобраться с тем, а имел ли человек право заболеть, или он заболел по причине небрежения общими предписаниями.

Медицина склоняется к тому, что человек в принципе права болеть не имеет. Если он может, то он и должен не болеть. Хотя бы для того, чтобы не тратить общественные ресурсы. Ресурсы всё больше становятся самой главной ценностью. Например, мы должны экономить электроэнергию, даже несмотря на то, что киловатт-час имеет свою цену. То есть способность оплатить издержки не является достаточным основанием для того, чтобы их оправдать. Задачей же человека в этой аксиологической системе является обеспечение экономии. Не ресурсы для человека, а человек для обеспечения ресурсов. Идеально, если общество не будет тратиться на лечение и ему не придётся содержать все эти медицинские институции, и именно поэтому человек обязан быть здоровым. Как говорится, интересы конкретного человека должны уступить интересам общества; это означает, что фокус внимания переносится с того, что делает государство (как своего рода персонификация общества), на то, что делает человек. Человек не должен отступать от инструкции. Смыслы больше не генерируются людьми, они спускаются им как установки для исполнения.

Права верующих не должны ущемлять право государства на экономию ресурсов. Личная свобода не может состоять в уклонении от предписанных процедур, если последствия могут вызвать увеличение расходов. Гуманизм никогда ещё не испытывал столь жестокое давление экономической целесообразности. Наивно полагать, что, когда игра ведётся по таким правилам, государство вдруг услышит православных и окажется к ним снисходительно, позволив иметь своё отношение к болезни и смерти и при этом пользоваться общественной медициной. Это было бы слишком гуманно или, говоря по-русски, человечно, а человечность невозможна там, где люди превращены в такой же ресурс, как и всё остальное.

Единственное, как мы ещё можем отстоять своё право не обменивать ценности веры, трансцендентные по своей природе, на ценности этого мира в виде здоровья и продления жизни, – это предложить этому миру сделку: он не тратит на нас свои ресурсы, а мы по-прежнему сохраняем свою близость к Богу и к друг другу.  Юродивый христианин должен согласиться на своё исключение из системы обязательного медицинского страхования и государственной медицины. Если мы заболеем, это будет исключительно нашей проблемой. В конце концов, ничто не мешает православному сообществу иметь собственную медицину. Но если мы не будем отягощать светские медицинские структуры, у государства не останется нравственных оснований для принуждения православных к соблюдению правил, отлучающих нас от храмов.

Христиане изначально выглядели нездешними пришлецами среди коловращения мира. Видимо, пора вернуться к этому состоянию. В нынешнем мире Бог больше не рассматривается как значащий фактор. Мы подошли к развилке: или ты продолжаешь жить по мирским правилам, предполагающим следование санитарным предписаниям, с одной стороны, и общественную (государственную) заботу о твоём здоровье – с другой, или ты рискуешь здоровьем, но идёшь ко Христу. Оставаться прежним христианином и при этом быть одним из равноправных членов общества, просто отличающимся некоторыми убеждениями и организацией быта, больше не получится. Тем, кто цепляется за мир, придётся изрядно изменить свой быт, включая и внутрицерковную практику. Того и гляди, дело дойдёт и до пересмотра убеждений. Привычное христианство уже несовместимо с нынешними реалиями. Возможно, это ещё не всеми осознаётся, но пройдёт не так уж много времени, и свой выбор сделает каждый из нас.

Однако надо быть готовым, что, как египтяне не хотели отпускать евреев во времена Исхода, так и сегодня общество не захочет отпустить христиан. Нас будут принуждать к принятию новой реальности, сначала под разными благовидными предлогами, а потом, пожалуй, и силой. Несмотря на весь свой экономизм, общество вовсе не обрадуется, если христиане решат не отягощать общественные фонды и откажутся от ОМС (при этом, само собой, мы будем отчислять на него деньги из наших доходов – отказаться от этого нам точно никто не даст). Обществу не понравится само существование альтернативы. Поэтому всё будет зависеть от нашей настойчивости. Мы будем должны ежеминутно доказывать, что бояться стоит лишь Бога, а не людей, не государства, не вирусов, почитая смерть души более страшной, нежели смерть тела.

И если мы будем достойны, то, быть может, нас оставят пока в покое и лишь будут от нас шарахаться: «вон идёт человек без маски, наверное, он православный, надо держаться от него подальше, ведь он ходит в храм, причащается вместе с другими с одной лжицы, целует иконы, и, стало быть, полон вирусов». Возможно даже, что простого отсутствия маски окажется недостаточным и нам потребуется особый значок "Я христианин". Он будет, конечно, напоминать жёлтую звезду Давида евреев из гетто, но мы постараемся носить его с честью – как знак, напоминающий нам о Христе. К сожалению, потерять Христа сегодня очень просто, это может произойти настолько обыденно и (в логике новой реальности) закономерно, что потом и не вспомнить, когда это случилось и как.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3835/35/

Утешение, мнимое и истинное

 Андрей Карпов

Человек взыскует утешения здесь и сейчас. Хочется, чтобы разрешились те трудности, через которые он проходит или прямо сейчас, или будет проходить в обозримом будущем. Чтобы ему, каким он себя осознаёт и представляет, не пришлось претерпевать страданий. В конце концов, страшит именно личное прекращение существования: человеческое "я" восстаёт при мысли, что однажды оно просто исчезнет.

Кузьма Петров-Водкин Смерть комиссара

Кузьма Петров-Водкин "Сметь комиссара", 1928

Коммунистическая идеология работала, пока человек ощущал, как меняется к лучшему текущая ситуация. Легко говорить о длинном пути к цели, когда ты видишь явные приметы движения. Ещё лучше, когда приметы указывают, что скорость возрастает. Скорость растёт, — значит, время пути сокращается. Цель приближается. Твой труд, твоя самоотдача не напрасны, — какие бы жертвы ни потребовались, они осмысленны и могут быть принесены на алтарь цели.

Но стоило движению замедлиться, как былая ясность исчезла. Пусть многое достигнуто, но цель по-прежнему далека. Человеку всё равно приходится страдать. Мир несовершенен — и физический (биологический), и социальный. Ты не можешь позволить себе того, что хочется. Приходится делать рутинную, а то и вовсе пустую работу. Тебе не удаётся полностью самореализоваться. Тебя не понимают, то и дело вспыхивают конфликты — и на работе, и дома. Даже если ты ведёшь себя правильно, тебя могут обидеть, — никто не застрахован он встречи со злыми людьми и даже преступниками. Тебя могут убить, — случайно или с умыслом, даже в мирных условиях и уж тем более — во время военных действий. Могут убить твоих близких, разрушить то, что тебе дорого. Боль по-прежнему порою кажется невыносимой, болезни всё так же вероятны. Жизнь, может быть, и стала дольше, но смерть неотвратима, как и раньше.

Так обстоит дело сегодня. Так оно будет обстоять завтра. И послезавтра. Приметы движения исчезли. Путь, который ещё не пройден, превратился в расстояние, отделяющее истинное, полное утешение от реальности. Обещанный переход к состоянию всеобщего счастья не состоялся. Но гораздо хуже, что утратилась вера в то, что он возможен в принципе. Ценность достигнутого сразу же потускнела: ранее уровень социальных благ был ведь не только некоторым объёмом наличного блага, но и ступенькой к будущему совершенному состоянию. Полюс, притягивающий стрелку смысла, лежал именно там, в грядущем. И вот этот магнитный полюс исчез, и стрелка компаса заплясала. Теперь надо довольствоваться только тем, что тебя окружает, а этого явно недостаточно.

Если некоторая часть страданий принципиально неискоренима, то внимание надо обратить на те страдания, победить которые в твоих силах. Такова заповедь материализма. Такова и официальная установка марксизма, ведь марксизм — это материалистическая философия. Но у данной заповеди есть и другая формулировка, известная с древних времён: "Будем есть, пить и веселиться, ибо завтра умрём"[5]. С точки зрения марксизма,  подобная формула неприемлема, она чужда классовому подходу и не оставляет места для социальной борьбы. Но в материалистической системе координат она выглядит более честной, чем марксистское побуждение к борьбе, неспособной обеспечить полноту личного счастья. Искренних последователей марксистской идеологии постепенно становилось всё меньше, а тайных сторонников принципа удовольствия через потребление — всё больше. Крах общества, вдохновлённого идеями марксизма и построенного в качестве первой ступени к будущему социальному совершенству, был неизбежен. Если и возможен какой-то социализм, то лишь, как ранее было принято говорить, "шведского" типа, суть которого сводится к высоким стандартам личного потребления, без претензий на всеобщую справедливость.

Александр Лактионов Обеспеченная старость Ве­те­ра­ны рус­ской сце­ны в до­ме ВТО име­ни А. А. Яб­лоч­ки­ной

Александр Лактионов "Обеспеченная старость", 1958-1960

Но погружение в потребление по-настоящему утешить не может. Человека, сказавшего себе "душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись", Бог называет безумным: "безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?" (Лк 12:19, 20). В покаянном каноне, читаемом при подготовке к причастию, есть такие слова: "Не надейся, душе моя, на тленное богатство и на неправедное собрание, вся бо сия не веси кому оставиши... Не уповай, душе моя, на телесное здравие и на скоромимоходящую красоту, видиши бо, яко сильнии и младии умирают..." Смерть неотвратима и всепоглощающа.

И всё же принять смерть как неизбежный факт своей биографии для человека мучительно. Разумная и самосознающая сущность не хочет соглашаться с тем, что она конечна. Ей приходится себя приучать к этой мысли. Первый силлогизм, с которым мы сталкиваемся в курсе философии, посвящён смерти: "Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ тоже смертен". Кое-кто из философов пытался смухлевать — заговорить зубы и отвести глаза. Так, Эпикур утверждал: "когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Таким образом, смерть не существует ни для живых, ни для мертвых". Но подобная словесная эквилибристика помочь не может: от того, что ты отказываешься на что-то смотреть, оно не исчезает.

Рассуждения о том, что, пускай мы умрём, но дело наше продолжится и будет жить, тоже не утешают. Даже Пушкин в своём "Памятнике"[6], казалось бы, навсегда хрестоматийном, делает оговорку:

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Можно надеяться, что о тебе не забудут, пока есть такие же, как ты. Пока жива  (востребована и необходима) сама поэзия. А если  нужда в ней отомрёт или, как теперь мы можем предположить, её облик поменяется столь кардинально, что прежние стихи перестанут быть созвучными переживаниям человека, трясина забвения способна затянуть и великих. "Ибо всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал" (1Пет 1:24), — написал нам апостол Пётр, чтобы мы не надмевались своими достижениями, которые отнюдь не наши. Хотя открытия носят имена тех, кто их сделал, эта связь довольно условна: мы знаем, что когда время открытия подошло, идея начинает носиться в воздухе и многие пытаются её схватить. Кому-то это удаётся. А порою более удачливым оказывается вовсе не тот, кто первым поймал идею, а тот, кто сделал это позже, но в "правильных" обстоятельствах, и именно его имя попадает в учебники. Связь между именем и идеей случайна; не будь тебя, всё шло бы своим чередом, просто артикулировалось бы другое имя.

Нас помнят те, для кого мы что-то значили лично. И чем больше значили, тем дольше останемся в памяти. Но жернова смерти перемелют также и тех, кто помнит. Без победы над смертью настоящее утешение невозможно.  Оно приходит только с верой и даётся религией.

Господь победил смерть. Причём в христианстве смерть побеждена дважды. Сначала смерть изгоняется из личной истории: она перестаёт быть концом бытия, обрывом нити судьбы. Апостол Павел даже называет её "приобретением". Он пишет Филиппинцам: "для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение. Если же жизнь во плоти доставляет плод моему делу, то не знаю, что избрать. Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше, а оставаться во плоти нужнее для вас" (Фил 1: 21-24). Правильная жизнь, а вернее, даже ýже — правильный настрой мыслей, нужное устроение души позволяют[7], переступив через смерть, быть со Христом. Собственно говоря, это и есть спасение — цель христианской жизни. Приложение к Богу даёт человеку максимальную полноту бытия, делающую страдание в принципе невозможным. Творя панихиду по умершему, Церковь молитвенно просит: "Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная." Перед лицом смерти мы имеем надежду на абсолютное утешение.

Второй победой над смертью завершится история этого мира. "Последний же враг истребится — смерть" (1Кор 15:26). Смерть будет изгнана из мироздания, исключена как онтологический принцип. "Се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое" (Откр 21:3-5).

Мир греха и неизбежно сопутствующего ему страдания будет перелистнут, как страница в книге. Но пока этого не случилось, от страдания никуда не денешься, и терпение — то есть перенесение страданий без ропота — является добродетелью. Терпение — своего рода ярлык на спасение. "Претерпевший же до конца спасётся" (Мф 24:13).

Обещание утешения, которое даёт религия, отсылает за горизонт жизни. При этом от нас требуется не просто ждать, когда Бог исполнит обещанное, но и трудиться, преобразуя свою жизнь и себя, чтобы нам нашлось место в той новой реальности. С точки зрения земной прагматики такая сделка выглядит весьма сомнительно. Ты постоянно авансируешь свой труд и терпение, а  гарантии воздаяния нет, и так называемыми объективными методами ты подтвердить его существование не можешь.

Материалистическое мышление довольно логично для себя приходит к мысли, что здесь его, по-видимому, хотят обмануть. Последовательный рационализм отрицает религию, а вместе с ней и возможность совершенного утешения. Максимум, на что человек может рассчитывать, определяется способностью общества обуздывать причины страданий. То есть речь идёт о минимизации последствий, но не об исключении из бытия самих причин. Человек может надеяться с помощью науки избежать смерти прямо сейчас, но ему приходится учитывать смерть как фактор, которому надо противостоять. Мир, в котором смерть можно просто игнорировать как нечто несуществующее, лежит за пределами любых научных концепций — именно потому, что это был бы уже онтологически иной мир, в котором наше понятие науки теряет свой смысл.

С другой стороны, всякая душа отшатывается от смерти, как от чего-то абсолютно для себя противоестественного и взыскует именно совершенного утешения.

И выбирает человек между упованием на Бога и расчётом на силы организованного человечества, между верой и объективным знанием, между утешением полным и утешением частичным. Выбор этот, по всему, должен быть очевидным, но таковым не является. Культура изобилует аргументами, каждый из которых может быть положен на свою чашу весов. Извне человека убедить нельзя. Решение должно прорасти изнутри. В конце концов, в этом и заключается свобода нашей воли.

Можно лишь подсказать один немаловажный критерий. Истина гармонична. Правильный выбор совершается в согласии сердца и разума. Шёпот сердца не должен потеряться в лабиринте рациональных конструкций. И наоборот, гулкое биение пульса не должно заглушать голос разума. Если же согласие достигнуто, и в душу нисходит мир, будем надеяться, что мы не ошиблись.

Владимир Давыденко Радость жизни

Владимир Давыденко "Радость жизни", 2006

Культура - живая и мёртвая

 Андрей Карпов



ЖИВАЯ КУЛЬТУРА И МЁРТВАЯ

Посредством знаков передаются смыслы. Но что значит передать смысл с помощью знака? Это значит вызвать определённую реакцию поведенческую, эмоциональную или мыслительную. Тот, кто читает знак, помещает стоящий за ним смысл в некоторую личную смысловую последовательность. Иногда до контакта человека со знаком такой последовательности не существовало. Например, мы просто открыли попавшуюся нам на глаза книгу: случайный текст всё равно вызовет какие-то мысли и ассоциации. Но в большинстве случаев контекст, в который встаёт смысл встретившегося нам знака, существует уже до этой встречи. Наоборот, мы ищем знаки, чтобы продолжить начатую последовательность: читаем вывески и указатели, чтобы найти нужное место; выбираем телефон человека или организации, куда хотим позвонить; подбираем одежду, подходящую для того, чем мы хотим заняться; покупаем билеты на фильм, который нам рекомендовали; следуем сигналам светофоров и дорожным знакам, находясь за рулём, и т.д. Ежедневно мы пропускаем через своё восприятие множество знаков, которые нам необходимы в повседневной жизни и которым заранее отведено в ней надлежащее место. Если знаковой системой пользуются подобным образом, то стоящая за ней культура  является живой. Составляющий её массив смыслов постоянно воспроизводится.

И, напротив, если знаки какой-то системы не вовлечены в регулярное употребление, а используются исключительно специально в тех случаях, когда семантический контур возникает лишь в силу нашего обращения к этим знакам, то стоящую за ней культуру следует считать мёртвой. Мы можем прийти в музей и восхититься платьем, которое уже никто не оденет ни по какому случаю. Открыв "Библиотеку" Аполлодора, каждый может ознакомиться с образцами древнегреческой литературы, но изложенные в ней мифы уже никем не расцениваются как описание существующего порядка вещей. Современный турист будет потрясён грандиозностью пирамид, но в нём не родится священного трепета, уместного рядом с захоронением божества.

Герман Керн Старый антиквар

Герман Керн "Старый антиквар", 1907

Однако европеец вполне может коллекционировать, скажем, ритуальные маски, которые на другом конце земли ещё используются для проведения ритуалов. Мы обращаемся со знаками чужой культуры, как бы обращались со знаками мёртвой. Впрочем, отличить в культуре живое от мёртвого порою непросто. Житель отдалённого края может надевать свою традиционную маску только потому, что приехали туристы, готовые заплатить за зрелище ритуала. Тому, кто не принадлежит к данной культуре, нельзя почувствовать, что из каких-то её элементов жизнь уже ушла. Более того, мы можем не замечать омертвения и той культуры, внутри которой находимся.

АРХИВАЦИЯ КУЛЬТУРЫ

В современном мире практически невозможно полностью утратить какие-то смыслы. Человечество лишено забвения. Все смыслы любой интерперсональной культуры кодируются знаками, а знаки сегодня понимаются как информация и являются частью знания. Информация и знания это ценности, которые аккумулируются, классифицируются и сохраняются. К любому знанию есть доступ. Информационный горизонт конкретного человека ограничен. Каждый из нас может соотнестись лишь  с малой частью общего знания. Какую-то информацию от нас пытаются скрывать, делая её достоянием узкого круга лиц. Но суть информации состоит в том, что должна быть принципиальная возможность ею воспользоваться. Нынешние технологии позволяют накапливать знания вне зависимости от того, как складываются судьбы отдельных людей. Смерть человека больше не приводит к смерти знания. Если знаки были некогда прочитаны, они будут читаться и впредь.

Изобилие знаков стало своеобразным культурным вызовом новейшего времени. Комплекс знаний современного человека включает в себя прочтения знаков чужих культур и других эпох. Их значения оказываются в одной операционной плоскости с актуальными смыслами. Человек теперь, как ему кажется, может выбирать между смыслами той культуры, в которой он исторически находится, и теми смыслами, которые он нашёл в условном совокупном архиве человечества. Замена актуальных смыслов архивными стала достаточно частым явлением. Каждый опыт такой замены приводит к разрыву семантического контура, в рамках которого смыслы согласуются между собой. Возникает иллюзия, что органичное согласование смыслов необязательно; можно набрать себе смыслов по своему желанию, подобно тому, как в супермаркете мы набираем в свою тележку совершенно разные товары. Такова интенция постмодернизма.

Но мёртвое не превращается в живое. Если мертвеца попробовать оживить, получится зомби, а не человек. Как бы мы ни гальванизировали своей волей архивные смыслы, они не обретут в нас вторую жизнь: ушедшая культура не возвращается, и наследовать культуру можно только в контакте с её носителями, через приобщение к существующим и постоянно воспроизводящимся интерпретациям. Воссоздать чужую культуру in vitro в порядке эксперимента, на пустом месте нельзя. Вместо обращения к смыслам, бывшим некогда для кого-то подлинными, получается игра в семантические кубики. Не случайно постмодернизм, даже в тех случаях, когда он претендует на глубину и серьёзность, всё равно оставляет ощущение интеллектуальной игры.

ПОСТМОДЕРНИЗМ КАК КУЛЬТУРНАЯ ПРАКТИКА

Однако игра это разновидность деятельности, одна из социальных практик. Она задаёт свой семантический контур, в котором интерперсонализируются новые смыслы. Таким образом, там, где с архивными смыслами обращаются как с актуальными, происходит культурный сдвиг. Культура меняется: в ряду, образованном органичными для данного сообщества смыслами, вырастающими из истории принятых в нём коммуникаций, возникают иные актуальные смыслы, спровоцированные обращением к глобальному культурному архиву. Эти  новые смыслы не имеют настоящих корней, они нарушают естественную семантическую целостность культуры, но, поскольку они также обращаются в публичном пространстве, к ним притягивается внимание, им посвящается время; всё это происходит за счёт органических смыслов.

Чем больше "подсадных" смыслов, тем более дискретной становится культура. Степень взаимоувязанности смыслов падает; связи, объединяющие смыслы в единый контур, теряют глубину, они всё чаще оказываются случайными, произвольными. Но самое плохое, что на фоне этих процессов оставшиеся органические смыслы начинают восприниматься и обрабатываться тем же образом, что и смыслы-кукушата. Происходит постмодернизация сознания. Неважно,  откуда взят смысл унаследован ли от исконной (материнской) культуры или подобран из информационного багажа человечества, отношение к нему будет одинаковым. Это такой же автономный, самодостаточный фрагмент, что и другие, волею обстоятельств находящиеся с ним рядом. Задачи согласования их между собой не ставится. В результате исконная культура отмирает, поскольку образующие её связи становятся невостребованными: тропы, по которым никто не ходит, зарастают.

На самом деле постмодернизм, конечно, не отменяет целостности культуры. Бытие должно быть осмысленным, иначе человеческое существование невозможно. А осмысленность достигается через систему взаимосвязанных смыслов, смысловой континуум; разрозненные смыслы ощущения осмысленности бытия создать не могут. Поэтому даже тот, кто видит мир по-постмодернистски, последователен, а, значит, по-своему целостен. Его точка зрения всё же не точка, а система взглядов. Другое дело, что в этой системе важно, как смыслы обрабатываются, а не что они из себя представляют. Функция явно довлеет над аргументом, действие над предметом действия. Подлинными смыслами в постмодернизме являются функциональные смыслы, именно они задают связный семантический контур. Постмодернизм это, прежде всего, отношение. Придерживаться отношения определённого рода независимо от того, к чему ты относишься, это очень по-постмодернистски: превосходство действия над содержанием оказывается в одном ряду с превосходством интуиции над рефлексией, подсознания над сознанием.

Функциональные смыслы ускользают от осознания. Они редко проговариваются и не бросаются в глаза. Всё внимание достаётся аргументу, который в условиях постмодернизма может быть любым, в том числе, как уже было сказано, и унаследованным от исконной культуры. Поэтому довольно просто заблуждаться на свой счёт, считая то ты по-прежнему воспроизводишь некую культуру, ведь ты используешь её смыслы, тогда как эти смыслы, будучи обработаны уже по постмодернистскому канону, не образуют связного контура и допускают соседство чужеродных и весьма странных элементов. По нашим гнёздам расселись кукушата, а мы считаем, что кормим настоящих птенцов. и знания – это ценности, которые аккумулируются, классифицируются и сохраняются. К любому знанию есть доступ. Информационный горизонт конкретного человека ограничен. Каждый из нас может соотнестись лишь с малой частью общего знания. Какую-то информацию от нас пытаются скрывать, делая её достоянием узкого круга лиц. Но суть информации состоит в том, что должна быть принципиальная возможность ею воспользоваться. Нынешние технологии позволяют накапливать знания вне зависимости от того, как складываются судьбы отдельных людей. Смерть человека больше не приводит к смерти знания. Если знаки были некогда прочитаны, они будут читаться и впредь.

Ответ за точкой невозврата

Автор Вениамин Гудимов
Сюжет рассказа Станислава Лема «Терминус» внешне прост: пилот Пиркс ведет старый космический грузовик. После старта Пиркс обнаруживает, что летит на корабле, официальное имя которого фальшиво. Настоящее имеет отношения к давней трагической истории. Возвращение к этой истории Пиркса – или бегство от нее? - и составляет идею рассказа.

Чем ценна для Пиркса эта история? Это не только связь со воспоминаниями из своей жизни – когда молодой Пиркс украдкой читает на лекции газетное сообщение о гибели корабля и трагической участи экипажа. Это возвращение на корабль, который был потерян и найден через десятилетия, отремонтирован и переименован. И снова запущен в качестве космического грузовика.

На корабле присутствуют два свидетеля, которые рассказывают о прошлом: бортовой журнал и старый робот Терминус. Поиски в бортовом журнале приводят Пиркса на страницу, одна линия которой говорит очень многое. На ней прерывается не просто запись – от нее отсчитывается оставшееся время жизни экипажа обреченного корабля. Запись становится историей, которая оживает.

У робота обнаруживается странность: одновременно со своей работой Терминус выстукивает азбуку морзе. Пытаясь разобраться, Пиркс задает Терминусу вопросы, на которые тот не знает ответов или же отвечает механически, как и положено роботу. Пиркс в шоке – морзянка воспроизводит переговоры членов погибающего экипажа, которые ищут друг друга в замерзающем и теряющем воздух корабле. Вроде бы есть объяснение: Терминус в момент катастрофы был придавлен железными трубами и поэтому мог только запоминать, записывать, запечатлевать перестукивание по ним тех, кто был заблокирован в каютах.

Но не все так просто. Терминус не замечает своей «внутренней жизни» - воспроизведения перестука погибающих людей. Эта морзянка - нить, которая вплетена в повседневность Терминуса, состоящую в измерении уровня радиации, наложении пломб на реактор и поисках Кота. Она существует паралельно, Терминус для нее посредник, через который она осуществляется. Терминус не понимает вопросов о ней, которые задает ему Пиркс. С ним невозможно общение, он понимает только команды.

То, что осуществляется через него –  не просто запись, которая передает мельчайшие оттенки состояний людей. Эта запись удивительно активна, неожиданно ответна. Симон и Вайн отвечают на сигналы Пиркса.

«Пиркс втянул голову в плечи. Удары сыпались, как град:– К-т-о – г-о-в-о-р-и-л – о-т-з-о-в-и-с-ь – к-т-о – г-о-в-о-р-и-л – к-т-о – г-о-в-о-р-и-л – я – С-и-м-о-н – я – В-а-й-н – к-т-о – г-о-в-о-р-и-л – о-т-з-о-в-и-с-ь…– Терминус! – крикнул Пиркс. – Перестань! Перестань!».

Но где они существуют, в каком мире, где? Трудно Пирксу с этим вопросом и он находит объяснение: они существуют в электронном уме Терминуса.

Но почти одновременно с таким объяснением, или даже вопреки ему, Пиркс задается жгущим вопросом «Кто это был?». Этот вопрос игнорирует найденный минуту назад ответ – и такое будет периодически повторятся в рассуждениях Пиркса.

Пиркс понимает, что с ними можно … говорить.  Здесь имеет смысл заметить, что повседевности Терминуса и Пиркса удивительно похожи, поскольку обе направлены на обслуживание корабля и сохранении его жизнеспособности. Они оба – функции. Двойственность Терминуса передается Пирксу и тем самым на какое-то время вытаскивает его из роли пилота - что лихорадочно пытается объяснить себе Пиркс.
mkagan_2010_pilot.jpg Майкл Каган "Пилот", 2010
Прочитать статью полностью на CULTUROLOG.RU>>>

Зло и вред

Автор А.И. Субботин

В современной культурологии и этике понятие «вред» в наше время используется мало. Его обычно заменяет понятие «зло», и сам факт этой замены (подмены) свидетельствует о кризисе человеческой культуры и морального сознания, поскольку искусственность самого понятия «зло» снимает и обесценивает естественность понятия вреда. Это приводит, зачастую, к неразрешимым противоречиям при анализе человеческих отношений, особенно в свете идеала таких отношений.


1. «Вред» обычно понимается как неумышленное (неосознанное) причинение неудобств, физических страданий (вплоть до смерти) или ущерба любого рода одним лицом другому лицу. Если проследить генезис этого понятия со времен начала человеческого рода, то вредом, прежде всего, считается неудовлетворение естественных человеческих потребностей – в пище, воде, защите от неблагоприятных погодных условий, защите от нападения. В этом ряду вредом в чистом виде можно считать только первые три; что же касается последнего, то тут возникают разночтения. Почему кто-то нападает на кого-то? Этот вопрос сразу вводит нас в проблематику «добра» и «зла». Считать ли желание напасть на другого человека естественным или неестественным? Нормальным или ненормальным? Оправданным или неоправданным? В конце концов, звери обычно всегда нападают друг на друга, когда хотят есть. Но может ли такой аргумент оправдывать такое поведение человека? И в каком случае?
Правоведение говорит, что «злом» является исключительно умышленное причинение вреда, обусловленное, например, чувством мести. «Злом» не является вред, причиненный психически больным, юридически недееспособным человеком, не отвечающим за свои поступки, или находящимся в состоянии аффекта. За этими определениями стоит тысячелетняя юридическая практика и теория права, в которой, однако, не рассматриваются психологические причины, побуждающие человека причинять кому-то вред. Теория права исходит из существования таких фактов, как данных, и реагирует на них исключительно в плане наказания, более или менее сурового. Сама такая позиция – абсолютного правоведа – уже должна предполагать позицию абсолютного праводержца, для которого любой факт нанесения кем-то кому-то вреда является естественным, обычным, закономерным и необходимым в системе мира. И если принять, что причиной любого такого факта является исключительно сознательный замысел человека, то мы получаем понятие и явление «зла». Онтологизация этого понятия, т.е. признание его самостоятельным и самосущим явлением, позволяет относиться к нему как к предмету, а человека, его действия, считать только средством его реализации (см.: [12], [13], [16], [17], [19], [23], [24], [25]).

Вот тут мы и получаем проблему «добра», и проблему соотношения «добра» (целенаправленной пользы) и «зла» (целенаправленного вреда). Возникает ряд вопросов: 1) В каких случаях и по каким причинам (мотивам) человек творит «добро» и «зло»? 2) Как, вообще, он «выбирает» одно или другое в своей жизни и деятельности? 3) Каковы могут быть условия (мотивы) этого «выбора»? 4) Насколько этот выбор зависит (не зависит) от самого человека? 5) Каковы возможности человека определять пределы собственных возможностей и расширять их? 6) Каковы способности человека определять пределы собственных возможностей и расширять их?  

2. Богословская трактовка этой проблемы имеет тысячелетнюю историю. За это время она приобрела онтологическую и идеологическую завершенность и рассматривается как практически неразрешимая. На вышеперечисленные вопросы христианское православное богословие отвечает примерно так: на первый – по факту; на второй – по желаниям плоти; на третий: из-за склонности к соблюдению заповедей, т.е. к добродетели, или нарушению заповедей, т.е. – к греху; на четвертый: Божья воля и/или условия жизни, от которых зависят склонности человека; на пятый – для этого надо уметь познавать волю Божью, но для человека это невозможно, а анализ жизни ничего не дает, т.к. ее венчает смерть; на шестой: для православных это возможно только при условии отказа от решения этой задачи, т.е. при условии отказа от самонадеянного познания Божьей воли, и при условии принятия ее по факту; при условии отказа от признания значимости собственной воли в достижении собственных плотских целей; при условии отказа от использования свободы в своих интересах; в общем – при условии отказа от идеи самостоятельности человека, в чем бы она ни проявлялась. Эти ответы на шестой вопрос и составляют содержание объяснения сути православной веры, реализация которой по жизни – личное дело каждого верующего[1]. А как это выглядит из разъяснений самих православных священников?

Каноническое описание проблемы «зла», данное митрополитом Филаретом, начинается с различения человеком объективного и субъективного «зла», из чего и возникает проблема его источника: он в мире или в человеке? И «если человек – это один из источников зла в мире, сам человек не является источником своего собственного бытия. Следуя определенной логике, мы ищем источник зла там, откуда произошли и человек, и объективный мир, в котором он живет. И так мы приходим к вопросу о том, насколько Творец мира и человека виновен в существовании зла, – приходим к проблеме теодицеи, то есть «оправдания Бога» [18]. И далее первоначальный вопрос смещается именно к этой проблеме и ставится вопрос, может ли она быть разрешена и как: «Это законный путь рассуждения – искать первопричину, порождающую определенные следствия. Но в данном случае такая логика не вполне соответствует предмету рассмотрения…» [18]. То есть, поиск способов подхода к выяснению вопроса о разрешении этой проблемы изначально связывается с его онтологической трактовкой в системе христианского богословия: «Ведь, в конечном счете, проблема в том, как противостоять злу или, по крайней мере, ему не поддаваться. Но для этого нам необходимо прояснить статус зла с точки зрения богословской онтологии» [18].

В ходе этого показывается, что не Бог источник «зла», а лишь его творения, в частности – человек: «Источник зла – не в устроении объективного мира, а в воле. Источником зла являются те существа, которые обладают волей» [18][2]. Очевидно, имеется в виду, что «устроение объективного мира» – это целиком прерогатива Бога; всё же, что устраивает человек в мире – не имеет значения для Божьего порядка. Есть даже мнение, что всё, что человек может «устроить» в мире, только более или менее нарушает Божий промысел. В любом случае – если зло – не от Бога, то оно не реально, в высшем, онтологическом смысле этого слова. Его реальность – в другом – «в его действенности» [18], статус которой определяется ее тварностью, т.е. вторичностью, по сравнению с нетварностью и абсолютной благостью бытия Бога (и ошибка манихеев в том, что они путают эти две реальности). Бог един в себе, благ и не разделен на «добро» и «зло». А человек – разделен, изначально. Его разделенность и подчиненность «злу» – в его неизбежной смерти. Это – неопровержимый аргумент в деле обоснования абсолютности «зла» для человека. Из этого следует несомненная ошибочность мнения, что «зло» можно победить. Поэтому «богословие Креста… говорит о том, что зло побеждается не просто через противостояние злу и не просто через делание добрых дел, но – через верность Богу, через стояние в устремленности к Нему и пребывание в единстве с Ним» [18].

Такое противопоставление деятельностного подхода и описательно-метафорического (т.к. неясно – «стоять в устремленности к Нему», пребывать «в единстве с Ним» – это значит – что делать?) поставит в тупик любого. Получается, что лучше всего – ничего не делать, дабы своими ограниченными и бессмысленными действиями не нарушить Его волю. Но тогда и свобода не нужна. В результате имеем полную неопределенность, т.е. невозможность самоопределения. И вот тут-то на вопрос «Как же жить?» дает ответ только Церковь. И любой ее ответ будет подходящим для человека в таком положении (состоянии), даже формальный, т.к. его смысл – не в содержании, а в утешении и/или надежде.

Но как же, все-таки, его решать? Сопротивляться ли насилию, грабежу и беззаконию? Или лучше не надо? Или делать, как вздумается, проявляя свою свободу? И кто будет решать, имел ли при этом место грех? Люди или Бог? Если люди, т.е. Уголовный кодекс и т.д., то надо с ними считаться, признавать или не признавать их права на себя, бороться за свои права и против чужих, воевать или договариваться и т.д. А если Бог? Подождем Страшного Суда – может, он не так уж и страшен, – а до того будем проявлять свою свободу по нашему разумению.

Но тех, кто думает так легкомысленно, нетрудно вразумить. Отец В. Зеньковский пишет: «У нас всех есть мучительное ощущение страшного роста зла, наличность которого так бесспорна…»; «Позиция, к которой нас влечет христианское миросозерцание может быть названа трагическим мироощущением: мы видим и страшную глубину зла и не теряем веры в добро»; «Мы находимся, однако, все на положении “героев” трагедии и, чтобы остаться “героем трагедии”, надо с достоинством и глубиной принимать свой путь, иначе мы впадаем в безнадежный пессимизм»; «Лишь тот проходит подлинную трагедию, кто осознает свою вину. Тут нужна большая сила духа и совести, нужна честность сознания того, чтобы отдавать себе отчет во всем том, что мы называем злом современности, почувствовать нашу ответственность за него», при том, что «сила знания оказалась во власти злых сил»; «человечество вступило в очень страшный период истории» [20]. Это выглядит правдой, но что же дальше?

Что делать, если «мы находимся и может быть даже еще не в зените, не в самой высокой точке мирового зла. Зло растет, и этот рост зла ставит вопрос: какой же смысл всего этого?» [20]. Еще один вопрос: «В этом ли промысел Божий?»


На последний вопрос человек может ответить «да», только если он сам не может изменить происходящего, неважно, по какой причине. Но он может ответить «нет», если может изменить ситуацию в свою пользу, и не нанося при этом никому вреда. Правда, в этом случае возникают разногласия между людьми о собственных возможностях делать это. Но так же несомненно, что с ходом истории эти возможности неуклонно растут. Но христианство, в лице В. Зеньковского, не придает этим возможностям никакого значения, т.к. считает, что все они лишь влекут увеличение «зла». И тогда на вопрос: «Возможна ли христианину победа над злом; или иначе, что христианину делать сейчас перед лицом зла, которое есть в мире?» он дает такой ответ: «Прежде всего, нам нужно объявить какой-то крестовый поход под знаменем покаяния. Нет чужой вины, есть наша общая вина в том, что происходит… Чтобы быть с “веком наравне”, понять смысл нашей эпохи, для этого нужно прежде всего до глубины заглянуть в ее трагедию. А без покаяния в своей вине можно ли правильно понять трагедию мира? Обличать зло мира, выявлять его неправду не надо много труда, но чтобы до конца понять, в чем трагедия мира, для этого нужно покаяние» [20]. Выходит, это правда: на пустое дело труда много не надо; важнее понять его бессмысленность и безрезультатность и не обольщаться ложной надеждой. И именно этим нужно заняться человеку: «Можем ли мы не просто констатировать зло, но понять, как глубоко идут его корни?.. Пока мы не дойдем до сознания нашей ответственности за мировое зло, т.е. до сознания, что мы тоже виноваты в нем, что мне нужно начинать с того, чтобы лечить самого себя — до тех пор мы не найдем и путей к исцелению мира» [20].

Ссылка на полный текст статьи на сайте CULTUROLOG.RU>>>

Кузнечик. Трагедия на церковно-славянском

Помните?

В траве сидел кузнечик в траве сидел кузнечик
Совсем как огуречик зелененький он был
Представьте себе представьте себе
Совсем как огуречик
Представьте себе представьте себе
Зелененький он был
Он ел одну лишь травку он ел одну лишь травку
Не трогал и козявку и с мухами дружил
Представьте себе представьте себе
Не трогал и козявку
Представьте себе представьте себе
И с мухами дружил
Но вот пришла лягушка но вот пришла лягушка
Прожорливое брюшко и съела кузнеца
Представьте себе представьте себе
Прожорливое брюшко
Представьте себе представьте себе
И съела кузнеца
Не думал не гадал он не думал не гадал он
Никак не ожидал он такого вот конца
Представьте себе представьте себе
Никак не ожидал он
Представьте себе представьте себе
Такого вот конца


А теперь о той же трагедии по церковно-славянски:

Аки преподобнии отцы пустынницы, в дебрех травяных сиде убо тварь Божия Кузнечиком нареченная. И цвет и вид и подобие име огуречное. Постником бе и травою питася. И мяс козявочных никогдаже вкушаше. И звери дивии мухами нареченнии прихождаше к нему и трапезу делиша с ним братолюбия ради.

Внезапу, яко тать в нощи приидоша убо окаянная Лягуха - грешница велия, чревоугодница жестоковыйная. И яко геенна ненасытная разверзе убо уста свои смердящии и пожре Кузнечика за грехи его тайныя. Аще бы Кузнечик, жалости вельми достойный, не име стыда ложного на исповеди и не утаи греси своя по неразумию - не смогла убо Лягуха противная поглотити его нераскаяннаго.

Напрасно бо кузнечик о смертном часе не памятова, аще и правильно не гадал с чародейцами о времени пришествия его, но не помышляху убо о кончине лютей без покаяния, тако и умре неуготованный.


Взято у

Устранение свидетелей - понятые больше не нужны полиции

На совещании руководящего состава МВД, которое провёл Президент РФ Дмитрий Медведев  22.10.2011,  было озвучено предложение отменить систему понятых свидетелей. Фиксацию доказательств предлагается обеспечивать с  помощью современных технических средств.

Президент в целом поддержал эту идею, заметив, что институт понятых свидетелей сложился, когда не было  других способов фиксации доказательств. Однако теперь, с учётом мирового опыта, эту практику можно скорректировать.  Предстоит определиться, в каких случаях можно обходиться без понятых.

Тут несколько интересных моментов. Во-первых, граждане неохотно идут в понятые.  С одной стороны это свидетельствует о низком гражданском сознании. Современный человек хочет быть как можно дальше от любых зон ответственности.  Он считает своё время исключительно личным ресурсом и не желает его тратить ни на какие общественные потребности.  Отказ от системы понятых свидетельствует, что данная тенденция  прогрессирует, и даже в определённой степени стимулирует её.  Государство избавляет население от гражданской ответственности. Современному государству не нужны граждане,  то есть люди, способные разделить с властями ответственность за судьбу страны, ему нужен электорат. В обществе идеальных потребителей понятых быть не может, поскольку свидетельствовать при досмотре – это внерыночное и не потребительское действие.

С другой стороны, нежелание становиться понятыми возникает из недоверия  к власти. Пропасть между обществом и властным аппаратом достаточно велика, чтобы любой человек в полной мере ощутил разницу между собственными интересами и интересами власти.  Власть выглядит сегодня чужеродным образованием, скорее опасным, нежели полезным. Помогать такой власти не хочется, чем бы она ни мотивировала свою просьбу о помощи.  Человеку сложно убедить себя, что действуя  совместно с органами власти, он действительно приносит социальную пользу.

Наконец,  ликвидировав институт понятых, полиция избавляется от лишних свидетелей. Технические средства всегда будут показывать только то, для чего они предназначены.  Более того, закономерно возникает вопрос, насколько техника может быть в принципе защищена от манипуляций обслуживающего её персонала. Конечно, обмануть человека-понятого, внушить ему  то, что ему следует видеть, тоже достаточно легко. Но люди – они разные, и поведение их порой не предсказуемо. Всегда есть риск, что попытка манипуляции будет раскрыта. Обмануть техническое приспособление – это, как говорится, «дело техники». Технические приёмы, позволяющие получить от прибора то, что нужно, вырабатываются достаточно быстро.

Но, допустим, этот вопрос будет снят с помощью каких-либо методов контроля.  Даже в этом случае упрёк в выдворении лишних глаз за пределы полицейской вотчины  справедлив.  Понятой видит и замечает больше, чем собственно то, что он призван свидетельствовать.  Он может оценить  состояние полицейских, их манеру поведения и обращение с другими людьми.  Устранение понятых повышает корпоративную замкнутость полиции. Полиция, таким образом, ещё более дистанцируется от общества. В принципе, это естественное продолжение тренда, в котором ключевой точкой явилось переименование милиции в полицию. С этого момента для сил правопорядка стало естественным противополагать себя населению, а не подчёркивать свою общность с ним.

Картина русского художника Бронникова Федора Андреевича  Квестор, читающий смертный приговор сенатору Тразею Пету
Федор Бронников "Квестор, читающий смертный приговор сенатору Тразею Пету", 1863