Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

Почему мы так любим обсуждать и осуждать власти?

Автор: Андрей Карпов


1. ЧЕЛОВЕК ВО ВЛАСТИ ВСЕГДА НА ВИДУ.
Мы допускаем, что могут быть кукловоды, дёргающие за ниточки, сами же при этом остающиеся в тени. Однако тот, кто прячется, даёт не слишком много материала для обсуждения, и чем лучше он прячется, тем меньше у нас поводов о нём говорить.

Другое дело – публичные политики. Они – люди известные. Более того, известность – один из мотиваторов, привлекающих людей во власть. Многие идут в политику, потому что хотят быть заметными. В современной культуре известность – чуть ли не главная мера успеха. Ей проигрывают даже деньги. Многие богачи используют свои капиталы как трамплин для прыжка на подмостки славы, в частности, покупая себе положение в мире политики.

Пересчёт известности в успех стал уже настолько общим местом, что удержаться от него сложно даже тому, кто сам далёк от публичности. Известные политики для большинства людей – успешные люди. Их успех, выраженный в известности, оттеняет нашу малозначимость и неуспешность. Это ощущение проигранного соревнования с теми, кому удалось выдвинуться на авансцену, стимулирует наше повышенное к ним внимание и критичность. Если они окажутся не так уж хороши, это будет своего рода компенсацией за наш проигрыш.

2. ТО, ЧТО ДЕЛАЕТ ВЛАСТЬ, ВЛИЯЕТ НА НАШУ ЖИЗНЬ.
Власть не бывает властью просто так, она всегда – власть над кем-то. И эти кто-то – мы, простые люди. Не очень-то приятно осознавать, что кто-то имеет над тобой власть. А современному человеку - в особенности.

Мы наслушались пропаганды, уже целые века твердящей о личных свободах, и поверили, что являемся самодостаточными. Мы чувствуем себя подлинным источником права: это мы, народ, являемся базовым субъектом истории, мы легитимизируем любую власть (делаем её легитимной), мы определяем, что она может или должна, а что – нет. Поэтому любое действие власти, ущемляющее наши права, мы воспринимаем как отступничество и преступление.

Подданные всегда недовольны властью. В лучшем случае они могут одобрять какие-то отдельные её действия, но вовсе не все. Повод для недовольства всегда найдётся. И это нормально, потому что является прямым следствием из природы власти. Безоговорочное одобрение всего, что делает правительство, – признак социального нездоровья, поскольку указывает на то, что власть вмешивается в мышление и пытается контролировать психику тех, кем управляет.

Всякая власть может действовать как правильно, удачно, так и неудачно, ошибочно; как в интересах всего общества, так и в интересах отдельных лиц – за счёт каких-то других категорий своих подданных. То есть власть действительно есть за что критиковать, и объективный наблюдатель всегда мог бы выдвинуть к ней обоснованные претензии. Однако "объективный наблюдатель" – это фигура идеальная, в реальности невозможная. Все мы весьма субъективны. И наша критика власти – именно что наша; она основана на том коктейле из восприятий, мнений и представлений, который смешан в каждой конкретной голове, и мотивирована не столько поиском истины, сколько личными обидами и чувством ущемлённости чужим правом решать что-то за нас.

3. ОСУЖДЕНИЕ ВЛАСТЕЙ – ЭТО СУБЛИМАЦИЯ НАШЕЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ НЕМОЩИ.
Мы не можем повлиять на принимаемые решения, поэтому нам остаётся лишь злословить в интернете, ворчать перед телевизором и обсасывать косточки политикам в кухонных разговорах.

Нет, конечно, всегда существуют каналы обратной связи, поставляющие власти информацию о реакции подданных. Иногда эта реакция такова, что власть может посчитать нужным как-то скорректировать свои решения. Обычно поводом для коррекции является массовый протест, особенно если он носит организованный характер.

Таким образом, у простого человека всё же есть инструменты для оказания давления на власть – это сбор подписей, написание писем, участие в уличных акциях. Однако результативность подобных действий зависит не от личных усилий каждого, а от массовости кампании. Если общее количество участников акции невелико, то власть, скорее всего, просто не заметит твоё недовольство ею.

Отсюда, казалось бы, следует очевидный вывод. Действия, направленные на коррекцию решений, принимаемых властью, должны обязательно предусматривать расширение протеста. Необходимо вовлечение максимально большого числа людей. Успешная кампания по давлению на власть требует организации. Но организация протестных действий – это не что иное, как политическая деятельность.

Получается, что тот, кто хочет, чтобы власть услышала именно его, неизбежно втягивается в политику. Он сам становится политиком. Сначала – маленьким и потому не очень эффективным. Эффективность его будет расти в зависимости от того, какое количество людей он будет способен организовать в поддержку идей, которые берётся проталкивать. Однако росту организационных возможностей неизбежно сопутствует повышение известности, а известность, как уже было сказано, однозначно интерпретируется как успех.

Таким образом, занявшись политикой, человек довольно быстро переходит от ощущения недовольства происходящим вокруг к чувству удовлетворённости самим собой. Почувствовав собственную успешность, политик начинает ценить её причину (а это известность). И известность (или в терминологии политиков – политическая значимость) становится основным мотиватором его действий. Ради укрепления или сохранения своего политического статуса политики могут идти на компромиссы, переступать через людей или идеи, искажать истину или не видеть очевидного. Нормальный человек боится подобного перерождения, поэтому старается держаться от политики подальше. И ему остаётся лишь ругать политиков.

4. ПОЛИТИЧЕСКОГО КОНТЕНТА СЛИШКОМ МНОГО.
Комментарии к действиям власти образуют значительную часть содержания СМИ и социальных сетей. Это изобилие, несомненно, является следствием интереса, который мы проявляем к подобной информации. Спрос рождает предложение. Однако процесс тут двусторонний. Маркетологи знают, что, манипулируя предложением, можно создавать спрос. Когда все вокруг говорят о том, что делают или чего не делают власти, очень сложно остаться в стороне и не втянуться в общее обсуждение. Эта тема стоит первой в любом информационном потоке, и она естественным образом проникает в частные разговоры, включая в тот разговор с самим собой, который протекает в голове каждого человека.

5. КРИТИКА ВЛАСТЕЙ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ДЛЯ КОНСТИТУИРОВАНИЯ И САМОПРЕЗЕНТАЦИИ ЛИЧНОСТИ.
Жизнь не терпит пустоты. Любая существующая лакуна заполняется содержанием, которому оказывается проще всего проникнуть в этот пустующий объём. Человеческое сознание также требует наполнения. Если человек не взращивает смыслы, не направляет специально свой ум на осознанно выбранные объекты, то содержание его сознания складывается случайным образом, и в первую очередь в него попадает то, что наиболее распространено в окружающем его публичном пространстве. А это – политика и, прежде всего, критические суждения о власти.

Критика власти легко усваивается, поскольку у человека всегда есть личные основания для недовольства теми или иными её действиями. Выхваченное из информационного потока суждение сразу же воспринимается как своё. Обычный скепсис к чужому мнению тут не срабатывает: наша потребность в критичности уже удовлетворена критичностью самого суждения. Не требуя от нас никаких интеллектуальных усилий, критические высказывания о власти способны составить значительный объём нашего внутреннего содержания. Человек чувствует себя духовно наполненным, его больше не гложет семантический голод; ему кажется, что у него есть мировоззрение, и он им дорожит.

6. КРИТИКА ВЛАСТИ СОЗДАЁТ ИЛЛЮЗИЮ СОБСТВЕННОЙ СОЦИАЛЬНОЙ ПОЛЕЗНОСТИ.
Для человека естественно хотеть приносить пользу. Живя лишь ради себя самого, невозможно чувствовать удовлетворение жизнью. Такая жизнь неполноценна. Смысл всегда приходит извне. Поэтому каждый пытается нащупать в своей жизни нечто, что можно интерпретировать как действия на благо других.

Другие же существуют в двух измерениях. В первом – это окружающие нас конкретные люди, которые обладают своим характером, недостатками и историей взаимоотношений с нами, как правило, довольно неровной. Приносить пользу конкретному человеку непросто: у него, скорее всего, свои представления о пользе, и ваши действия он может интерпретировать совсем иначе. При этом реальная польза достижима, в основном, при неоднократном, регулярном действии, обычно требующем отдачи немалых сил.

Во втором измерении другие люди составляют общество, некий безликий массив, описываемый с помощью общих понятий. На этом фоне польза тоже становится умозрительным понятием. Польза, доставляемая конкретному человеку, неизбежно должна быть конкретной; пользу, которую нам бы хотелось приносить обществу, мы вольны истолковывать на свой лад: связь между нашими действиями и состоянием общества не может быть однозначно установлена, поэтому ничто не мешает нам считать, что наши действия социально полезны.

Решения власти относятся сразу к целым категориям подданных, поэтому критику этих решений легко подать как социальное действие. Критикующий считает, что он вносит свой вклад в коррекцию государственного управления, способствуя замене неправильных установок на правильные. Поскольку единственным объективным критерием качества управленческих решений является практика, мы можем произвольно оценивать любую идею, пока она не реализована; никакие доводы, как за неё, так и против, не могут считаться достаточными, чтобы быть принятыми в расчёт, если мы с ними не согласны. Мы можем уверить себя, что знаем, что и каким образом следует изменить, чтобы улучшить ситуацию, – ведь проверить, ошибаемся мы или нет, невозможно.

Власть оказывается удобным партнёром для интеллектуального спарринга. Давая власти советы, разбирая её ошибки и недолжные действия, мы чувствуем собственное моральное и интеллектуальное превосходство. Это приятно.

Таким образом, критика власти имеет мощную мотивационную поддержку. Она распознаётся как социально полезное действие, которое (в отличие от заботы о пользе для конкретного человека) приносит не ежедневную усталость, а удовольствие.

Тирания Big Tech

Свобода слова в США ушла в прошлое

Павел Кучинский - Твиттер, 2018

Штурм Капитолия сторонниками Трампа, произошедший 6 января, используется как повод тотального утверждения «правильной» демократической власти. Впрочем, слово «демократической» тоже следует взять в кавычки, поскольку в новой реальности права и свободы есть только у тех, кто соответствует предустановленной политической линии. В частности, мы видим, как зачищается информационное поле, на котором не должно быть альтернативы демократическим источникам информации.

Социальная сеть «Parler», предоставляющая сервис микроблогов, в последнее время стала весьма популярна. Когда цензура в Твиттере и Фейсбуке стала слишком откровенной, людям с консервативными убеждениями потребовалась площадка, где бы они могли высказываться и общаться, не вызывая санкций со стороны администрации. Очевидный переток аудитории из Твиттера в Parler не мог не вызвать реакции «демократических» цифровых компаний. После 6 января появилось обоснование для дискриминации Parler как среды, поощряющей «террористов».  Террористы – это теперь расхожий ярлык для всех истинных консерваторов, ведь они поддерживали Трампа, а сторонники Трампа ворвались в Капитолий.  Не очень логичная цепочка суждений, но логики больше не требуется, достаточно лишь возможности обвинить.

И вот сеть Parler изгоняют из сервисов Amazon, Apple и Google. Её больше нет на мобильных устройствах. Но прессинг этим не исчерпывается. Генеральный директор Parler Джон Матце в интервью Fox News сообщает, что примеру гигантов последовали и другие компании: «Все поставщики, от служб текстовых сообщений до поставщиков услуг электронной почты и наших юристов, бросили и нас в один и тот же день». Фактической целью было не просто вытеснение из информационной сферы, но уничтожение «враждебного» бизнеса. Ранее под прессинг попадала платформа Gab (тоже конкурент Твиттера), но тогда атака не была столь тотальной.

Ещё один штрих к общей картине: издательский дом Simon & Schuster отменил выпуск книги сенатора от штата Миссури Джоша Хоули после того, как он был замечен поднявшим кулак в знак солидарности со сторонниками Трампа, митинговавшими перед Капитолием. Книга называлась «Тирания Big Tech». Big Tech  (Большая Технологическая Четверка) – это Google, Amazon, Facebook, Apple, иногда к ним добавляют и Microsoft. Тирания налицо. Термин «демократический» полностью утратил свою исходную семантику. Теперь это симуляция и пустой звук.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4035/20/

Во Франции велосипеды теперь подлежат регистрации

С начала 2021 года во Франции вступило в силу новое правило, предписывающее регистрацию велосипедов в специальной электронной базе данных.

Андре Деймоназ (р. 1946) - Вид на деревню

Теперь вручая велосипед покупателю, продавец должен, кроме технической документации, передать ему наклейку с регистрационным номером и QR-кодом, который и будет занесён в государственную базу. В коде зашифрованы сведения о дате регистрации транспортного средства, его номере и модели. Кроме того, там же будут фигурировать и персональные данные владельца. Этикетка должна быть размещена на раме в месте, где её можно легко прочитать. При необходимости информацией из базы по велосипедам смогут пользоваться муниципальные служащие, операторы платных парковок и сотрудники правоохранительных органов. Продажу транспортного средства другому лицу владелец также должен будет зарегистрировать. Для этого ему потребуется проинформировать о своих намерениях совершить сделку тот магазин, где велосипед был приобретён. Изменения данных владельца вносятся в базу в течение 24 часов после операции купли-продажи.

От регистрации освобождаются детские велосипеды (с размером колеса до 16 дюймов), велоприцепы, электрические самокаты и сегвеи. Правила регистрации пока распространяются только на приобретаемые новые велосипеды. Те, что куплены до 2021 года, будут регистрировать, начиная с июля - при вторичной продаже.

Введение системы объясняется желанием снизить число случаев угона велосипедов. Однако, если говорить, например, об автомобилях, наличие номера вряд ли можно интерпретировать как защиту от угона - профессиональные воры заранее готовят поддельные номера. Зато наличие номера позволяет обеспечить контроль за конкретным траанспортным средством. Велосипед ранее можно было использовать по схеме: купил-сел-поехал. И никто не мог сказать, кто едет на велосипеде и куда. Теперь же это можно отследить. Уровень цифрового контроля вырос.

Франция уже давно в лидерах организации цифровой слежки за населением. И вот сделан очередной шаг к полному отслеживанию перемещений граждан.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4031/20/

Памятник Петру Великому в г. Кингисепп

22 августа 2020 годна в г. Кингисепп (Ленинградская область) состоялось торжественное открытие памятника Петру Великому.

petr2.jpg

Идея установки памятника принадлежала постоянному участнику ежегодных Петровских конгрессов, историку, руководителю Исторического общества Ямбурга – Кингисеппа Вадиму Аристову. Впервые она была озвучена еще в ноябре 2009 года на первом заседании общества. Толчком для установки памятника Петру и создания в Кингисеппе Петровского центра послужило награждение города в 2016 году почетным знаменем Международной культурно-просветительской программы «Путь Петра Великого», которую осуществляют Институт Петра Великого и Фонд Д. С. Лихачева при поддержке Министерства культуры России и Комитета по культуре Санкт-Петербурга.

Научно-историческое обоснование проекта нового памятника разработал Вадим Аристов, а решение всех организационных вопросов, включая расходы по созданию памятника и благоустройству примыкающей к нему территории, взял на себя меценат, Почётный житель города Кингисеппа Борис Гольдемберг. Оба они также являются активными сторонниками возвращения городу Кингисеппу имени «Ямбург», данного в 1703 году древнему городу на реке Луге Петром Великим. 

Проект установки в Кингисеппе памятника Царю-Преобразователю был поддержан районным Советом депутатов, главой Кингисеппского района Еленой Антоновой и главой районной администрации Юрием Запалатским. 

Памятник установлен на главной улице города, возле здания районной Администрации. Фигуру Петра в полный рост изготовил петербуржский скульптор, член Союза художников России Михаил Польский. Архитектором проекта выступил петербуржец Антон Медведев.

petr.jpg

ЛИШЕННАЯ ГЕРОЕВ АМЕРИКА БЫСТРО ТЕРЯЕТ ИДЕОЛОГИЧЕСКУЮ ПОЧВУ ПОД НОГАМИ

Автор: Тим Кёрби (Tim Kirby)

Бывший американец, а ныне российский журналист рассуждает о значимости визуальных образов в национальной культуре. Повод для статьи - кампания по ниспровержению статуй (начавшаяся в США и грозящая расползтись по всему миру).



В эти дни, когда статуи по всей Америке, да и за ее пределами, оскверняются и уничтожаются активистами протестного движения Black Lives Matter, самое время задуматься о том, кто те герои, что достойны быть увековеченными в мраморе и бронзе. Больше того, пора спросить себя: а нужны ли нам вообще в XXI веке какие-то изваяния? Почему практически каждая страна на планете заботится о том, чтобы публичное пространство использовалось для светского культа поклонения мертвым политическим и военным деятелям? Для какой цели вообще служат памятники?

Что касается героев, совершенно очевидно, что за последние десятилетия новые поколения американцев забыли исторических героев и предпочитают им фантастических персонажей. Трудно вообразить, что в современной Америке дети будут рисовать цветными карандашами Пола Ревира (американский ремесленник, серебряных дел мастер, ставший одним из самых известных героев Американской революции, прим. mixednews) верхом на лошади, в то время как каждая консервная банка, рюкзак или мультфильм навязывают им образы вымышленных супергероев, обладающих магической силой.

На самом деле, у русских на эту тему даже есть мем, который звучит отвратительно для моего американского уха, особенно если слышишь его каждый день: «Америка создала супергероев, потому что у нее нет героев настоящих».

Мой обычный ответ на это неизбежное расхожее утверждение: «У Америки были герои, просто их заменили и забыли». На самом деле, это произошло вовсе не так уж давно, в те времена, когда еще не было интернета, но телевизоры уже были в каждом американском доме. Тогда в телевизионных программах и кинофильмах показывали настоящих, живых американских героев. Больше того, они даже становились прообразами для детских игрушек. Для поколения моего отца героями были такие люди как Дэниел Бун, Энни Оукли, Дикий Билли и все те, кто погиб в миссии Аламо, незадолго до того, как Техас стал частью Америки.

Отцы-основатели в то время повсеместно считались настоящими героями и людьми исключительного благородства, к которому всем нам следует стремиться. Каждый американский мальчик твердо знал, что маленький Джордж Вашингтон готов был подвергнуться телесному наказанию за то, что срубил подаренным топориком дорогое сердцу отца вишневое дерево, потому что будущий президент Соединенных Штатов «был неспособен лгать». А еще была какая-то очень занятная история о том, как Бенджамин Франклин в качестве научного эксперимента запускал воздушного змея в грозовую тучу, чтобы в него ударила молния.

Здесь ключевым моментом является то, что даже в пору юности поколения бэби-бумеров Америка имела вполне твердое представление о том, кто были ее герои. Больше того, несмотря на то, что говорят русские, они в большинстве своем были реальными людьми, за исключением кино-ковбоев Джона Уэйна и тех персонажей, чья историческая достоверность вызывает сомнения, вроде героини Войны за независимость Молли Питчер.

Теперь у Америки «нет ни одного героя», старше «Человека-паука» или «Бэтмэна», потому что общество расколото, и не существует ни живых, ни мертвых американцев, которые подходили бы в качестве героев для современных Соединенных Штатов так же хорошо как «Железный человек». Сегодня, когда пишутся эти строки, крупнейшие мемориальные комплексы Америки, памятники Отцам-основателям и даже Аврааму Линкольну приходится охранять от нападений вандалов.

Из всех исторических фигур Америки, именно его, человека, спасшего Союз, казалось бы, могли признать в качестве национального героя все, за исключением разве что горстки людей, которые верят, что «Юг возродится снова». Основной целью Линкольна не было прекращение рабства, но факт заключается в том, что именно в годы его президентства оно было отменено. Если бы Юг победил в гражданской войне, Соединенные Штаты, разделенные враждой, никогда не стали бы сверхдержавой.

Казалось бы, «честный Эйб» – тот самый парень, вокруг которого могло бы сплотиться все американское общество. Но увы, нет, его памятник находится под такой же угрозой, как монументы Колумба и героев Конфедерации потому что буржуазные либералы всей душой болеют за чернокожих американцев, которых они никогда не пустили бы в свои дома.

На первый взгляд, эта проблема не кажется такой уж важной. В конце концов, как на нас могут влиять стационарные объекты из металла или бетона, верно? В прямом смысле слова они и не влияют, поскольку это неодушевленные предметы, однако они являются отражением чего-то неосязаемого, что мы каким-то загадочным образом чувствуем каждый день в своей жизни – политической власти. Чтобы проиллюстрировать это утверждение, предлагаю взглянуть на историю страны, где памятники, а также названия улиц и городов менялись много раз.

В России, где в царскую эпоху церкви, казалось, стояли через каждые двести метров, с приходом советской власти они были уничтожены и заменены вездесущими памятниками Ленину и кое-где – Марксу. После Второй мировой войны, когда СССР получил исключительное влияние на всей территории Восточной Европы, эти изваяния появились в огромном количестве и там. Однако, как только Советский Союз начал распадаться, та же участь постигла и советские памятники, как в самой стране, так и в Восточной Европе. Некоторые из них были быстро заменены новыми «демократическими» монументами, которые отражали «ужасы российской оккупации». Если Соединенные Штаты в какой-то момент окончательно впадут в немилость, мы, возможно, увидим, как русские поставят многочисленные памятники жертвам плана Маршалла или американского ига.

По всему миру можно найти множество церквей, превратившихся в мечети, и наоборот, а также много статуй, которые пали вместе с режимами, которые они символизировали. Например, памятник Саддаму Хуссейну, который обрушился вместе с режимом Багдада. Интересно, что многие из людей, которые его разрушили, теперь жалеют об этом. Короче говоря, исторически изменяющиеся памятники – обычное явление, отражающее политические перемены, и оно характерно для многих стран.

Таким образом, памятники в некотором роде являются воплощением политической и идеологической власти, и если вы способны распространить свои монументы на чужой территории, предварительно разрушив монументы врага, а затем не позволить взорвать ваши в ответ, это, в сущности, и является признаком доминирования. Подобно тому, как геополитические собаки «метят» свою территорию, превалирующие идеологии должны оставлять свою печать везде, где это возможно.

Это не значит, что статуя Ленина в Сиэтле делает определенное количество квадратных метров штата Вашингтон частью какого-то нового коммунистического государственного образования, но это означает, что у него достаточно идеологической поддержки, чтобы оставаться на своем месте, и с этим, безусловно, следует считаться. Если бы эта статуя была установлена где-нибудь в середине «библейского пояса» (районы на юге и среднем западе США), я ни секунды не сомневаюсь, что Вова Ленин стал бы как минимум жертвой вандализма, если не был бы полностью разрушен.

Но можно ли в таком случае устанавливать статую генерала армии конфедератов Роберта Ли в Сиэтле? Нет, ни в коем случае, имея в виду, что в Сиэтле Ленин является более авторитетной фигурой, чем Ли. А это означает, что идеология, которую отражает статуя Ленина, значительно более сильна, чем та, которую символизирует статуя джентльмена-генерала, одного из главных полководцев Юга.

Из того, что уничтожение памятников конфедератам и Колумбу практически нигде не встречает сопротивления, и даже над отцами-основателями висит угроза вандализма, можно сделать вывод, что старая американская идеология явно терпит крах, и ее дни, похоже, сочтены. Но здесь интересно другое: у протестующих в Америке нет реальных замен этим «устаревшим героям».

Даже у украинских нацистов есть свой Степа Бандера, которого они готовы поставить вместо Ленина, маршала Жукова и Пушкина. Пусть даже у него не было никаких достижений, но он, по крайней мере, пытался, или что-то вроде того. В этом и заключается истинный дух украинского Майдана – создать ощущение, что ты чего-то достигаешь, что победа близка. Ну, разумеется, плюс «русофобия превыше всего».

Итак, поскольку статуи и памятники по всей Америке и за ее пределами падают, пусть даже те, кто их разрушает, не понимают, что они творят, мы сейчас наблюдаем войну за идеологическую территорию. Каждый уничтоженный Колумб или один из отцов-основателей Америки – это маленькая победа организаторов, стоящих за протестным движением. Хотя до сих пор ни один «новый герой» не заменил сваленные с постаментов статуи, можно не сомневаться, что со временем это произойдет.

Главное – уничтожить врага, а уж потом можно заняться оккупированной территорией. Утверждения либералов о том, что статуи не имеют ничего общего с наследием, совершенно справедливы. Дело не в истории или почитании предков, и не в национальной гордости, а в том, что бы распространить мощь своей идеологии на врагов.

А россиянам, которые сейчас это читают, я хочу сказать, что вымышленные американские герои в ярких костюмах будут по-прежнему доминировать в их стране до тех пор, пока значительное большинство народа не сможет договориться о том, кто «хорошие парни», а кто – враги. Как уже было сказано выше, в Америке есть герои, только о них все забыли,  и вот теперь они официально стираются из истории.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3876/67/

Чем бы должно заниматься министерство культуры

Автор: Андрей Карпов



Абрахам Маслоу выстроил свою знаменитую пирамиду не на пустом месте. Он составил её из ожиданий обыденного сознания. Действительно, каждого человека беспокоит надёжность его житейского тыла есть ли, на что мне жить? будет ли у меня завтра, чем  прокормиться? Немаловажно и другое смогу ли я сам распорядиться своей жизнью? не посягнёт ли кто на неё? Над уровнем потребности в безопасности Маслоу располагает потребность в любви. Ещё выше находится потребность в уважении или почитании, заставляющая человека искать причастности к какому-либо сообществу. Далее следует потребность в познавательной деятельности. И только потом находится место эстетической потребности, с которой мы обычно связываем культуру. В пирамиде это где-то на самом верху, вроде как почётно, но если выстроить горизонтальную последовательность, культура окажется на задворках.

Пирамида Маслоу

Именно таково наше истинное отношение к культуре. Быть культурным хорошо, но вовсе не обязательно. Мы легко поймём человека, которому не до культуры. Он может быть полностью занят поиском средств к существованию (экономикой), борьбой за безопасность, которую ему может дать причастность к какому-либо сообществу, за место в этом сообществе (политикой). Его может увлекать поиск нового знания и овладение им (образование и наука). На культуру, под которой обычно понимаются искусство и литература, может просто не остаться времени, сил и средств. Доля культуры формируется по остаточному принципу; это кажется естественным и не вызывает вопросов. Достаточно открыть любое СМИ: закладка с материалами по "культурной" тематике будет одной из последних.

Действия Министерства культуры проистекают из этой же парадигмы. Оно занимается регулированием деятельности государственных учреждений и частных компаний, удовлетворяющих культурные (эстетические) потребности населения. У кого-то такие потребности есть и ярко выражены, а у другого они настолько затёрты, что, есть ли Министерство культуры или нет, делает ли оно что-нибудь для их удовлетворения или не делает ничего, ему глубоко безразлично. Потом, у каждого культурные потребности свои. Кому-то нужна высокая культура, кому-то что-то попроще. Один любит классику, другого может заинтересовать лишь что-то новое, а третьему лишь бы посмеяться, да расслабиться. И если заботиться об удовлетворении потребностей, то нужно создавать культурный продукт для каждой из групп потребителей, обеспечивать "культурное разнообразие".

Однако, потребляя тот или иной продукт, создаваемый в сфере культуры, человек не просто "отдыхает". Он впитывает культуру, усваивает её и в результате меняется: укрепляется в своём состоянии, деградирует или, наоборот, развивается. Культуру невозможно отделить от образования и (особенно) от воспитания. Какой культуры в стране больше, с таким человеческим материалом государству и придётся иметь дело.

На уровне понятий это уже усвоено. Уже не модно трактовать культуру исключительно как сферу услуг. Теперь её интерпретируют как сферу общественных отношений. В Основах государственной культурной политики (утверждены указом Президента 08.01.2015) дано такое определение: "«культура» совокупность формальных и неформальных институтов, явлений и факторов, влияющих на сохранение, производство, трансляцию и распространение духовных ценностей (этических, эстетических, интеллектуальных, гражданских и т.д.)". Если его упростить, то получится, что культура это пространство,  в котором создаются и обращаются ценности.

Но что есть ценности? В российском законодательстве (в древних "Основах законодательства РФ о культуре", ещё 1992 года, в проекте закона "О культуре", который долго готовился, но в итоге был отклонён Государственной Думой в 2018 г.) культурные ценности определяются через перечисление: "культурные ценности нравственные и эстетические идеалы, нормы и образцы поведения, языки, диалекты и говоры, национальные традиции и обычаи, исторические топонимы, фольклор, художественные промыслы и ремесла, произведения литературы, науки и искусства, результаты и методы научных исследований культурной деятельности, имеющие историко-культурную значимость здания, сооружения, предметы и технологии, уникальные в историко-культурном отношении территории и объекты". Почему выбран именно такой подход, понятно: законодатели попали в семантическую ловушку, из которой иным путём не выбраться.

Слово "ценность" заставляет думать, что перед нами нечто, имеющее общественную значимость. В то же время, очевидно,  что ценности могут создаваться индивидуумами и, так сказать, в частном порядке. Для того, чтобы что-то кем-то там сделанное получило статус ценности, оно должно пройти процедуру верификации. Но подобную верификацию нельзя институциализировать. Она не поддаётся формализации. Что есть настоящая ценность, решает не чиновник и не экспертное сообщество, а народ или в конечном счёте история. Получается, что на ценность можно указать пальцем, но составить общее описание отличительных признаков того, что могло бы быть культурной ценностью, нельзя.

Но кто будет указывать на ценности? Хорошо, если это будут компетентные люди. Компетентный человек это и есть эксперт. Получается, что позиция эксперта парадоксальна: он не имеет права формулировать, что является ценностью, но обязан определить, является ли ценностью то, экспертизу чего он проводит. С формальной точки зрения тут нет противоречия: эксперт не устанавливает классы ценностей, его задача установить, относится ли конкретная сущность к уже установленному классу. Но, поскольку исчерпывающего списка классов ценностей нет и быть не может, у эксперта всегда есть возможность задать новый класс, отнеся к нему предмет своей экспертизы. С точки зрения эксперта, именно его устами говорит история: он лучше, чем толпа, понимает, в каком направлении развивается культура и что будет составлять ценность завтра.

Однако всегда найдётся и другой эксперт, имеющий иные понятия о ценностях. Рассматриваемый объект легко превращается в повод для схватки. Начинается "война указательных пальцев": каждый эксперт пытается указать объекту надлежащее место, которое порою оказывается в прямо противоположном направлении. И в отсутствие общей формулы, задающей, что действительно является ценностью, а что нет, объективное разрешение спора экспертов невозможно.

В данных обстоятельствах наиболее простым выходом  кажется  максимальное расширение понятия ценности. Если хоть один из экспертов посчитал объект ценностью, разве это не означает, что его ценность уже больше нуля?

Можно объявить ценностью вообще все объекты, получившие хоть какое-то публичное значение.  Именно такой подход используется в законе "О вывозе и ввозе культурных ценностей".  Таможенники обязаны следить за перемещением через границу любых культурных ценностей, а, значит, у них должен быть не просто формальный критерий, позволяющий выделять объекты, обладающие культурной ценностью, необходим критерий с максимально широким охватом, потому как лучше перестраховаться, чем упустить потенциальную культурную ценность за пределы страны. Определение таможенников гласит: "«культурная ценность» движимое имущество, имеющее историческое, художественное, научное или иное культурное значение".

Тут возникают  следующие характеристики культурных ценностей: во-первых, материальность (речь идёт об имуществе), а во-вторых, стоимостная оценка (любое имущество стоит денег).

Конечно, каждый специалист по культуре понимает, что жизнь сложнее. Культурная ценность может быть нематериальной и не выражаться в деньгах. И наоборот: нечто, обладающее стоимостью и относящееся к сфере культуры, не обязательно должно считаться культурной ценностью. Наиболее типичный случай сувенир, купленный "на память". Туристы редко обходятся без подобных покупок, и производство сувениров поставлено на поток. Даже если они изготавливаются вручную, культурной ценности они не представляют. Основными характеристиками культурной ценности являются уникальность и незаменимость, то есть невозможность получить точно такой же образец.

Однако представим себе, что с момента изготовления сувенира прошло значительное время. Большинство его собратьев точно таких же образцов утрачено. Время добавляет  уникальности, а следом и стоимости. Если сначала культурные объекты могут терять в цене в силу износа или утраты востребованности, то с достижением возраста антиквариата ситуация меняется, отныне им предстоит только дорожать. Со временем даже типовой объект начинает восприниматься как культурная ценность.

И когда мы говорим о культурных ценностях, в нашем восприятии практически всегда присутствует этот сдвиг: мы делаем акцент, прежде всего, на том, что вещественно и пришло к нам из прошлого. Эксперты могут не бояться присваивать статус ценности любым объектам: пройдёт какое-то время, и, если внимание к этим объектам сохранится, они будут казаться чем-то значимым просто потому, что принадлежат к ушедшей эпохе.

Даже когда речь идёт о том, что нематериально, прилагая к объекту статус ценности, обычно ссылаются на историю. Так, в Основах государственной культурной политики указывается, что ценностные основы российского общества определил исторический путь России. Миссия же культуры состоит в передаче ценностей, "составляющих ядро национальной самобытности", новым поколениям. Часто можно услышать устойчивый оборот "традиционные ценности". Предполагается, что традицией (или историей) накоплено некое аксиологическое наследство, которым теперь распоряжаемся мы. И, как хорошие распорядители, мы должны его сохранять и преумножать.

Здесь сразу же возникает параллель с ещё одним  закрепившимся словосочетанием "культурное наследие". Культурное наследие это и есть совокупность всех имеющихся на сегодня ценностей, как материальных, так и нематериальных. Культурное наследие богатство нации,  а с богатством понятно, что делать. Его следует описать и взять на учёт. Далее, им надо пользоваться. Государство ставит себе задачу обеспечить своим гражданам доступ к культурным ценностям. Но, поскольку через освоение ценностей идёт воспроизводство культурной традиции, простого предоставления доступа недостаточно, ценности необходимо популяризировать, побуждая людей к усвоению культурного продукта.

Что здесь не так? Прежде всего, то, что при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что подобная государственная политика не имеет надёжного основания. Государство видит угрозу гуманитарного кризиса, одним из проявлений которого является, как это сформулировано в "Основах", "девальвация общепризнанных ценностей и искажение ценностных ориентиров". Вроде бы, понятно, о чём говорится. Однако использованная рыхлая формулировка не позволяет отстаивать свою позицию до конца. Что такое "общепризнанные ценности"? Содержание этого понятия может меняться. Сегодня всеми признаются одни ценности, а завтра им на смену могут прийти другие. Отсылка к традиции точно также проваливается. Если явление существует достаточно долго, вокруг него может сформироваться своя традиция. И с какого-то момента представители новой традиции могут начать требовать поддержки от государства, ссылаясь на объявленную им приверженность "традиционным" ценностям.

Ведь, по существу, дело вовсе не в традиционности тех или иных элементов культуры. Государство не может обойтись без различения добра и зла. Зло следует ограничивать, а добро поддерживать. Когда речь идёт о действиях человека в отношении других людей, государство так и поступает. Но в сфере культуры этот принцип уже не срабатывает. Мешает свобода слова. Если речь идёт об общих вопросах, мнение можно высказывать любое. Традиционная культура не имела такой проблемы. Она авторитарно навязывала то, что считала правильным. Поэтому ход с отсылкой к авторитету традиции на первый взгляд кажется разумным: мы поддерживаем традицию, а она, в  свою очередь,  расставляет всё по надлежащим местам, называя добро добром, а зло злом. Военная хитрость. Или всё-таки лукавство?

Действия через посредника всегда несут дополнительный риск: посредник может подвести. Традиция тут не исключение. Мы надеемся, что авторитет традиции сработает там, где государство пасует, побоявшись переступить черту, за которой начинается самовыражение личности пространство, табуированное в современной культуре для любого административного вмешательства. То есть по факту государство признаёт одни ценности (неприкосновенность права на высказывание), но уповает, что верх возьмут другие (традиционный запрет на проявления зла). Это несколько шизофреническая ситуация.

Главная же ошибка состоит в том, что традиция воспринимается как нечто безусловно существующее. Мы знаем, какие ценности ею поддерживаются. Мы можем их перечислить, это то же самое, что указать пальцем. А то, на что может быть указано, наличествует и, стало быть, находится в нашем распоряжении.

Между тем,  управлять поведением людей может только живая традиция. Знание принципов само по себе не перетекает в их соблюдение. Типично обратное: наши дела постоянно отклоняются от правильных деклараций. Озвучивая какие-то ценности, мы тем самым ещё не ожитворяем их.

Культура состоит из двух горизонтов: на одном идёт реальная жизнь, другой образуют элементы, выпавшие из повседневного бытия. Они отлагаются в исторических хрониках, книгах, музеях. Этот культурный осадок хорошо заметен. И, когда мы говорим о культуре, мы имеем в виду именно его. Но прежде, чем автор напишет книгу или создаст произведение искусства, у него должен возникнуть замысел. Который появляется отнюдь не на пустом месте. В нём отражаются идеи, актуальные для автора, чувства, которыми он живёт, те ценности, которые имеют для него значение. Иными словами, произведение, создаваемое прямо сейчас, наполняется актуальными смыслами. Тогда как произведения, вошедшие в культурное наследие, содержат в себе смыслы, актуальность которых уже может быть утрачена. Мы ценим наше достояние, но его ценность имеет музейный привкус. С похожим ощущением можно перебирать старые фотографии: нам памятны события, которые на них запечатлены, и мы дорожим ими, но сегодняшняя жизнь имеет к ним весьма опосредованное отношение.

При этом то, как протекает наша жизнь сегодня, нам может не нравиться. Например, современное искусство (пресловутое contemporary art) часто оценивается негативно. И это вовсе не потому, что те, кому такое искусство не по душе, принадлежат к уходящему поколению: на самом деле contemporary art уже давно старше большинства из нас. То, что называется "современным искусством", создавалось как отрицание классических эстетических ценностей. Оно было провокацией пятьдесят лет назад, оно остаётся провокацией и сегодня. Это означает, что мы по-прежнему держимся за классические ценности. Мы признаём, в частности, ценность различения красивого и безобразного, ценность самой красоты. Как признаём ценность знания, художественного слова, нравственного поведения.

Но эти ценности, о сохранении которых мы, вроде, заботимся, далеко не всегда проявляются в обыденной жизни. О ценностях мы больше говорим, а наши повседневные поступки мотивируют совсем другие смыслы. И современное искусство стало ответом на захват повседневности этими новыми смыслами. Теперь художник, пытающийся отразить дух времени, с большей вероятностью воспользуется техниками contemporary art, чем инструментарием классического искусства.

Получается, мы дорожим одним, а воспроизводим совсем другое. Ценим культурные накопления, а живём среди смыслов, не считающихся с культурными ценностями.  И наша культура это вовсе не ценности. Культура это семантическое (смысловое) пространство. Актуальная культура задаётся актуальными смыслами.

Если мы вернёмся к пирамиде Маслоу, то обнаружим, что в ней отсутствует основополагающая потребность, делающая человека человеком, потребность в смысле.  Эта потребность не сводится к тем, что уже расставлены в пирамиде по своим этажам. Человек может искать смысл своего бытия и в любви, и в уважении со стороны других людей, и в познавательной деятельности, и в самореализации (творчестве). Но всё это варианты ответов на предшествующий им вопрос. По свидетельству Франкла, поставившего работу со смыслом в центр своего психотерапевтического метода, человек в условиях даже самого острого дефицита средств к существованию и безопасности озабочен, прежде всего, осмысленностью своего бытия. Так, выживание в концлагере (Франкл имеет право на такие примеры, поскольку сам прошёл через концлагерь)  во многом определялось тем, есть ли человеку ради чего жить.

Между тем смыслы, как правило, ускользают от нашего внимания. Его больше приковывают словесные формулировки, концепции и идеи, оперирующие ценностями. И мы с удивлением констатируем, что, несмотря на все наши усилия, ценности размываются, утрачиваются, извращаются. Это происходит потому, что бытовое поведение, регулярные, ежедневно повторяющиеся действия воспроизводят смыслы,  которые с декларируемым ценностями не коррелируют, а то и прямо противоречат им.

Если государство действительно хочет сохранения и развития традиционных ценностей, оно должно отслеживать актуальные смыслы и создавать условия для тех из них, что наполняют наши ценности жизнью. Это и значит заниматься культурой. Смыслы пронизывают всё бытие человека и личное, и социальное, присутствуя во всех видах его  деятельности. Культуру невозможно отделить ни от политики, ни от экономики, ни от социального взаимодействия, ни от повседневного быта. Сегодня культура как бы загнана в резервацию, помещена за ограду, очерчивающую так называемую сферу культуры, связана в нашем сознании со специфическими эстетическими и творческими потребностями, словно опутана сетью. И в результате потеряна. Мы её не видим, ею не управляем. Она предоставлена сама себе, и естественно деградирует, поскольку ничто не препятствует энтропии.

В идеальной системе государственного управления министерству культуры неизбежно следует быть одним из самых значимых министерств, если не самым значимым, поскольку смысл отправная точка всему. А в основе его деятельности должно лежать управление регулярными практиками.

Где и как воспроизводятся смыслы? Главный набор жизненных смыслов мы выносим из детства. Очень важно, в какой атмосфере формируется личность ребёнка, что он видит, слышит, чем интересуется.

Леонид Соломаткин Репетиция в сарае

Леонид Соломаткин "Репетицая в сарае (Детский театр)", 1867

Поэтому первой задачей правильного министерства культуры было бы создание правильной атмосферы детства. Необходимо, с одной стороны, ограничить действие негативных факторов, с другой стороны, стимулировать то, что способно принести пользу. Ограничительные меры могут включать в себя лицензирование игр и игрушек, а стимулирующие гранты на разработку игрового контента нужного качества, создание среды для обмена правильным опытом, учреждение различных премий и конкурсов.

Эта схема ограничение плохого и стимулирование хорошего должна быть стандартом работы в приложении к любому предмету, находящемуся в ведении министерства культуры. А зона его ответственности  в пределе охватывает всё публичное пространство.

Сегодня приоритет отдаётся количественным характеристикам. Нам сообщают, сколько книг издано, сколько фильмов снято, какое число зрителей их посмотрело, сколько человек пришло в музей или театр, сколько мероприятий проведено. А в роли качественной характеристики используются деньги: сколько инвестиций привлечено, какой доход получен, какова окупаемость проекта. Но стоимостные показатели только маскируются под качественные, по своей природе деньги это количество в чистом виде. Не случайно, основной вопрос про деньги это "сколько?".

Количество же само по себе бессмысленно. Смысл заключается в том, что люди выносят из книг, фильмов, мероприятий и прочей культурной продукции. То есть важно даже не то, что в них вкладывается (что нам хотелось бы вложить), а то, что выносится.

Но чтобы получить возможность с этим работать, государство должно отказаться от культурной толерантности. Необходимо занять чёткую этическую позицию, перестав прикрываться ссылками на общепринятые и традиционные ценности. Невозможно  сохранить некое качество, не говоря прямо, каково это качество.  Оно утратился, как утрачивается имя, которое перестают упоминать.

Давайте начнём с того, что признаем:  культура может быть как хорошей, так и плохой; и попробуем определить, что является хорошей, а что плохой культурой. Следующим шагом будет объявление, что хорошая культура государством будет поддерживаться, а плохая сдерживаться. Пусть даже мы где-то ошибёмся, но у нас появится почва под ногами, отталкиваясь от которой, можно будет идти в выбранном направлении. В противном же случае, нам останется только барахтаться и увязать всё глубже, что сегодня и происходит.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3378/68/

Позднесоветское искусство как духовный камертон эпохи

Автор: Алексей Коваленок

...70 – е были сложным временем, которое нельзя оценить однозначно. Горбачев придумал ходульный термин в 1986 году – «эпоха застоя» (впервые это словосочетание прозвучало 25 февраля 1986 года в отчетном докладе 27 съезду КПСС и было быстро подхвачено услужливыми придворными околоцекашными идеологами, быстро сориентировавшимися на предмет того, куда нынче «подул ветер»). На мой взгляд, он неточен и мало что объясняет, ибо абсолютного застоя не было в стране. Были сложные процессы духовного и социального брожения, появлялись талантливые вещи, жизнь духа все равно не остановилась, пульсация, биение ее продолжались. Я лично предпочитаю вслед за Э. Ильенковым говорить ни о каком не о застое, а о феномене «некритичности эпохи по отношению к себе самой». На мой взгляд, такое понимание глубже и точнее, мудрее. Да, это проявлялось на политическом уровне, на идеологическом уровне, были такие проявления и в культуре. Но вот как раз подлинное, настоящее искусство тех лет пыталось этой тенденции противостоять или хотя бы смягчить ее, стремилось быть зеркалом эпохи, отражением ее, ее подлинным камертоном. Распутин, Вампилов, Белов, Айтматов разве своим творчеством не продемонстрировали это?! Так что и эту некритичность эпохи к себе самой тоже не следует абсолютизировать и преувеличивать, она не была тотальной.

Вообще же, представляется, что так называемый застой – это, скорее, субъективное мироощущение и самоощущение части интеллигенции (не всей!) и диссидентских кругов. И это субъективное ощущение надо отделять от реальных, сложных и противоречивых социально-экономических и политических процессов, протекавших в советском обществе, так же, как, собственно, были репрессии, а был образ репрессий, нарисованный озлобленными антисталинистами, и между этими понятиями – дистанция громадного размера. Вот некоторые интеллектуалы и либералы все твердят: период застоя – душная атмосфера… Но, простите, «душная атмосфера» – это понятие очень и очень субъективное.

Заметим, что сегодня нет никакого застоя, последние 25-30 лет царит абсолютная свобода самовыражения, никакой цензуры, делай, что хочешь, твори, дерзай и что же?! «Всего на жизнь свобода опоздала» – заметил уважаемый мной Э. Рязанов и… в атмосфере этой внезапно нахлынувшей свободы стал снимать бездарные фильмы. Вот, его последний фильм – «Андерсен. Жизнь без любви». Я посмотрел его. Один раз. И больше вряд ли когда захочу пересматривать. Странное ощущение. Что-то не то, не тронуло, не взволновало, не задело, не защемило, не зацепило, что-то незримое и непонятное ушло, ушел какой-то дух, там нет более того, прежнего Рязанова, чьи старые фильмы хочется пересматривать вновь и вновь. Зато режиссер стал играть из себя роль некоей «совести нации», рассказывать, как ему душно было в советской застойной атмосфере, выступать с политическими прокламациями.

Я, кстати, давно уже подметил, что, когда художнику больше нечего сказать, когда как художник он исчерпан, кончился, то он окунается в политику, которая, как еще Бердяев (испытывавший к ней глубокое отвращение) подметил, есть самая зловещая форма объективации человеческого существования, которая всегда основана на лжи, есть фикция, владеющая людьми, паразитарный нарост, высасывающий кровь из людей. Так что, когда художник начинает заниматься политикой (причем, очень часто неглубоко, поверхностно, дилетантски, не вникая вглубь и суть процессов и тенденций, не понимая их в виду отсутствия должных познаний и компетенций), то это – тревожный знак, наводящий на размышления. (В скобках заметим, неслучайно, видимо, Альберт Эйнштейн отказался занять в 1948 году пост первого президента Израиля, хотя ему настойчиво предлагали это сделать. Человек жил во власти иных стихий – Мысли, Духа, Науки, Творчества и, видимо, разменивать все это на внешние почести, должности и регалии, политические дрязги не мог, не хотел, не считал нужным и возможным). И это касается не только Рязанова. Вот он, парадокс: при душном, деспотичном, тоталитарном и Бог его знает каком еще советском строе появлялись гениальные вещи, а при торжестве столь желанной демократии – везде пошлость, бездарность и мерзость запустения.

Вспоминается Егор Исаев, который написал одно пронзительное стихотворение. Оно называется «Идея». Да, Идея – та самая, оплеванная, распятая, оболганная, но великая Идея (как и Бог!) поругаема не бывает.

Ушла от них, а надо бы их к черту

Послать — всех тех, кто клялся по любви

Служить тебе, а сам в тени расчета

Свою карьеру строил на крови.

Ушла в свой гимн, в осенние рябины,

В костры знамен, из уст ушла в уста,

В свою мечту — туда, к неистребимым

И неподкупным истинам Христа.
...

Полностью материал на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3354/70

О выборе политической позиции

Автор: Андрей Карпов


Тамара Рейн Демонстрация, 1951

В теории менеджмента есть закон "тройственной ограниченности", связывающий сроки, цену и качество. Его ещё называют "проектным треугольником" благодаря простой классической схеме визуализации.

Нарисуем равносторонний треугольник, в каждую из вершин которого поместим один из параметров.

Проектный треугольник

Допустим, мы находимся в центре треугольника. Мы можем двигаться к одной из вершин или сокращать расстояние сразу до двух, приближаясь к какой-либо стороне, но тогда мы будем отдаляться от третьей вершины. Если мы выбираем сроки и качество, то есть хотим, чтобы нам сделали качественно и быстро, то будет дорого. Если дёшево и качественно, будет долго. Ну а если мы выбираем дёшево и быстро, то о качестве говорить не приходится.

Конечно, менеджмент не физика. Но всё же это закон. Обмануть его невозможно. Те продавцы, что обещают нам всё сразу (качественно, быстро и дёшево), бессовестно лгут. На их рекламу нельзя покупаться. Всегда приходится чему-нибудь отдавать предпочтение, а что-то отодвигать на второй план.

Человеческую жизнь можно представить в виде цепочки выборов, где каждый выбор отсекает какую-то возможность. Если мы находимся в начале, над нами высится целое дерево возможностей. Мы можем многое, стоит только инвестировать в это свои силы, время и прилежание. Но как только мы определились с направлением инвестиций и начинаем свой путь, какие-то возможности отпадают. Ступенька за ступенькой (или ветка за веткой) мы поднимаемся вверх, достигая новых высот, но это вполне конкретная локализация высоты. Теоретически мы можем забраться на любую стену, но сначала следует убедиться, к правильной ли стене приставлена лестница к той ли, через которую мы хотим перелезть?

Ключевой вопрос: а чего мы действительно хотим? Чему готовы присвоить наивысший ранг, что поставим в качестве ведущей цели? К чему будем двигаться, смиряясь с тем, что возможности продвижения в других направлениях будут нами утрачены?

В нашей политической культуре обычно озвучиваются следующие цели:

1.      Государственный суверенитет

2.      Социальная справедливость

3.      Качество жизни

Государственный суверенитет, по сути, это право на собственную историческую судьбу. В современных условиях таким правом обладают только ведущие мировые державы. Быть такой державой означает не только располагать достаточной силой (военной, финансовой, производственной), но и иметь, что сказать миру. Потому как требуется объединять вокруг себя и вести за собой.  Мировая держава, прежде всего, это глобальный проект, но, конечно, проект, обеспеченный силой.

Социальная справедливость в пределе это гармония общества. Отсутствие обиженных. Причём речь не о том, что никто не обижается, чего можно было бы достичь с помощью психологической обработки. Нет, обиженных не должно быть объективно. Этапом на пути к всеобщей социальной справедливости видится восстановление прав тех, кто обижен сегодня. Как следствие, допускается причинение обиды нынешним обидчикам. Можно обидеть немногих, чтобы снять обиды большинства. В дальнейшем предполагается, что обидчиков уже не будет: устойчивая гармония будет воспроизводиться правильной социальной системой.

Качество жизни интуитивно воспринимается как регулярно достижимый максимум личного потребления. Но возможности потребления у всех разные: богатый может себе позволить то, что для бедного человека просто немыслимо. Какую-то оценку дают усреднённые показатели, но если разрыв между богатыми и бедными велик,  среднее значение ни о чём не скажет. Среднее только тогда адекватно описывает ситуацию, когда приходится на достаточно плотный массив. Ориентироваться можно на уровень жизни самой многочисленной социальной страты или даже на уровень потребления беднейшей части общества.

Однако причины бедности тоже различны. Есть бедность, которую можно считать следствием существующих общественных отношений, но есть и другая её разновидность, возникающая в результате ошибок личного поведения (небрежности жизни, пристрастия к алкоголю, склонности к азарту и т.д.). В то же время в любом обществе существуют некие стандарты потребления. Есть свой стандарт для богатых, есть свой стандарт и для менее состоятельных групп. Это уровень потребления, которого человек может достичь, если будет жить по правилам, принятым в его социальной группе, то есть ставить определённые цели и прикладывать типовые усилия, не выходя за рамки  привычного и приличного. Бедность, обусловленная социальными факторами, также формирует свой стандарт потребления, в отличие от бедности, возникшей в результате неправильной жизни, которая всегда становится личной катастрофой. Поэтому уровень качества жизни, достигнутый обществом, можно определить как стандарт потребления беднейших слоёв. Если те, кто считаются в обществе бедными, поднимают целевую планку своего потребления, значит, качество жизни растёт.

Эти три задачи государственный суверенитет (сильное государство), социальная справедливость и рост качества жизни самостоятельны и автономны. Если мы хотим отобразить их графически, то нам придётся вписать каждую из них в свою вершину треугольника.

Политический треугольник

То есть мы получаем некий аналог принципа тройственной ограниченности в политике. И ещё очень большой вопрос: можем ли мы двигаться в полученном треугольнике к стороне, а не только к вершине.

За каждой из вершин стоит свой комплекс идей и политических предпочтений, своя политическая сила. Вершина суверенитета это государственники, сторонники традиции и консерватизма. Социальная справедливость это классическая коммунистическая идея. А вот с вершиной, закреплённой за качеством жизни, такой ясности нет. Тут возможны, как минимум, две интерпретации. В соответствии с первой из них источником роста качества жизни является государство, которое задаёт общие требования, обязательные для исполнения каждой личностью на своём месте; и тогда на этой вершине оказываются социалисты. Согласно второй интерпретации источником роста качества жизни является личная инициатива граждан, а задача государства сводится лишь к созданию условий для наилучшего проявления этой инициативы; в этом случае вершина отходит к либералам.

В системе, где присутствуют либералы, социалисты им оппонируют и делают это как будто с позиции социальной справедливости. У нас даже принято считать, что коммунистические и социалистические взгляды в принципе совпадают, являясь разной степенью погружения в одну ту же идею. Но это не так. Социалисты неизбежно несут с собой ожидание роста благосостояния и требование достатка. Это совсем не требование социальной справедливости в чистом виде. В тоже время у социалистов и либералов оказывается нечто общее, поэтому они способны находить общий язык и создавать союзы.

Итак,  мы имеем три вершины треугольника, и ответственная политическая позиция состоит в том, что надо отдать предпочтение одной из них. Только самые безнадёжные популисты могут обещать сразу и сильное государство, и социальную  справедливость, и улучшение жизни.  Но это не значит, что только одну цель надо  признать хорошей, а две другие следует определить как  ложные. Все они заслуживают одобрения. Но, как говорится, что-то надо поставить во главу угла. К чему-то, что будет назначено самым важным, надо стремиться всеми силами, несмотря ни на что, а по другим направлениям возможны уступки и компромиссы. Желание получить сразу всё по-своему естественно, но, следуя ему, можно лишь всё окончательно потерять. Не будет ни государства, ни справедливости, ни достатка.

Каждый выбирает для себя. Мой выбор это национальный суверенитет и сильное государство. Право на историческую судьбу. Попутно мы можем сделать нашу жизнь более лёгкой и более справедливой, насколько у нас хватит ресурсов и сил, но это  не главное. Важно, чтобы мы сами совершали свой выбор и отвечали за него перед Богом и новыми поколениями. В случае сосредоточенности на росте достатка или социальной справедливости, их достижение будет достигнуто за счёт ослабления государства, и государственный суверенитет может быть легко утрачен. От вопроса "что важнее?" никуда не уйти.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3314/63/

Исторический суверенитет и русская национальная идея

Автор Андрей Карпов

Каким будет завтрашний мир не предопределено. Мы строим его сегодня каждый в меру своих сил. Порою эти силы сталкиваются, вступают в противоборство. И что останется на месте их столкновения, то и превратится в наш завтрашний день. Эти процессы идут на всех уровнях, начиная от повседневного бытового взаимодействия и кончая отношениями, которые простираются на весь земной шар.

Картина художника Виктора Викторовича Шилова, Название И один в поле воин

Вовлечённости в глобальные отношения не избежать. Нельзя выстроить на границе глухую стену: это и раньше не очень-то помогало,  современные же технологии всегда обеспечат желающего необходимой лазейкой. В первую очередь это касается информации. А проникновение информации как раз и есть необходимое и достаточное условие, чтобы сломать всю защиту. Отдельного будущего для себя построить не получится. Будущее неизбежно общее. Если речь о народах, то будущее каждого народа уже давно – проекция глобального будущего.

Некоторые народы верстают будущее под себя. Другие принимают уже готовыми модели грядущего
например, в силу того, что они входят в государства, созданные другими народами, или потому, что они считают для себя выгодным следовать идеям народов-лидеров, или им просто приходится подчиняться диктату наднациональных организаций. Первые обладают историческим суверенитетом, вторые нет. С тех пор, как завершилась глобализация истории (а это XVII-й век), число народов, обладающих историческим суверенитетом неуклонно сокращается.

Для того, чтобы народ мог строить будущее по своему усмотрению, он, прежде всего, должен это усмотрение иметь. То есть, у него должно быть довольно чёткое представление о том, чего он хочет как для себя, так и для других народов. Другие народы в будущем тоже будут, поэтому игнорировать их не получится. Идея, охватывающая другие народы, более конкурентноспособна, чем идея, замыкающаяся на одной нации. "Идея для себя" заведомо вычеркивает народ из претендентов на сохранение исторического суверенитета в условиях глобализации.

Но хорошая модель сама по себе не обеспечит суверенитета. Исторический суверенитет строится на основе политического. Народ должен обладать сначала национальным государством; затем, по мере сохранения суверенитета одними народами и утраты его другими, возникают империи, включающие в себя государствообразующий народ, являющийся субъектом исторического суверенитета и иные народы, добровольно или принудительно делегировавшие ему свой исторический суверенитет. На современном этапе империи приняли новый облик  – экономических союзов и политических организаций, в которых есть страны-лидеры, задающие тон, и прочие страны, следующая в их фарватере. Когда Фрэнсис Фукуяма объявил о конце истории (1992), имелось в виду не только, что рыночная экономика и демократия являются естественной целью социального развития как такового, но и то, что верхом совершенства является именно западная модель. Как тогда виделось, Запад должен был растянуться на весь земной шар, а во главе Запада стояли США. Американская нация осознавала себя единственным народом, достойным исторического суверенитета. Именно она должна была определять будущее для всей земли. Вот, собственно говоря, что составляло подлинное содержание идеи конца истории.

После распада Советского Союза США, казалось, уже получили желаемое. Однако их ждали сюрпризы. В тени истории уже давно набирали силу кланы, считавшие право народов самим определять своё будущее непозволительной роскошью. Эта группа лиц всегда хотела управлять миром, но до сих пор это делалось из-за спин национальных правительств. Увидев, что в мире остался только один субъект исторического суверенитета, закулисные деятели решили, что наступил момент для последнего рывка. И сегодня мы наблюдаем схватку национальной американской элиты с мировой бюрократией.

Ещё одним сюрпризом для архитекторов конца истории стало возрождение исторического сознания русского народа. Русские всегда ценили исторический суверенитет, упорно отстаивали его, а когда всё же теряли, снова возвращали его себе, не пугаясь никаких потерь и лишений.

Подобная стойкость объясняется, прежде всего, особенностью русской национальной идеи. Наша идея, какие бы превращённые формы порою ни приобретала, всегда несла базовый инвариант: русские считали, что жить надо по правде, и правда эта определяется не людьми. Правда не возникает на пересечении интересов, как результат общественного соглашения; её природа внеконвенциональна. Даже в советский период, когда государство активно насаждало атеизм, мысль о том, что человек сам решает, что является верным или справедливым, плохо уживалась в национальном сознании. Агитаторы, несущие западные идеи, какое-то время вещали о классовой или революционной морали, но как только революционный угар сошёл, оказалось, что мораль, в общем-то, для всех одна. Русский человек всегда апеллировал к совести, а совесть ценна тем, что не подчиняется прямым указаниям нашего «я». Механизм совести обеспечивает присутствие на земле высшей правды.

Правда и вера стали основанием, на котором сложился русский народ. И в силу этого русский человек чувствует свою ответственность за сохранение и веры, и правды. Хотя далеко не каждый русский имеет подобное понимание, и уже давно подобные мысли не задают тон в публичном пространстве, но архетип русского человека по-прежнему таков. Зов правды живёт в русском сердце, и если русский человек не следует ему, его душа не на месте. Ему психологически не комфортно, нет умиротворения, смыслы, которыми он наполняет свою жизнь, не выглядят настоящими. И наоборот – любое добровольное движение в сторону правды умиротворяет душу.

Требование обустройства жизни по правде является негласным императивом российской политики. Власть постоянно испытывает семантическое давление в этом направлении. Оппозиция обвиняет существующую власть в отступлении от правды, заверяя, что она будет неукоснительно ей следовать, доведись ей самой встать у руля. Искренне или создавая нужную видимость, действующая власть также довольно часто апеллирует к правде, обосновывая те или иные свои решения. Однако всё это выглядит, скорее, спекуляциями, чем утверждением принципов. Необходимо проговорить и, наконец, осознать, что правда является нашим центральным смыслом, а сохранение Божьей правды на земле – миссией (больше даже национальной задачей, чем идеей) русского народа. Это понимание должно стать системным принципом как внутренней, так и внешней политики нашей страны. Мы и так более-менее руководствуемся этой идей, только интуитивно и потому непоследовательно. Официальное или  – более правильно – национальное её признание позволит достичь семантической ясности, чёткости и системности действий,  вдохновить общество, мобилизовать и власть, и народ, добиться их синергии и  прийти к удивительному по эффективности результату.

Мы так упорно отстаиваем свой исторический суверенитет, своё право самостоятельно выстраивать будущее, потому что знаем, что альтернативные глобальные модели Божью правду в расчёт не берут. И если мы не будем за неё стоять, то мир будет создаваться по проекту, в котором места ей просто не будет. Западный проект, возглавляемый США, ставит во главу угла человека: человек объявляется источником всех смыслов, правил и ценностей, которые в результате становятся относительными, историчными и ситуационными. Другой проект (владельцев мировой экономики и глобальной бюрократии) игнорирует не только Божью правду, но и мнения людей, если они, конечно, не входят в число привилегированных кланов.

Чтобы сохранить свою национальную идентичность, мы вынуждены противостоять этим проектам. В мире, созданном по их лекалам, мы уже не сможем быть самими собой. Наши ценности будут  нивелированы, наш архетип уничтожен.

Но противостояние возможно только в глобальном масштабе. Хоть и велика Россия, а в одиночку нам не выстоять. Уйдя в глухую оборону, отгородившись от прочего мира, можно на какое-то время отсрочить своё падение. Но тот, кто принуждён защищаться, обычно проигрывает. Необходимо семантическое наступление. Мы должны предлагать смыслы, которые увлекали бы другие народы, создавали бы основу для альтернативной мировой организации.

По большому счёту, тут и выдумывать ничего не надо. Правда не может быть национализирована, взята в пользование только одной нацией. Собственно говоря, потому мы и вышли в финал истории, сохранили свою историческую субъектность до последнего времени, что  всегда делились правдой, делили возможности на всех, помогали другим. Теперь осталось признать это за базовый принцип нашей политики.

Ольга Григорьева-Климова 9 мая

Ольга Григорьева-Климова "9 мая", 2017

Семантическая конструкция нашей цивилизации, таким образом, приобретает следующие черты. Ядром всего является Православие, искренняя вера, сохранённая нашим народом, сосредоточие Божьей правды. Государство православного русского народа – это Россия, в которой есть место всем, кто разделяет историческую судьбу русских и участвует в нашей миссии. В России отсутствует национальное и религиозное притеснение, поскольку оно противно Божьей правде. Что не означает, однако, вседозволенности и терпимости к любым человеческим измышлениям: всё деструктивное обязательно должно ограничиваться и отсекаться. Своё понимание правды мы выставляем на суд народов. Мы должны быть честными и последовательными, и всякий народ, любая страна, желающая опереться на правду, может сложить свои усилия с нашими. Правда традиционна. Мы защищаем свою традицию, стало быть, должны признавать право других народов жить по своему канону. Внешнее принуждение, попытки демонтировать чужие традиции, недопустимы. Мы должны стать мировым гарантом самого принципа традиции. В конечном счёте, это означает принцип осознанного и добровольного выбора Божьей правды. И, вооружившись этой идеологией, мы сможем изменить мир, сделав значительную его часть невосприимчивой к процессам обезбоживания и расчеловечивания.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3192/9/