Category: общество

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

Ф.И. Тютчев о разделении понятий «Европа» и «цивилизация»

Карл Даутендей Портрет Ф.И. Тютчева

Письмо Фёдора Ивановича Тютчева (русского поэта и дипломата) князю Петру Андреевичу Вяземскому (тоже  поэту, литературному критику, историку, переводчику, публицисту, мемуаристу, государственному деятелю), написанное в марте 1848 г.

Ваша книга[1], князь, доставила мне истинное наслаждение, ибо действительно испытываешь наслаждение, читая европейскую книгу, написанную по-русски, книгу, к чтению которой приступаешь, не спускаясь, так сказать, с уровня Европы, тогда как почти всё, что печатается у нас, как правило, стоит несколькими ступенями ниже.
А между тем именно потому, что она европейская, ваша книга – в высокой степени русская. Взятая ею точка зрения есть та колокольня, с которой открывается вид на город. Проходящий по улице не видит его. Для него город, как таковой, не существует. Вот чего не хотят понять эти господа, воображающие, что творят национальную литературу, утопая в мелочах. Наибольшего, чего можно пожелать – не вашей книге, а публике, которая будет ее читать – это, чтобы она сумела уразуметь то, что пишется между строк. Достигнув этого, она уже достигнет многого.
Очень большое неудобство нашего положения заключается в том, что мы принуждены называть Европой то, что никогда не должно бы иметь другого имени, кроме своего собственного: Цивилизация. Вот в чем кроется для нас источник бесконечных заблуждений и неизбежных недоразумений. Вот, что искажает наши понятия… Впрочем, я более и более убеждаюсь, что всё, что могло сделать и могло дать нам мирное подражание Европе – всё это мы уже получили. Правда, это очень немного. Это не разбило лед, а лишь прикрыло его слоем мха, который довольно хорошо имитирует растительность. Теперь никакой действительный прогресс не может быть достигнут без борьбы. Вот почему враждебность, проявляемая к нам Европой, есть, может быть, величайшая услуга, которую она в состоянии нам оказать. Это, положительно, не без промысла. Нужна была эта, с каждым днем все более явная враждебность, чтобы принудить нас углубиться в себя, чтобы заставить нас осознать себя. А для общества, так же как и для отдельной личности – первое условие всякого прогресса есть самопознание. Есть, я знаю, между нами люди, которые говорят, что в нас нет ничего, что стоило бы познавать. Но в таком случае единственное, что следовало бы предпринять, это перестать существовать, а между тем, я думаю, никто не придерживается такого мнения[2].
Прощайте, князь. Еще раз благодарю вас. Рассчитываете ли вы отправиться сегодня вечером к госпоже Смирновой[3]?
          С глубочайшим почтением.
Ф. Тютчев
********************************
В этом коротком письме содержится ценная и глубокая мысль.

Российское тяготение к Европе и подражание ей, имеющее место и во время жизни Тютчева, и за сто лет до того, полностью не исчезнувшее и сегодня, объясняется смешением понятий. Мы тянулись не собственно к Европе, нам хотелось усвоить комплекс элементов, называемый цивилизованностью. Слово «цивилизация», используемое Тютчевым, означает не какую-то особенную специфику (одну цивилизацию из многих) - такое понимание свойственно более позднему времени, а противопоставление цивилизации и варварства. Россия пыталась научиться у Европы тому, как преодолеть в себе варварство. И то, как замечает Тютчев, заслуга Европы в развитии России небольшая. Мы больше использовали пример Европы как стимул, хотя какие-то элементы цивилизации всё же заимствовали.

Но нас влекла именно цивилизация. Но было бы ошибкой считать Европу и цивилизованность синонимами. В чём-то Европа опережала Россию (в сфере культуры, в науке и технологиях), но быть европейцем вовсе не означает автоматически быть цивилизованным человеком. Европа может быть по-своему варварской. И сегодня мы видим, что понятия «Европа» и «цивилизация» (в Тютчевском смысле)  всё больше расходятся.

Интересна также мысль Тютчева, что дальнейшее развитие России может быть достигнуто только через конкуренцию (вплоть до военного противостояния) с Европой.  Путем мирного заимствования можно получить лишь знания. Навыки же обретаются только через собственный опыт. Живя за чужой счёт (в культурном и технологическом смысле), нельзя стать действительно передовой страной (великой державой, как бы сказали мы сегодня).

Коммуникативный капитализм

Автор: Джоди Дин
Коммуникация – это инфраструктура капитализма. Это – средство усиления конкуренции и неравенства. Эти два аспекта – конкуренция и неравенство – крайне важны в стремлении установить связи между сетевыми СМИ и для любой попытки продумать связи между сетевыми СМИ и контролем за инакомыслием:

1) Усиление конкуренции – последствие нашего контакта с медиа 24/7. Во имя скорости и гибкости, капиталистические фирмы упразднили результаты борьбы рабочего класса 19-го - 20-го веков. Рабочие – все более и более становясь «свободными агентами», которые доступны по вызову, превратили рынок труда в производство «здесь и сейчас». Приложения и платформы «шеринга» и «экономики свободного заработка» привели к краху планки зарплаты в каждом секторе, в котором они были представлены. Средства к существованию тех, кто работает в секторе, становятся более сомнительными, в то время как владельцы платформы богатеют. Uber, Lyft, Airbnb, Deliveroo, Task Rabbit и другие приложения, которые координируют поездки, арендные платы и доставки, усиливают конкуренцию. Как Фред Тернер пишет, «они монетизируют ваше время и преобразуют частные ресурсы (такие как Ваш автомобиль) в потенциальные источники прибыли». Гибкость, предлагаемая технологиями, создает более низкую заработную плату и более длительное время работы для работников. «Пролетарии» производят информацию, услуги, отношения и сети. Они делают больше и получают меньше, усиливая неравенство с каждым коммуникативным вкладом.

Достижения в сборе данных, их хранении и анализе, которые обеспечил коммуникативный капитализм, принимают «характер столкновений между двумя классами», которые описывает Маркс. Рабочие всё больше превращаются в пролетариев, поскольку развитие технологий упрощает и заменяет их рабочие места. Несколько примеров: развитие мощностей голосовой идентификации позволило колл-центрам заменить людей алгоритмами; отели заменяют дворецких роботами. Значительные объемы данных позволяют автоматизировать механизмы принятия решений: это применимо в постановке медицинских диагнозов и лечении, при обнаружении мошенничества, в юридических службах, при покупке, размещении и продаже акций. Из Отчета Всемирного экономического форума 2014 года: «Чем больше роль, которую большие данные играют в мировой экономике, тем меньше будет стоить человеческий труд». Повторим: конкуренция – это не случайный элемент сетевых коммуникационных медиа; это – ключевая черта. Хотите вы того или нет. Активисты, заинтересованные в организации сопротивления, попадают под влияние медиа, отправляя сообщения, пытаясь быть услышанными, замеченными. Они также вынуждены быть онлайн 24/7 и постоянно приспосабливаться.

2) Усиление неравенства. Сетевая коммуникация укрепляет иерархию, поскольку использует наш собственный выбор против нас. Неравенство – необходимая и неизбежная особенность сложных сетей, то есть сетей, характеризуемых свободой выбора. Среди примеров – академические работы, популярные блоги, веб-сайты и платформы социальных сетей, а также такие известные явления как блокбастеры и бестселлеры. Как утверждает Альберт-Лэсзло Барабаси, сложные сети способствуют иерархичному распределению связей. У находящегося на первом месте в этой иерархии вдвое больше связей, чем у того, кто находится на втором месте. У третьего еще в два раза меньше и так далее. Так, в основании этой пирамиды уровни практически не отличаются, однако существует гигантская разница между основанием и вершиной. Много романов написано. Немногие изданы. Меньше проданы. Очень немного становятся бестселлерами. Или Твиттер: там более чем миллиард зарегистрированных пользователей; у одной поп-певицы, Кэти Перри, более чем 94 миллиона фолловеров. Большинство людей имеет по 200. Популярные медиа демонстрируют: «правило 80/20», «победитель берет все» или новую экономику «длинного хвоста».

Коммуникативный капитализм стимулирует производство сетей, которые в свою очередь стимулируют иерархичное распределение. Оно опирается на свободное городское население, характеризующееся свободой выбора и ростом. Из общей массы выбиваются единицы – хиты, блокбастеры, суперзвезды. Капиталистическая эксплуатация состоит в стимулировании производства, в поиске новых областей для монетизации через «единственного». Чем больше область, тем выше ценится этот «единственный». Распространение может происходить различными способами: в комментариях и лайках к посту, в онлайн-статьях и блогах, в Твиттере. Чем больше участия, тем больше область, и тем больше неравенство, то есть, различие между «единственным» и многими. Поколение масс – вот где обостряется конкуренция. Подумайте о борьбе за лучший дизайн музея или лучшее городское приложение для туризма. Конкурс производит общую область, которая произведет победителя. Создание области производит того «единственного».

Поколение массы, производя «единственного», способствует потере возможностей для дохода и заработка многих, а также краху «бумажной» журналистики и академических изданий. Это – основное условие труда в рамках коммуникативного капитализма. Вместо того, чтобы иметь право на доходы от нашего труда на основании контракта, всё больше людей включается в соревнование и рассматривает вознаграждение как приз. Эта практика, давняя для сферы искусства, в коммуникативном капитализме распространяется на все большее число областей. Академики, писатели, архитекторы, проектировщики, программисты и консультанты чувствуют себя удачливыми при получении работы, при найме, при получении платы за свой труд. Логика конкурентных структур состоит в получении еще большего количества проектов, большего количества выполненных задач, тогда как проигравший, добросовестно выполнявший работу, не получает ничего. Они работают, надеясь лишь на то, что их труд оплатят. Неоплаченные интернатуры иллюстрируют тот же самое: студенты работают бесплатно в надежде, что они получат оплачиваемую работу в будущем.

Если мы честны, мы должны признать, что такой вещи как социальные сети в действительности не существует. Цифровые СМИ – это классовые СМИ. Теоретик Джейрона Ланье: «Мы решили не платить большинству людей за выполнение новых ролей, ценных в контексте современных технологий. Простые люди "делятся", в то время как сетевая элита обладает беспрецедентными состояниями».

Я подчеркнула “капиталистическую” сторону коммуникативного капитализма. Что же касается коммуникативной стороны. Каковы последствия для коммуникации, включенной в систему координат капитализма?

Во-первых: ценность сообщения заменена ценностью обмена сообщениями (отправкой и получением). В цифровых сетях коммуникативного капитализма каждое коммуникативное действие является вкладом в общий поток. Является ли пост ложью – не имеет значения. Продумана ли статья – неважно. Имеет значение лишь сам факт, что что-то было выражено, что комментарий был сделан, что изображение «лайкнули» и «репостнули». «Важное и истинное» даже редко бывает замечено, так как поток сообщений бесконечен и непрерывен. Это «важное и истинное» появляется в то же самое время, тем же образом и требует того же внимания, что и другая информация. Содержание более не имеет значения. То, что имеет значение – это процесс распространения.

Во-вторых: сдвиг от сообщения к потреблению приводит речь и язык к экономической логике. Коммуникативные взаимодействия перенимают динамику толпы. Слова посчитаны в облаках тэгов, визуализирующих число употребления того или иного слова – и то, что изначально имелось ввиду (будучи подразумеваем, скрытым), уже не имеет значения. Слова и изображения начинают объединяться — мы получаем мемы и эмодзи, поскольку люди хотят ответить ярче и быстрее.

Третье: снижение «символической эффективности» или снижение возможности иметь значение вне ограниченной беседы или прямого контекста. Вне определенной группы, «ниши», символы теряют свои значения. Это создает новую проблему: как перейти от одного к другому, как сквозь эти «ниши» достичь положения, предполагающего использование меньшего числа «символически эффективных» имен, положений и идей. Изображения заполняют этот промежуток. Картинка стоит тысячу слов. Это легче, удобнее, и более социально адаптировано – отправить и распространить изображения, в котором гораздо легче разобраться, чем в идее, выраженной словами. Изображения не сталкивают нас с промежутками и пределами в наших взглядах. Они позволяют нам чувствовать себя лучше, более удовлетворенными.

Коммуникативный капитализм требует, чтобы каждый из нас был умным, творческим, уникальным. Каждый из нас должен развивать отличительный личный стиль. Эти уникальные тождества чрезвычайно уязвимы. Системы взглядов, которые придают им значение и значимость, постоянно меняются. Вызовы нашим воображаемым личностям могут появиться в любой момент. Текучесть и адаптируемость воображаемых тождеств сопровождаются хрупкостью и ненадежностью. Воображаемые тождества неспособны к устойчивости. Наоборот, они подвергаются бесконечному пересмотру, постоянным модернизациям. «Будьте своим лучшим "я"».

Команда «быть» жестока и повсеместна – наши технологии приказывают нам быть всегда уникальными. Индивидуализация сегодня зависит от технологии. Простой пример – мобильные телефоны в руках детей. Позволяя родителям отслеживать действия ребенка, телефоны выполняют роль прямого контроля и контакта, который уменьшился в связи с увеличивающимися требованиями к родителям на работе (особенно это касается матерей). К тому же, такие методы и технологии индивидуализации провоцируют конкуренцию на рынке труда, поскольку они поощряют маркетинговое отношение: таргетированная реклама, которая убеждает потребителей дифференцировать и определить себя; местные технологии получают информацию из мобильных устройств и GPS; cookies и другие методы сбора данных связываются с транзакциями в Интернете и так далее. Таким образом, стремление к уникальной индивидуальности становится требованием, столь же строгим, сколь неисполнимым.
Читать на сайте полностью: http://culturolog.ru/content/view/3389/64/

Почему невозможен православный бизнес

Автор: Андрей Карпов

Нередко можно услышать выражение "православный бизнесмен". Порою православное предпринимательство мыслится как основа  правильного, православного общества. Но возможно ли оно?  Может ли бизнес по праву носить наименование "православного"?

Николай Орлов Освящение водочного магазина

Целью всякой предпринимательской деятельности является извлечение прибыли. Если цель иная и прибыль не важна, то перед нами не бизнес, а, например, некоммерческая организация. Подобные организации должны кем-то финансироваться. Чтобы им было на что жить, кто-то должен делиться с ними доходами. Это либо государство (и тогда перед нами бюджетное финансирование), либо частные лица, реализующие собственные проекты или жертвующие на чей-то чужой проект, либо коммерческие предприятия, делающие отчисления от прибыли.

Если предприниматель осознаёт себя как православного человека, он может устроить своё дело так, чтобы одной рукой загребать, а другой раздавать. Деятельность подразделения, занимающегося расходованием средств, вполне может быть православной. Но можно ли подобное сказать о том подразделении, что отвечает за получение доходов?

Доходов должно быть больше, чем расходов. Если доходов будет меньше, предприятие  окажется в кризисе и начнёт деградировать. Если получаемые средства будут лишь покрывать затраты, то нечего будет раздавать. Собственно православная деятельность окажется невозможной. Стало быть, надо стремиться к получению прибыли.

Хотя прибыль и закладывается в цену товара, реально возникает она только в момент продажи. Пока товар или услуга не проданы на рынке, предприятие прибылью не располагает. Продажа
ключевой этап всякого бизнеса. Произвести товар или разместить его в магазине недостаточно нужно, чтобы твой товар купили.

Даже если в кошельке покупателя есть деньги, не факт, что они будут нужным вам образом. Ваш товар
не единственный на рынке, и покупателю предстоит сделать выбор.

Основная характеристика, на которую ориентируется покупатель,
это цена. Чтобы товар расходился, надо, чтобы цена на него была, как принято говорить, конкурентоспособной, то есть не слишком высокой. А более низкую цену может предложить тот, у кого ниже издержки.

Величина издержек на единицу готовой продукции (товара)
это показатель эффективности бизнеса. Два предпринимателя вкладывают в свои предприятия равную сумму, но первый получает больше единиц товара на вложенный капитал. Он может продавать товар дешевле и потому продаст больше, окупит издержки, получит прибыль и будет процветать. Тогда как у второго купят мало (ведь его товар дороже), и он будет с трудом сводить концы с концами, рискуя в любой момент прогореть.

Среди издержек особое место занимают расходы на персонал. Во-первых, они значительные. Это
не только заработная плата, но и социальные отчисления, и затраты на организацию труда, создание условий для работы. Доля таких затрат в цене товара велика. Во-вторых, эти затраты очень подвижны. Они могут неожиданно и быстро расти. В любом деле всегда есть функционал ещё для одного работника. Существующие работники обычно жалуются, что они слишком загружены. Но достаточно взять на работу дополнительного человека, как у тебя сразу же вырастут расходы на персонал; увеличится ли при этом выработка ещё неизвестно.

С другой стороны, если стоит задача быстро сократить издержки, то обычно в первую очередь проводится сокращение штата. Другие статьи затрат сократить сложно, однако всегда можно перераспределить обязанности между работниками, а того, кто не может тянуть повышенную нагрузку, уволить.

В общем виде эта зависимость выглядит так: эффективность бизнеса определяется производительностью труда. Чем выше производительность труда, тем больше выходит продукции на вложенный капитал, а, стало быть, и продажная цена единицы товара может быть меньше, продажи
больше, что означает больше выручки и прибыли.

Производительность труда
ключ к успешности бизнеса. В конкурентной борьбе выигрывает тот, кто способен добиться более высокой производительности. В отношении работника это оборачивается увеличением нагрузки и степени эксплуатации. С христианскими принципами отношений между людьми это сочетается плохо.

Христианин должен видеть в каждом встречном человека и более того
ближнего. Эффективный предприниматель не должен видеть в работнике человека. Начальник не может входить во все обстоятельства подчинённого: последний должен делать свою работу, а насколько это ему тяжело имеет значение только в той степени, как это сказывается на выработке. Если выработка падает, работника надо менять. Человеческое отношение к работнику не позволит дать ему дополнительную нагрузку, жёстко требовать соблюдение плана, оштрафовать в случае нарушения трудовой дисциплины (например, опоздания) и, наконец, уволить (ведь это означало бы  лишить его средств пропитания).

В идеале можно было бы ожидать, что работник, чувствуя, что к нему относятся по-человечески, будет лучше мотивирован к исполнению своих обязанностей. Он будет больше вкладываться в работу, повысит уровень требований к себе, самодисциплинируется. Но совершенных людей нет, поэтому нет и совершенных работников. Будучи грешными людьми, мы склонны делать себе поблажки. Если ничто извне не будет заставлять нас напрягаться,  мы будем трудиться менее интенсивно, хотя нам может казаться, что выкладываемся на все сто.

Поэтому выбор у предпринимателя небольшой: или он должен смириться с тем, что его бизнес всегда будет на грани выживания, или начать борьбу за повышение производительности труда, то есть наращивать степень эксплуатации. Если он хочет получить конкурентоспособную цену для своего товара, он должен внедрять у себя те же "прогрессивные" методы работы с персоналом, что и его конкуренты.

Прогрессивность же методов заключается в способности получать от людей максимум, что они могут дать. Работник должен жить работой, только тогда он будет по-настоящему эффективен. Иные сферы интересов оттягивают его  внимание, смещают приоритеты и потому
нежелательны. Православный человек со своим тяготением к церковной службе, верностью семье, которая требует большего, чем просто денег, не очень-то удобен. Бизнес сродни войне, и чрезвычайные ситуации  тут обыкновенное дело. Хорош тот работник, что может задержаться, выйти на замену, подежурить в праздник, поехать в командировку. Православная составляющая "портит" работника. Хороший христианин сложен в управлении. У эффективного православного предпринимателя команда не может состоять из глубоко воцерковлённых людей.

Однако низкая цена сама по себе не гарантирует, что товар купят. Покупатель ещё должен как-то узнать о товаре, и не просто узнать, а заинтересоваться им. Совокупное предложение всегда превосходит совокупную покупательную потребность. На полке магазина обязательно стоит несколько однотипных товаров по приблизительно одинаковой цене. Почему покупатель должен выбрать именно ваш товар? Его надо подтолкнуть к этому. Эту задачу решают реклама и маркетинг.

Реклама информирует о товаре. Хитрость состоит в том, что информировать надо тех, кто о товаре не знает, а это значит, что потенциальный покупатель может быть занят чем угодно, но только не поиском вашего товара, а вы ему в этот момент подсовываете свою рекламу. Реклама не может не быть навязчивой. Она должна пробиться сквозь нежелание человека её воспринимать. Если она не будет этого делать, товар будет плохо распродаваться. Чтобы завладеть вниманием, применяются различные уловки, самой безобидной из которых можно считать использование образов, вызывающих положительные эмоции. Это могут быть действительно хорошие образы: семья, добрые взаимоотношения между людьми, милые дети, что-то патриотическое или даже духовное. Но, помещённые в контекст купли-продажи, они будут коммерциализироваться, затаскиваться, терять свою чистоту. Они отныне будут означать, что кто-то хочет получить деньги. Так коммерция убила улыбку: это маленькое чудо, превращённое в часть униформы профессионального продавца, стало знаком интереса не к человеку, а к его кошельку.

Современный мир изобилует рекламой, и её эффективность сегодня невысока. Поэтому реклама практически нигде уже не существует в чистом виде, к ней обязательно добавляется маркетинг. Маркетинг
это действия, стимулирующие продажи. Общая философия тут такова: мало проинформировать человека о товаре, способном удовлетворить его потребность; человека надо превратить из потенциального в реального покупателя, сформировать у него потребность именно в данном товаре. В подобной формулировке всё выглядит достаточно благопристойно. Однако, по сути, продавец искусственно создаёт у покупателя потребность, которая бы иначе, естественным образом, скорее всего, не возникла.

Здесь манипулирование покупателем, и не только. Хотя теоретики маркетинга призывают выявлять у покупателя реальные скрытые потребности, на практике всё сводится к тому, чтобы увеличить или число сделок, или сумму чека. Ведь задача, которую решает маркетинг, это увеличение объёма продаж. Для этого надо заставить покупателя купить как можно больше, не считаясь с тем, нужен ли ему в действительности ваш товар. Положив руку на сердце, надо признать, что столько товаров, сколько всего есть на рынке, и не нужно, но в них уже заложены и затраты и ожидание прибыли, и их надо обязательно реализовать. Поэтому продавцы всегда назойливы. Будешь вести себя иначе, тебя ототрут, и ты ничего не продашь.

"Православный" бизнес вынужден следовать общей модели. Православный бизнесмен также борется за увеличение количества покупателей и рост суммы чека. Он размещает рекламу, проводит акции, даёт скидки, устраивает распродажи, оценивает свою успешность по общему объёму выручки. И, побуждая покупателя платить больше, заставляет покупать ненужное. А то и прямо обманывает.

Ушлый современный покупатель, прежде чем купить, полезет в интернет, посмотрит альтернативные предложения, сравнит цены, почитает отзывы. Чтобы продажи шли, отзывы должны быть хорошими. А хорошие отзывы люди оставлять не любят: поругаться, если что не понравилось
это пожалуйста, а потратить время на благодарность способны очень немногие. Поэтому хорошие отзывы приходится покупать, или просто оплачивая работу агентств, которые занимаются "развитием репутации" компании, или заключая сделки с блогерами, которые "протестируют" ваш товар и напишут положительный отзыв. На самом деле блогер получит товар или услугу бесплатно, что и отработает благожелательной публикацией.

С ценами тоже приходится мухлевать. Что-то должно стоить действительно дёшево, чтобы служить приманкой. Тогда в рекламе можно написать "от..." и поставить привлекательную цену. Дальше включаются различные хитрые механизмы.  Например, человек видит, что за малую цену он покупает нечто, настолько функционально урезанное, что подобная покупка попросту не нужна. Но он уже пришёл
или в магазин, или на сайт, и вероятность того, что он что-то купит, стала больше нуля. Ещё хитрее предлагать низкую цену на то,  что обычно покупается не само по себе, а в комплексе с другими товарами, и уж они-то продаются по полной цене.

Хороший предприниматель нанимает на работу хорошего маркетолога, который знает все эти уловки. И православный предприниматель тут не исключение. В бизнесе невозможно дистанцироваться ни от продаж, ни от борьбы за эффективность работы персонала.

Возможно, предпринимателей, которые перенимают общепринятые модели управления, можно упрекнуть в слабой вере. Надо полагаться не на маркетинг с интенсификацией производства, а на Бога. Но Бог не будет помогать просто потому, что бизнесмен ходит в церковь, регулярно исповедуется и причащается. Думающего, что благочестие служит для прибытка, апостол Павел называет человеком с повреждённым умом (1Тим 6:5). Бог может дать человеку богатство, если тот способен им правильно распорядиться. Но для этого необходимо воспринимать пришедшие деньги как чужое имущество, данное тебе в управление, и жить по принципу "Бог дал
Бог взял". На это способны единицы. Мало кто может быть среди денег и не увеличить своё личное потребление. Также мало кто способен не хотеть большего. А желающие обогащаться, по слову апостола Павла, "впадают в искушение и в сеть и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу; ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям" (1Тим 6:9-10).

Обольщение богатством (желание успеха "в делах") приводит к тому, что человек теряет нравственные ориентиры. Следуя православному образу действий в личном поведении, например, общаясь с друзьями или в качестве члена общины при своём храме, бизнесмен принимает совсем другой стандарт, когда речь идёт о его профессиональной деятельности. Бизнес диктует свои правила, и, как мы видели выше, они не согласуются с духом Православия.

Православный предприниматель может оправдывать своё деловое поведение тем, что его бизнес приносит деньги, часть которых идёт на благотворительные цели. Но тогда, получается, он надеется, что приносимая его предприятием прибыль станет инструментом спасения. Господь же сказал: «дети! как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие! Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие» (Мк 10:24-25). Основная трудность состоит в том, что  богатство легко становится самоцелью. Нельзя, работая Богу, при этом нарушать Его заповеди. Невозможно приблизиться к спасению, совершая грех. Но предприниматель действует не по-христиански, рассчитывая увеличить свою прибыль, боясь, что иначе ему нечем будет благотворить
и чем же ему тогда спасаться?

К тому же сердце легко прилипает к богатству. Забота о доходах предприятия объясняется не только желанием создать задел для добрых дел, но и стремлением обеспечить свой, довольно высокий уровень потребления.

И человек втягивается в бизнес всё глубже, увлекаясь непрекращающейся борьбой за продажи и принимая общие принципы этой борьбы. Шаг за шагом приходится отказываться от исходных нравственных установок, выделяя бизнес в качестве области, где возможны отступления от нравственного императива. Со временем этих отступлений становится больше. Нравственный критерий размывается, и возникает угроза, что рано или поздно бизнесмен начнёт переносить образ действий, привычный для ведения дел,  на другие области своего бытия.

Поэтому православный бизнесмен
вовсе не опора православного общества, а человек, находящийся в сложной духовной ситуации. Подлинное спасение совершается путём, вовсе не связанным с бизнесом.

Елена Суслова Изменённые покаянием

Елена Суслова "Изменённые покаянием", 2016

(no subject)

Автор: Кравченко С.А.

Одной из коллективных реакцией на ... новации неопределенности в развитии современных обществ становится играизация. Под играизацией понимается следующее: 1) внедрение принципов игры, эвристических элементов в прагматические жизненные стратегии, что позволяет индивидам посредством саморефлексии достаточно эффективно выполнять основные социальные роли, адаптироваться к неравновесности; 2) новая, формирующаяся парадигма рациональности, характерная для современных условий неопределенности, распространения институциональных рисков; 3) фактор конструирования и поддержания виртуальной реальности неравновесного типа; 4) социологическая парадигма с теоретико-методологическим инструментарием, позволяющим анализировать нелинейности и неопределенности постмодернистского общества (без претензий на получение окончательных, универсальных истин).


Предлагаемое понятие «играизация» обозначает новое явление, качественно новые процессы. Поэтому просто говорить о новой роли игры в постмодернистских обществах, представляется, было бы не правильно. В связи с этим сравним играизацию с традиционными представлениями об игре, в чем будет полезна известная работа Й. Хёйзинги “Homo ludens” [Человек играющий], в которой исследуется сущность феномена игры, а её концепция получила широкое признание, будучи включенной в энциклопедии и словари.


Несомненно, у этих явлений есть общие черты. Играизация, как и высшие формы игры социального характера (в отличие от игр животных), представляет собой способ переживания реальности, предполагающий взаимопроникновение игровой деятельности и культуры. Играизация, как и игра, олицетворяет свободную, добровольную деятельность человека, которая не может осуществляться «по принуждению». Как играизации, так и игре свойственна страсть, то, что Хейзинга назвал «напряжением»: «Напряжение – свидетельство неуверенности, но и наличие шанса… Именно элемент напряжения сообщает игровой деятельности, которая сама по себе лежит вне области добра и зла, то или иное этическое содержание. Ведь напряжение игры подвергает силы игрока испытанию: его физические силы, упорство, изобретательность, находчивость, мужество и выносливость, но вместе с тем и его духовные силы».


Вместе с тем, играизация принципиально отлична от игры: последняя есть деятельность, лишенная прямой практической целесообразности, не имеющая «никакой очевидной цели, кроме удовольствия». В игре все осуществляется лишь «ну просто», «как будто» взаправду, «понарошку». «В этом “ну просто” всякой игры, – отмечает Хейзинга, – заключено осознание её неполноценности… Не будучи “обыденной жизнью”, она стоит вне процесса непосредственного удовлетворения нужд. Играизация, напротив, прагматична, что проявляется в следовании узкопрактическим интересам, соображениям выгоды и пользы. Если «правила игры бесспорны и обязательны, они не подлежат никакому сомнению… Стоит лишь отойти от правил, и мир игры тот час же рушится. Никакой игры больше нет», то играизация не знает строгих правил, напротив, она их постоянно корректирует, что предполагает изменения и даже деформацию сознания и, соответственно, постоянное создание новых моделей поведения. Далее, «игровое сообщество обладает, вообще говоря, склонностью сохранять свой постоянный состав и после того, как игра уже кончилась», соответственно, игра доступна в полной мере «лишь избранным», играизация же практически охватывает все слои общества. Если игра локальна, «осуществляется в рамках праздника», когда «обычная жизнь» прекращается, то играизация, будучи определенным культурным продуктом, порожденным современным процессом глобализации, практически распространяется на все сферы жизнедеятельности.


Играизация зарождается и становится универсальным феноменом в условиях неравновесности, когда локальные фрагменты социальной среды и, соответственно, их ценности оказываются в разных темпомирах, развиваются подчас вне связи друг с другом. Такое состояние можно определить как парааномия. В отличие от классической аномии, парааномия предполагает нарушение целостного мира смыслов, основ культурной, нравственной и хозяйственной жизни, влечет размывание принципиальных различий между объективной и виртуальной реальностью. Все труднее определить саму суть культурных целей и, соответственно, институциональных средств их достижения. Даже начинает размываться само представление о нормативности и девиации. Используя терминологию Ж. Бодрийяра, можно сказать, что сущностной чертой парааномии является мир симулякров и симуляций, в котором уничтожается соотнесенность знаков и слов с истинным положением дел. Если при аномии можно в принципе выявить тенденцию к каким ценностям переходит общество, в каком направлении развивается общественное сознание, то парааномия в этом плане предполагает неопределенность и случайность. В обществах с парааномией нет арочной, единой для всех морали, нет общих целей как жизненных ориентиров, нет единых представлений о хорошей жизни. Никакая реальность, никакой смысл не может быть принят как верный и бесспорный.


В этих условиях играизация выступает в качестве фактора, связывающего ранее разрозненные фрагменты социальной среды. Так, труд и игровые практики начинают тесно переплетаться, а сфера обслуживания и игра подчас составляют единое целое. Поддержание жизненных функций, основанное на традициях, рутине, рациональности, ныне сочетается с потребностью к духу страсти, шанса, счастливого случая: значительной частью потребительской стоимости становится возникающая игровая стоимость – способность вещи удовлетворять потребность в выплеске страстей или счастливом случае. Подчеркнем, во всех этих и подобных случаях интеграция фрагментов социальной среды в единое целое не является линейным, однонаправленным, не происходит в рамках единого цикла или общего ритма. Тем не менее, играизация позволяет индивидам достаточно эффективно выполнять основные социальные роли и адаптироваться к возникающей неравновесности.


Играизация – новая, формирующаяся парадигма рациональности, позволяющая в предпринимательстве, политике, культуре и даже личной жизни противостоять давлению хаоса, становясь фактором социального порядка постмодернистского типа – порядка, порожденного из хаоса. Играизация как раз способствует тому, что она упорядочивает неопределенности, разумеется, до определенной степени – «умеренной надежды», «смутных» представлений о социальных и культурных реальностях.


Играизация – специфический, гибридный тип рациональности. В соответствии с веберовской типологией, предполагающей выделение четырех типов рациональности – практическую, теоретическую, субстантивную и формальную – играизация из практической рациональности берет только повседневную реальность в виде «убегающего мира» и акторов, стремящихся к практическим целям, отрицая при этом точную калькуляцию адекватных средств их достижения. Из субстантивной рациональности она заимствует некий набор ценностей – этику успеха и случая, что, конечно, ничего общего не имеет с кальвинистским аскетизмом. В противоположность целерациональному действию играизированное действие включает страсть, аффективность и энтузиазм. В тоже время она в определенной степени имеет отношение к мангеймовской само-рационализации, понимаемой как «систематический контроль индивида за своими позывами». В самом деле, «виртуозы плюрализма» (П. Бергер) и акторы играизации должны быть само-рациональными.


Играизацию подобно любому известному типу рациональности можно измерить в соответствии с четырьмя критериями, предложенными М. Вебером для формальной рациональности – эффективность, калькуляция, предсказуемость и контроль.


Под эффективностью играизации понимается оптимальный, возможно быстрый способ достижения прагматической цели, осуществляемый с нарушением общепринятых правил. Например, без профессиональной подготовки, но именно играючи, можно обрести статус известной персоны. И вот уже оказываются востребованы фабрики по производству «звезд».


Калькулируемость предполагает учет количественных и качественных затрат на реализацию конкретных прагматических стратегий. Можно, например, подсчитать временные затраты на ту или иную играизированную активность и сравнить полученные результаты с тем, сколько времени потребуется для достижения той же цели, если идти к ней строго по правилам.


Предсказуемость означает сознательный отказ от принудительной каузальности, строгих правил деятельности. Но по совокупности случайностей вполне можно выявить статистическую причинность и общий, результирующий итог. Кроме того, характерные игровые «методические процедуры» предсказуемы, ибо они «одинаковы» в определенном времени и пространстве благодаря рефлексивности социальных акторов.


Контроль здесь не прямой, а рефлексивный. Важно проконтролировать характер деятельности акторов с учетом игровых кодов и дискурсов, к которым они привержены, а также их реальных и виртуальных капиталов.


Играизация, несомненно, оказывает общее рационализирующее влияние на социокультурное развитие постмодернистского общества. Она расширяет число благ и услуг, предоставляя их многомиллионным массам людей. Она обеспечивает небывалую скачкообразную мобильность как восходящую, так и нисходящую. Акторы играизации могут заниматься своей деятельностью вне зависимости от их положения в пространстве и времени. Играизация способствует в относительно мягких формах утверждению таких защитных механизмов как вытеснение, отрицание и сублимация. Она позволяет удалять из сознания мысли о рисках и неопределенностях как о нечто враждебном.


Вместе с тем, играизация весьма часто выступает как симбиоз рациональности и иррациональности, проявляется как иррациональная рациональность. Значительная часть людей, участвующих в играизированной деятельности, по существу, низводится до технических ресурсов, что, так или иначе, способствует дегуманизации человеческих отношений. Играизации сопутствует регрессия: люди испытывают тягу к социальным действиям, связанным с повышенными рисками и мистикой, возрастающего влияния случая. Они полагают, что рисковые игровые практики, услуги магов и экстрасенсов могут быстро решить их личные проблемы, избавить от невзгод.

Полный текст статьи на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3383/62/

Чем бы должно заниматься министерство культуры

Автор: Андрей Карпов



Абрахам Маслоу выстроил свою знаменитую пирамиду не на пустом месте. Он составил её из ожиданий обыденного сознания. Действительно, каждого человека беспокоит надёжность его житейского тыла есть ли, на что мне жить? будет ли у меня завтра, чем  прокормиться? Немаловажно и другое смогу ли я сам распорядиться своей жизнью? не посягнёт ли кто на неё? Над уровнем потребности в безопасности Маслоу располагает потребность в любви. Ещё выше находится потребность в уважении или почитании, заставляющая человека искать причастности к какому-либо сообществу. Далее следует потребность в познавательной деятельности. И только потом находится место эстетической потребности, с которой мы обычно связываем культуру. В пирамиде это где-то на самом верху, вроде как почётно, но если выстроить горизонтальную последовательность, культура окажется на задворках.

Пирамида Маслоу

Именно таково наше истинное отношение к культуре. Быть культурным хорошо, но вовсе не обязательно. Мы легко поймём человека, которому не до культуры. Он может быть полностью занят поиском средств к существованию (экономикой), борьбой за безопасность, которую ему может дать причастность к какому-либо сообществу, за место в этом сообществе (политикой). Его может увлекать поиск нового знания и овладение им (образование и наука). На культуру, под которой обычно понимаются искусство и литература, может просто не остаться времени, сил и средств. Доля культуры формируется по остаточному принципу; это кажется естественным и не вызывает вопросов. Достаточно открыть любое СМИ: закладка с материалами по "культурной" тематике будет одной из последних.

Действия Министерства культуры проистекают из этой же парадигмы. Оно занимается регулированием деятельности государственных учреждений и частных компаний, удовлетворяющих культурные (эстетические) потребности населения. У кого-то такие потребности есть и ярко выражены, а у другого они настолько затёрты, что, есть ли Министерство культуры или нет, делает ли оно что-нибудь для их удовлетворения или не делает ничего, ему глубоко безразлично. Потом, у каждого культурные потребности свои. Кому-то нужна высокая культура, кому-то что-то попроще. Один любит классику, другого может заинтересовать лишь что-то новое, а третьему лишь бы посмеяться, да расслабиться. И если заботиться об удовлетворении потребностей, то нужно создавать культурный продукт для каждой из групп потребителей, обеспечивать "культурное разнообразие".

Однако, потребляя тот или иной продукт, создаваемый в сфере культуры, человек не просто "отдыхает". Он впитывает культуру, усваивает её и в результате меняется: укрепляется в своём состоянии, деградирует или, наоборот, развивается. Культуру невозможно отделить от образования и (особенно) от воспитания. Какой культуры в стране больше, с таким человеческим материалом государству и придётся иметь дело.

На уровне понятий это уже усвоено. Уже не модно трактовать культуру исключительно как сферу услуг. Теперь её интерпретируют как сферу общественных отношений. В Основах государственной культурной политики (утверждены указом Президента 08.01.2015) дано такое определение: "«культура» совокупность формальных и неформальных институтов, явлений и факторов, влияющих на сохранение, производство, трансляцию и распространение духовных ценностей (этических, эстетических, интеллектуальных, гражданских и т.д.)". Если его упростить, то получится, что культура это пространство,  в котором создаются и обращаются ценности.

Но что есть ценности? В российском законодательстве (в древних "Основах законодательства РФ о культуре", ещё 1992 года, в проекте закона "О культуре", который долго готовился, но в итоге был отклонён Государственной Думой в 2018 г.) культурные ценности определяются через перечисление: "культурные ценности нравственные и эстетические идеалы, нормы и образцы поведения, языки, диалекты и говоры, национальные традиции и обычаи, исторические топонимы, фольклор, художественные промыслы и ремесла, произведения литературы, науки и искусства, результаты и методы научных исследований культурной деятельности, имеющие историко-культурную значимость здания, сооружения, предметы и технологии, уникальные в историко-культурном отношении территории и объекты". Почему выбран именно такой подход, понятно: законодатели попали в семантическую ловушку, из которой иным путём не выбраться.

Слово "ценность" заставляет думать, что перед нами нечто, имеющее общественную значимость. В то же время, очевидно,  что ценности могут создаваться индивидуумами и, так сказать, в частном порядке. Для того, чтобы что-то кем-то там сделанное получило статус ценности, оно должно пройти процедуру верификации. Но подобную верификацию нельзя институциализировать. Она не поддаётся формализации. Что есть настоящая ценность, решает не чиновник и не экспертное сообщество, а народ или в конечном счёте история. Получается, что на ценность можно указать пальцем, но составить общее описание отличительных признаков того, что могло бы быть культурной ценностью, нельзя.

Но кто будет указывать на ценности? Хорошо, если это будут компетентные люди. Компетентный человек это и есть эксперт. Получается, что позиция эксперта парадоксальна: он не имеет права формулировать, что является ценностью, но обязан определить, является ли ценностью то, экспертизу чего он проводит. С формальной точки зрения тут нет противоречия: эксперт не устанавливает классы ценностей, его задача установить, относится ли конкретная сущность к уже установленному классу. Но, поскольку исчерпывающего списка классов ценностей нет и быть не может, у эксперта всегда есть возможность задать новый класс, отнеся к нему предмет своей экспертизы. С точки зрения эксперта, именно его устами говорит история: он лучше, чем толпа, понимает, в каком направлении развивается культура и что будет составлять ценность завтра.

Однако всегда найдётся и другой эксперт, имеющий иные понятия о ценностях. Рассматриваемый объект легко превращается в повод для схватки. Начинается "война указательных пальцев": каждый эксперт пытается указать объекту надлежащее место, которое порою оказывается в прямо противоположном направлении. И в отсутствие общей формулы, задающей, что действительно является ценностью, а что нет, объективное разрешение спора экспертов невозможно.

В данных обстоятельствах наиболее простым выходом  кажется  максимальное расширение понятия ценности. Если хоть один из экспертов посчитал объект ценностью, разве это не означает, что его ценность уже больше нуля?

Можно объявить ценностью вообще все объекты, получившие хоть какое-то публичное значение.  Именно такой подход используется в законе "О вывозе и ввозе культурных ценностей".  Таможенники обязаны следить за перемещением через границу любых культурных ценностей, а, значит, у них должен быть не просто формальный критерий, позволяющий выделять объекты, обладающие культурной ценностью, необходим критерий с максимально широким охватом, потому как лучше перестраховаться, чем упустить потенциальную культурную ценность за пределы страны. Определение таможенников гласит: "«культурная ценность» движимое имущество, имеющее историческое, художественное, научное или иное культурное значение".

Тут возникают  следующие характеристики культурных ценностей: во-первых, материальность (речь идёт об имуществе), а во-вторых, стоимостная оценка (любое имущество стоит денег).

Конечно, каждый специалист по культуре понимает, что жизнь сложнее. Культурная ценность может быть нематериальной и не выражаться в деньгах. И наоборот: нечто, обладающее стоимостью и относящееся к сфере культуры, не обязательно должно считаться культурной ценностью. Наиболее типичный случай сувенир, купленный "на память". Туристы редко обходятся без подобных покупок, и производство сувениров поставлено на поток. Даже если они изготавливаются вручную, культурной ценности они не представляют. Основными характеристиками культурной ценности являются уникальность и незаменимость, то есть невозможность получить точно такой же образец.

Однако представим себе, что с момента изготовления сувенира прошло значительное время. Большинство его собратьев точно таких же образцов утрачено. Время добавляет  уникальности, а следом и стоимости. Если сначала культурные объекты могут терять в цене в силу износа или утраты востребованности, то с достижением возраста антиквариата ситуация меняется, отныне им предстоит только дорожать. Со временем даже типовой объект начинает восприниматься как культурная ценность.

И когда мы говорим о культурных ценностях, в нашем восприятии практически всегда присутствует этот сдвиг: мы делаем акцент, прежде всего, на том, что вещественно и пришло к нам из прошлого. Эксперты могут не бояться присваивать статус ценности любым объектам: пройдёт какое-то время, и, если внимание к этим объектам сохранится, они будут казаться чем-то значимым просто потому, что принадлежат к ушедшей эпохе.

Даже когда речь идёт о том, что нематериально, прилагая к объекту статус ценности, обычно ссылаются на историю. Так, в Основах государственной культурной политики указывается, что ценностные основы российского общества определил исторический путь России. Миссия же культуры состоит в передаче ценностей, "составляющих ядро национальной самобытности", новым поколениям. Часто можно услышать устойчивый оборот "традиционные ценности". Предполагается, что традицией (или историей) накоплено некое аксиологическое наследство, которым теперь распоряжаемся мы. И, как хорошие распорядители, мы должны его сохранять и преумножать.

Здесь сразу же возникает параллель с ещё одним  закрепившимся словосочетанием "культурное наследие". Культурное наследие это и есть совокупность всех имеющихся на сегодня ценностей, как материальных, так и нематериальных. Культурное наследие богатство нации,  а с богатством понятно, что делать. Его следует описать и взять на учёт. Далее, им надо пользоваться. Государство ставит себе задачу обеспечить своим гражданам доступ к культурным ценностям. Но, поскольку через освоение ценностей идёт воспроизводство культурной традиции, простого предоставления доступа недостаточно, ценности необходимо популяризировать, побуждая людей к усвоению культурного продукта.

Что здесь не так? Прежде всего, то, что при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что подобная государственная политика не имеет надёжного основания. Государство видит угрозу гуманитарного кризиса, одним из проявлений которого является, как это сформулировано в "Основах", "девальвация общепризнанных ценностей и искажение ценностных ориентиров". Вроде бы, понятно, о чём говорится. Однако использованная рыхлая формулировка не позволяет отстаивать свою позицию до конца. Что такое "общепризнанные ценности"? Содержание этого понятия может меняться. Сегодня всеми признаются одни ценности, а завтра им на смену могут прийти другие. Отсылка к традиции точно также проваливается. Если явление существует достаточно долго, вокруг него может сформироваться своя традиция. И с какого-то момента представители новой традиции могут начать требовать поддержки от государства, ссылаясь на объявленную им приверженность "традиционным" ценностям.

Ведь, по существу, дело вовсе не в традиционности тех или иных элементов культуры. Государство не может обойтись без различения добра и зла. Зло следует ограничивать, а добро поддерживать. Когда речь идёт о действиях человека в отношении других людей, государство так и поступает. Но в сфере культуры этот принцип уже не срабатывает. Мешает свобода слова. Если речь идёт об общих вопросах, мнение можно высказывать любое. Традиционная культура не имела такой проблемы. Она авторитарно навязывала то, что считала правильным. Поэтому ход с отсылкой к авторитету традиции на первый взгляд кажется разумным: мы поддерживаем традицию, а она, в  свою очередь,  расставляет всё по надлежащим местам, называя добро добром, а зло злом. Военная хитрость. Или всё-таки лукавство?

Действия через посредника всегда несут дополнительный риск: посредник может подвести. Традиция тут не исключение. Мы надеемся, что авторитет традиции сработает там, где государство пасует, побоявшись переступить черту, за которой начинается самовыражение личности пространство, табуированное в современной культуре для любого административного вмешательства. То есть по факту государство признаёт одни ценности (неприкосновенность права на высказывание), но уповает, что верх возьмут другие (традиционный запрет на проявления зла). Это несколько шизофреническая ситуация.

Главная же ошибка состоит в том, что традиция воспринимается как нечто безусловно существующее. Мы знаем, какие ценности ею поддерживаются. Мы можем их перечислить, это то же самое, что указать пальцем. А то, на что может быть указано, наличествует и, стало быть, находится в нашем распоряжении.

Между тем,  управлять поведением людей может только живая традиция. Знание принципов само по себе не перетекает в их соблюдение. Типично обратное: наши дела постоянно отклоняются от правильных деклараций. Озвучивая какие-то ценности, мы тем самым ещё не ожитворяем их.

Культура состоит из двух горизонтов: на одном идёт реальная жизнь, другой образуют элементы, выпавшие из повседневного бытия. Они отлагаются в исторических хрониках, книгах, музеях. Этот культурный осадок хорошо заметен. И, когда мы говорим о культуре, мы имеем в виду именно его. Но прежде, чем автор напишет книгу или создаст произведение искусства, у него должен возникнуть замысел. Который появляется отнюдь не на пустом месте. В нём отражаются идеи, актуальные для автора, чувства, которыми он живёт, те ценности, которые имеют для него значение. Иными словами, произведение, создаваемое прямо сейчас, наполняется актуальными смыслами. Тогда как произведения, вошедшие в культурное наследие, содержат в себе смыслы, актуальность которых уже может быть утрачена. Мы ценим наше достояние, но его ценность имеет музейный привкус. С похожим ощущением можно перебирать старые фотографии: нам памятны события, которые на них запечатлены, и мы дорожим ими, но сегодняшняя жизнь имеет к ним весьма опосредованное отношение.

При этом то, как протекает наша жизнь сегодня, нам может не нравиться. Например, современное искусство (пресловутое contemporary art) часто оценивается негативно. И это вовсе не потому, что те, кому такое искусство не по душе, принадлежат к уходящему поколению: на самом деле contemporary art уже давно старше большинства из нас. То, что называется "современным искусством", создавалось как отрицание классических эстетических ценностей. Оно было провокацией пятьдесят лет назад, оно остаётся провокацией и сегодня. Это означает, что мы по-прежнему держимся за классические ценности. Мы признаём, в частности, ценность различения красивого и безобразного, ценность самой красоты. Как признаём ценность знания, художественного слова, нравственного поведения.

Но эти ценности, о сохранении которых мы, вроде, заботимся, далеко не всегда проявляются в обыденной жизни. О ценностях мы больше говорим, а наши повседневные поступки мотивируют совсем другие смыслы. И современное искусство стало ответом на захват повседневности этими новыми смыслами. Теперь художник, пытающийся отразить дух времени, с большей вероятностью воспользуется техниками contemporary art, чем инструментарием классического искусства.

Получается, мы дорожим одним, а воспроизводим совсем другое. Ценим культурные накопления, а живём среди смыслов, не считающихся с культурными ценностями.  И наша культура это вовсе не ценности. Культура это семантическое (смысловое) пространство. Актуальная культура задаётся актуальными смыслами.

Если мы вернёмся к пирамиде Маслоу, то обнаружим, что в ней отсутствует основополагающая потребность, делающая человека человеком, потребность в смысле.  Эта потребность не сводится к тем, что уже расставлены в пирамиде по своим этажам. Человек может искать смысл своего бытия и в любви, и в уважении со стороны других людей, и в познавательной деятельности, и в самореализации (творчестве). Но всё это варианты ответов на предшествующий им вопрос. По свидетельству Франкла, поставившего работу со смыслом в центр своего психотерапевтического метода, человек в условиях даже самого острого дефицита средств к существованию и безопасности озабочен, прежде всего, осмысленностью своего бытия. Так, выживание в концлагере (Франкл имеет право на такие примеры, поскольку сам прошёл через концлагерь)  во многом определялось тем, есть ли человеку ради чего жить.

Между тем смыслы, как правило, ускользают от нашего внимания. Его больше приковывают словесные формулировки, концепции и идеи, оперирующие ценностями. И мы с удивлением констатируем, что, несмотря на все наши усилия, ценности размываются, утрачиваются, извращаются. Это происходит потому, что бытовое поведение, регулярные, ежедневно повторяющиеся действия воспроизводят смыслы,  которые с декларируемым ценностями не коррелируют, а то и прямо противоречат им.

Если государство действительно хочет сохранения и развития традиционных ценностей, оно должно отслеживать актуальные смыслы и создавать условия для тех из них, что наполняют наши ценности жизнью. Это и значит заниматься культурой. Смыслы пронизывают всё бытие человека и личное, и социальное, присутствуя во всех видах его  деятельности. Культуру невозможно отделить ни от политики, ни от экономики, ни от социального взаимодействия, ни от повседневного быта. Сегодня культура как бы загнана в резервацию, помещена за ограду, очерчивающую так называемую сферу культуры, связана в нашем сознании со специфическими эстетическими и творческими потребностями, словно опутана сетью. И в результате потеряна. Мы её не видим, ею не управляем. Она предоставлена сама себе, и естественно деградирует, поскольку ничто не препятствует энтропии.

В идеальной системе государственного управления министерству культуры неизбежно следует быть одним из самых значимых министерств, если не самым значимым, поскольку смысл отправная точка всему. А в основе его деятельности должно лежать управление регулярными практиками.

Где и как воспроизводятся смыслы? Главный набор жизненных смыслов мы выносим из детства. Очень важно, в какой атмосфере формируется личность ребёнка, что он видит, слышит, чем интересуется.

Леонид Соломаткин Репетиция в сарае

Леонид Соломаткин "Репетицая в сарае (Детский театр)", 1867

Поэтому первой задачей правильного министерства культуры было бы создание правильной атмосферы детства. Необходимо, с одной стороны, ограничить действие негативных факторов, с другой стороны, стимулировать то, что способно принести пользу. Ограничительные меры могут включать в себя лицензирование игр и игрушек, а стимулирующие гранты на разработку игрового контента нужного качества, создание среды для обмена правильным опытом, учреждение различных премий и конкурсов.

Эта схема ограничение плохого и стимулирование хорошего должна быть стандартом работы в приложении к любому предмету, находящемуся в ведении министерства культуры. А зона его ответственности  в пределе охватывает всё публичное пространство.

Сегодня приоритет отдаётся количественным характеристикам. Нам сообщают, сколько книг издано, сколько фильмов снято, какое число зрителей их посмотрело, сколько человек пришло в музей или театр, сколько мероприятий проведено. А в роли качественной характеристики используются деньги: сколько инвестиций привлечено, какой доход получен, какова окупаемость проекта. Но стоимостные показатели только маскируются под качественные, по своей природе деньги это количество в чистом виде. Не случайно, основной вопрос про деньги это "сколько?".

Количество же само по себе бессмысленно. Смысл заключается в том, что люди выносят из книг, фильмов, мероприятий и прочей культурной продукции. То есть важно даже не то, что в них вкладывается (что нам хотелось бы вложить), а то, что выносится.

Но чтобы получить возможность с этим работать, государство должно отказаться от культурной толерантности. Необходимо занять чёткую этическую позицию, перестав прикрываться ссылками на общепринятые и традиционные ценности. Невозможно  сохранить некое качество, не говоря прямо, каково это качество.  Оно утратился, как утрачивается имя, которое перестают упоминать.

Давайте начнём с того, что признаем:  культура может быть как хорошей, так и плохой; и попробуем определить, что является хорошей, а что плохой культурой. Следующим шагом будет объявление, что хорошая культура государством будет поддерживаться, а плохая сдерживаться. Пусть даже мы где-то ошибёмся, но у нас появится почва под ногами, отталкиваясь от которой, можно будет идти в выбранном направлении. В противном же случае, нам останется только барахтаться и увязать всё глубже, что сегодня и происходит.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3378/68/

Русская свадьба

В Выставочном комплексе Исторического музея (Москва. площадь Революции, д. 2/3) до 1 апреля 2020 г. проходит выставка "Русская свадьба". 

Миниатюраиз книги Описание бракосочетания царя Михаила Федоровича c Евдокией Лукьяновной Стрешневой 5 февраля 1626 г.

Русский свадебный обряд сформировался уже к XVI веку и сохранялся до конца XVII столетия, а в крестьянской культуре — вплоть до начала XX века. Традиционная свадьба напоминала театрализованное представление, каждое действие которого было наполнено определенным смыслом, а отступление от принятого порядка считалось плохой приметой. Мир изменился, а выражение "играть свадьбу" существует и сегодня. Отдельные элементы свадебной традиции, старинные слова и фразы, давно потеряв свое значение, сохранились и в современной свадьбе.

Выставка Исторического музея знакомит с забытыми и во многом утраченными русскими народными традициями. Посетителям представляется редкая возможность не только увидеть интереснейшие и редко экспонируемые музейные предметы, но и совершить настоящее путешествие по свадебному обряду.

В экспозиции выставки представлены иконы XVII века, написанные царскими изографами в 1680‐е годы: "Покров Богородицы", "Рождество Христово" и "Крещение Господне".

О формировании русской свадебной традиции и пышной царской свадьбе рассказывают чиновные списки свадьбы царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, венчальная икона царицы Евдокии Федоровны Лопухиной и другие предметы.

Среди редких и особо ценных экспонатов на выставке представлены деревянные горельефы, изображающие крестьянскую свадьбу. Они выполнены неизвестным скульптором конца XVIII — начала XIX века и предоставлены на выставку Тверской областной картинной галереей.

Подлинный ткацкий стан начала XIX века, прядильные гребни, расписные прялки и швейки XVIII–XIX веков из разных регионов России рассказывают о важной роли приданного для невесты и о техниках его приготовления, в том числе вышивки и подготовки "портно" — части традиционного приданого из домотканого или фабричного текстиля.

На выставке можно увидеть большое разнообразие девичьих головных уборов, имеющих большое символическое значение. В разных регионах они играли роль венчальных. После венчания совершали старинный обряд "окручивания": молодой жене расчесывали косу и меняли головной убор на новый, полностью закрывавший волосы. Изменение прически и головного убора свидетельствовали об окончательной смене статуса.

Предметные комплексы дополняют произведения живописи. Среди них знаменитая картина неизвестного художника XVIII века "Девичник в городе Торопце" из собрания Исторического музея, а также известное полотно художника М. Шибанова "Празднество свадебного договора" 1777 года, хранящееся в Третьяковской галерее, и картина "Старинный обряд благословения невесты в г. Муроме" И. С. Куликова из Владимиро‐Суздальского музея‐заповедника.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3728/31/

svadba2.jpgsvadba3.jpgsvadba4.jpgsvadba6.jpgsvadba7.jpgsvadba5.jpg

Марксизм и культура

Автор: Клейн Л.С.

Как с удивлением отмечали советские исследователи культуры, основоположники марксизма почти не употребляли этого термина и не дали вообще формального определения этого понятия. Во всяком случае в их всеобъемлющей системе понятий философии и социологии («общество», «человек», «труд», «природа», «государство», «класс», «производительные силы», «производственные отношения», «базис», «надстройка», «революция» и проч.) среди фундаментальных понятий нет понятия «культура». Это весьма смущало марксистских теоретиков. Ведь культура неразрывно связана с обществом, человек без нее остается животным, понятие «природа» лишается своего антонима. Почему же Маркс и Энгельс практически обходились без него? Стараясь смягчить это упущение, исследователи спешили добавить, что Маркс и Энгельс обходились не без понятия, а только без предназначенного для него термина, заменяя его другими словами («общество», «государство», «политически-гражданская жизнь», «народный дух») и что в трудах Маркса и Энгельса заложены все предпосылки для построения концепции культуры. Странную картину рисует такое оправдание: термин существует, а классики его избегают, обходясь громоздкими подменами. Видимо они всё-таки не нуждались в собственной концепции культуры.

Между тем их система взглядов была не единственной социологической концепцией, игнорировавшей культуру, и сравнительный анализ может помочь пониманию этой ограниченности первоначального марксизма. Этого понятия не замечали также Сен-Симон, Конт, Спенсер, Дюркгейм. Особенно примечательно, что против его применения выступал антрополог (в широком смысле) Рэдклиф-Браун: «Мы не наблюдаем 'культуру', — писал он в 1940 г., — ибо это слово не обозначает никакую конкретную реальность, а только абстракцию, при том… плохую абстракцию». Он считал, что на самом деле мы наблюдаем лишь поведение, в котором можно выделить отношения, структуры.

Что общего у всех этих концепций? Прежде всего их несомненная политизированность. Политиков мало затрагивала культура как противопоставление натуре, природе.

Более конкретно: все названные ученые были склонны к утопиям, к социалистическим мечтаниям, и мыслили себя реформаторами или основателями религий, если не революционерами — как Маркс и Энгельс. Эта нацеленность Сен-Симона и его секретаря Конта широко известна — позитивизм замышлялся как новая религия. Спенсера, завзятого эволюциониста и борца с клерикализмом, считают апостолом буржуазного либерализма и индивидуализма. Дюркгейм был другом Жореса, вождя социалистов, и читал лекции о социализме. Рэдклиф-Браун в юности испытал влияние своего бирмингемского соседа Кропоткина и получил у своих друзей кличку «Браун Анархия» (Anarchy Brown). Таких людей больше заботила проблема пропаганды своих взглядов, и более широко — проблема воздействия революционной или реформаторской личности на общество.

Между тем понятие культуры воплощало в себе нечто прямо противоположное, а именно — воздействие культуры на каждую личность, формирование личности в соответствии с нормами культуры (энкультурация), достижение конформности. Культура как программа поведения личности, усваиваемая ею от общества, была им не нужна, а то и прямо претила. Таково было и отношение Маркса и Энгельса к понятию культуры. Для них на первом плане оказывались проблемы классовой солидарности, революционной активности масс, индивидуального участия каждого сознательного борца, его личной моральной ответственности за судьбы всего движения — словом, проблемы коллективного воздействия революционных личностей на общество.

Этим проблемам явно уступала в актуальности противоположная проблема — программирования обществом деятельности индивидов, вместе с производной от нее же проблемой — выделения и описания средств этого программирования, т.е. культуры, ее традиций, стереотипов и т.п. Более того, разработка этой проблемы тогда стимулировала бы скорее демобилизацию революционных сил, так как акцентировала бы внимание на действительно глубоких корнях той социальной предопределенности, по отношению к которой революционная деятельность коммунистов стремилась выступать как преодоление и отрицание.

Ситуация изменилась в канун революции и с победой большевиков в России. С точки зрения коммунистов, коль скоро пролетарская революция осуществилась, средства производства национализированы, экономический базис изменился, следовательно, должны были сравнительно быстро измениться все надстройки, не только политическая. А в результате, получив свободу развития при новых производственных отношениях, должно была быстро придти к расцвету всё производство. Должна была наступить счастливая жизнь при коммунизме.

Но этого не произошло. Более того, народ не спешил в коммуны, отлынивал от работы «по-коммунистически», бунтовал. Становилось всё более очевидно, что на коммунистических началах хозяйство с таким народом не поднять. Ленин как прагматик предпринял две операции. Во-первых, в отступление от марксистских догм ввел НЭП — допущение частного предпринимательства. Во-вторых, выдвинул идею, что для достижения коммунизма мало взять власть и сменить производственные отношения, нужен другой народ, нужно вырастить нового, коммунистического человека. Необходимо перевоспитать людей, изменить их навыки, духовный мир, психику. Но это означало коренной отход от марксизма: решающий акт в революционном переустройстве и смене формации отводился не экономике и политике, а морали, идеологической надстройке — совсем по Веберу!

Понятие культуры явилось как спасение лица. Пригодилось именно то, что она отсутствовала в марксистской системе — не относилась ни к производительным силам, ни к базису, ни к надстройке. Было провозглашено, что требуется «культурная революция». Радикальные теоретики (Пролеткульт, РАПП, леф) анонсировали построение новой культуры — вполне пролетарской. Это привело к эксцессам — нападкам на культурное наследие, идейному вандализму. Ленину пришлось осадить горячие головы, признав, что социализм нужно строить с использованием старой культуры. Но тогда статус культурной революции оказался под вопросом. Тем временем понятие культуры всё-таки вошло в марксизм-ленинизм, вошло сбоку — как чуждый элемент.

Ленин не дал определения культуры, но он часто пользовался этим термином, и эти его высказывания характеризуют его представления о понятии «культура». Выдвигая задачи «культурной революции», которой «достаточно теперь.., чтобы оказаться вполне социалистической страной», он оговаривал, что «раньше мы центр тяжести должны были класть на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т.д.», а теперь «центр тяжести… переносится на мирную организационную 'культурную' работу». По крайней мере, в данном контексте политика и военная деятельность не включались в культуру, а организационная деятельность включалась. Важным в его учении о культурной революции было положение об использовании всего позитивного в буржуазном культурном наследии. Раскрывая, что именно входит в это наследие, Ленин тем самым раскрывал состав культуры вообще. «Капиталистическая культура, — писал он, создала крупное производство, фабрики, железные дороги и прочее…» . И позже: «Нужно взять всю культуру, которую капитализм оставил, и из нее построить социализм. Нужно взять всю науку, технику, все знания, искусство». Итак, Ленин, во-первых, не ограничивал культуру только материальной или только духовной сферой, а распространял на обе, а во-вторых, выделяя слово «создала», он очевидно имел в виду, что перечисленные блага — не просто компоненты культуры, а ее порождения, продукты.


Марксистская приверженность классовому антагонизму, конечно, требовала согласования с новым для марксизма диффузным понятием, и Ленин выдвинул положение о двух культурах в одной культуре (социальное расслоение культуры признавалось не только в марксизме — ср. учение Ганса Наумана об «опускании» культуры верхних слоев в нижние). Но Ленин выступал против попыток включить культуру в идеологию — сохранились прямые свидетельства этого. Когда один из лидеров Пролеткульта написал, что «идеология шире культуры», Ленин, читая эту статью, вынес на поля слово «шире», а вскоре появилась в «Правде» статья Я. Яковлева, отредактированная Лениным, в которой об утверждении пролеткультовского лидера сказано: «Тут нелепость явная, ибо культура, совокупность ряда общественных явлений (от морали и права до науки, искусства, философии) есть, конечно, более общее понятие, чем общественная идеология». Однако именно эта трактовка культуры привилась.

В Сталинской империи понятие культуры снова стало лишним. Ведь культура есть программа поведения, уделяемая обществом каждому человеку в процессе энкультурации (научения). Ее отличие от врожденных инстинктов — генетической программы поведения — состоит в том, что культура как программа пластична, предоставляет человеку изрядную свободу выбора. Сталин был вовсе не заинтересован в такой программе. В его тоталитарном государстве человек был только винтиком партийно-государственной машины. От подданного требовалось поведение, запрограммированное очень жестко коммунистической идеологией.

Уже у Гастева предусматривалось чрезвычайно жесткая программа поведения людей в производстве. Теперь такая программа поведения распространялась на все сферы жизни и планировалась не «технократами», как у Гастева, а политическим руководством. Эта программа, выражаемая в идеологии и обеспечиваемая аппаратом государства и политических организаций (партии, профсоюзов и т.п.), по сути не нуждалась в личности, в индивидуальном выборе, а значит, и в особых средствах пластичного программирования деятельности. Реализуемая программа должна была осуществляться «приводными ремнями» детальных инструкций и распоряжений, а также через непосредственное воздействие идеологии на сознание каждого человека, воздействие, подкрепляемое силой и авторитетом политической власти.

Идеалом для советской империи Сталина была бы не культура, а нечто вроде генетической программы поведения, врожденной и не оставляющей индивиду выбора. Как у муравьев или рабочих пчел. Весь громадный аппарат государства и партии был направлен на выработку такого механизма программирования — через воспитание (от яслей до вузов), через включение в общественные структуры (пионерская организация, комсомол, партия), через систему «политпросвещения». И через жесткий отсев (трудновоспитуемых — в лагеря). Человеку навязывалась не столько марксистская идеология, сколько новая, советская психология: психология патернализма, конформизма, послушания. Политизированная идеология была чем-то вроде религии: она должна была обеспечить прочность удержания психологии Homo Soveticus.

Поскольку, однако, культура была введена в марксистский словарь Лениным и, таким образом, освящена, отказаться от этого понятия было уже невозможно. И оно было сведено к идеологии. Предпосылки к такому сужению понятия содержались уже в ленинском положении о двух классовых культурах: если культура так тесно связана с классом, то в ней на первый план выступает то, что носит классовый характер. Теперь идеологическое в культуре представлялось уже не просто ее сердцевиной или ее определяющим аспектом, а ее исчерпывающей и единственной ценностью. Хотя в обиходе существовали и признаки более широкого значения понятия «культура» (физическая культура — физкультура, материальная культура — например, Институт истории материальной культуры), в официальном употреблении понятие означало только духовную культуру, в советском понимании — идеологическую (отделы культуры, культторги, культтовары, культпросвет, Дворцы культуры, Министерство культуры, Институт культуры, выпускавший библиотекарей и клубных работников).

Полная версия материала на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3375/68
#теория_культуры #философия_культуры #марксизм #культура #культурология #история_СССР #история

О пользе и вреде культурологии

 Автор: В.А. Кутырев

Ефим Чепцов Переподготовка учителей

Как известно, в  качестве предмета исследования и преподавания культурология  установилась в России в конце 80-х – 90-е годы. Ее основной, хотя  прямо не объявляемой задачей,  была замена господствовавшего в советскую эпоху  марксистского   мировоззрения в представлениях  об истории  человечества на «общепринятые»   на Западе.   Замена «истматовской» методологии с ее теорией смены общественно-экономических формаций  на культурно-цивилизационную  типологию, когда  вся человеческая история рассматривается через призму культуры.  Типы общества заменяются типами культуры и общество, в сущности, представляется, именуется культурой (цивилизацией). Она, а не экономика  – системообразующий  фактор жизни людей.

Прошло почти тридцать лет. Насколько  актуальна эта замена  в настоящее время? Если да, то в чем состоит данная актуальность?

В это же время по миру прокатилась  волна либерально-рыночных (цветных)  революций, на передовых рубежах обществознания идут толки о наступлении шестого экономического уклада. После известной работы Ф. Фукуямы актуализировалось обсуждение  проблемы  «конца истории», суть которого  в том, что все – идеология, политика, мораль  вытесняется экономикой, рынком и технологиями.  Рыночно-финансовые отношения приобретают глобальный характер. Конец истории  – это, в сущности,  конец культурной истории человечества.  Если в марксизме экономике отводилась  роль базиса, еще была «надстройка», т.е. культура в узком смысле слова, признавалось ее обратное воздействие  на базис, то теперь  мы видим, что экономика  универсализуется, и  все, буквально  все продается/покупается. Люди даже перестают понимать, что такое духовность и бескорыстные отношения.

Парадокс в том, что по мере того как  в реальности   технология и экономика приобретали абсолютный контрольный пакет влияния на все формы жизни и взгляды людей (торжество экономико-технологического детерминизма),  культурология возникла под знаменем  объявления этого процесса  все менее существенным и даже несуществующим: "исторический материализм потерпел крах".

Казалось бы,   действительные события   требуют сделать вывод, что кризис переживает и терпит крах сфера культуры и  культурология все менее  актуальна. Но…

На многие явления, как и на солнце, люди не могут смотреть прямо. Нужно "ложное сознание" – идеология.  Культурология, а адекватнее ее бы надо назвать культурной (идеационной) социологией и стала выполнять эту функцию.   Среди обилия  инициированных потребностью в обмане и самообмане текстов,   уже в самом  начале возникновения культурологии были   вполне четко показывающие  ее социально-теоретическое предназначение.[1] Таким  путем  (через культурологию) российские  теоретики перешли  от  материалистической  трактовки  общественного развития к идеалистической  (веберовской). От его определения характером производства, о чем вопиют все факты и тенденции происходящей технологической революции,  к определению (будто бы) духовными ценностями, которые на наших глазах  радикально изменяются под влиянием именно этой   революции.  К идеологии, отвечающей своему понятию ложного сознания и тем самым прикрывающей  происходящую   технологизацию всех жизненных отношений и торжество   сугубо прагматического принципа выгоды и эффективности. Постдуховного,  контркультурного. В этом ее вредно-полезная  роль  для  понимания того, что на самом деле происходит в современном обществе, да и для судьбы самой культуры[2].

Только интеллектуальное высокомерие заставляет теоретиков думать, что результаты их деятельности чем-то отличаются от результатов в политике, когда все получается по принципу "хотели как лучше, а вышло как всегда" или "шел в комнату, попал в другую". Введение культурологии в образование вместе с  «избавлением от марксистской схоластики»  рассматривалось как решающий вклад в его гуманизацию. Энтузиасты предполагали, что она усилит эмоциональную составляющую педагогики, представительство "правого полушария" в ней, тем более, что в вузах почти исчезло самодеятельное художественное творчество. Преподавание культурологии должно преодолеть, наконец, выпуск частичных людей, узких и опасных технократов, способствуя развитию целостной личности. Начальный  пафос культурологического движения состоял в приобщении студентов к культуре, ее высшим достижениям и решении тем самым задачи гуманистического (вместо коммунистического) воспитания молодого поколения нашей страны.

Но что мы имеем на практике в трактовке культурологии  и соответственно, какую роль  она играет  в образовании? 

До возникновения культурологии   теоретически   духовная  жизнь общества   находилась в области разного рода "ведений":  искусствоведения, моралеведения, религиоведения (атеизма), литературной,  театральной, художественной и прочей «критики».   Появление культурологии позволило рассуждать об этой сфере в целом, интегративно, на что давно был запрос. Их специализации как бы прорастали друг в друга и требовали комплексного подхода. Культурология дала такую возможность,  в этом была ее польза.  Помещая их в социально-исторический контекст, она позволяет проследить условия их развития и взаимодействия, "перетекания" друг в друга различных духовных практик. Культурология привлекает внимание к культуре, "разносит" ее флюиды по всему обществу, показывает важность для жизни, ориентирует на поддержание как высшей ценности человеческой истории. Культурологи – апологеты и адепты культуры, передающие ее достижения новым поколениям, несущие эту эстафету в будущее. Но вот диалектическое  коварство развития:  в силу и ради более универсального подхода и общей рационализации жизни, она все больше редуцирует их к знательности и информационности. Вместо "ведения", которое тоже несколько оттесняет, подменяет  реальное приобщение к культуре, "логия" встает по отношению к ней в позицию анатома, анализирующего ее как внешний для себя объект. То как культурология преподается сейчас, она иссушает   культуру, высасывая из нее живое начало  и трансформирует   в социально-гуманитарные технологии,  превращая  в   своеобразную  «тектуру». 

Отражая ситуацию подавления традиционной  = «живой» культуры абстрактным теоретизированием, культурология, в лучшем случае,   отправляет ее в прошлое.  Литература, музыка, живопись, ценности веры и добра относятся к области наследия, к традиции. В учебных программах и министерских классификациях феномены культуры как таковой проходят по разряду "прикладной культурологии". Не культурология обслуживает, исследует культуру, помогая понять ее содержание и смысл, ход и тенденции развития, а культура "прилагается" к развитию теории о ней – к культурологии. Культурология первична, культура вторична. Все тоже оборачивание мира с ног на голову: сначала информация, потом жизнь.      Природа,   уходя у нас из-под ног, уносит  с собой и  культуру, оставляя человека  один на один с "логиями", с чисто теоретическим разумом.  Нас – "недотехнологичных" и "недорациональных", традиционных и исторических. Если в XX веке основное противоречие человеческой  жизни представало как противоречие между природой и культурой, то к XXI веку оно приобрело облик противоречия между культурой и технологией.  А переход от первой ко второй  происходит через культурологию.

Придав  культуре статус всеобщности, ее под влиянием технологических процессов  стали отождествлять со всем искусственным, а  искусственное как таковое – продукт техники.  И по всем признакам видно, что мы становимся пленниками  технототалитаризма. Культурные, т.е. духовные  регуляторы социальных отношений  (добро/зло, служение,  грех, долг, честь, ответственность, совесть и др)   заменяются внешними: алгоритмами и  регламентами, визуальным, а «где надо»  и звукозаписывающим   наблюдением,  технологиями учета и контроля, вплоть до чтения и перепрограммирования мыслей. Человечество переходит к дигитализму и когнитивизму, то есть не смысловой, а формализованной форме мышления и поведения. Сознание все большего числа людей, особенно  получающих  компьютеризованное  образование и рефлекторно отражающих этот уровень культурологов,    захвачено тенденциями становления полностью техногенного  мира  и  под аккомпанемент разговоров о благах безудержного новационного прогресса мы теряем собственно человеческую сущность.

Таким образом,  роль культурологи  в образовании амбивалентна. Привлекая внимание к культуре, она одновременно заменяет  ее   своего рода   «кустарной технологией». Тем самым  как бы  готовя  почву для распространения социальной и гуманитарной технологий, которые начинают вытеснять  духовную жизнь и саму культуру  как ее  институциональное выражение. Возникла очевидная тенденция подмены культуры культурологией, которая становится своего рода "ослабленным раствором" культуры, промежуточным этапом на пути ее вытеснения Техносом, когда отношения между людьми регулируются не ценностями, а функциями и из них изгоняются эстетические, да и не только эстетические, а  вообще – чувства.

Для продолжения жизни человечества надо честно признать трагичность эпохи, в которую оно вступает, возникновение  антагонизма между культурой и техникой и отстаивать те ее сферы, что  должны существовать спонтанно.  Надо бороться с редукцией жизни к разуму, разума к исчислениям. Культура – продукт слова, а не цифры. Для некоторых форм социума и поведения человека процесс рационализации идентичен процессу их уничтожения. Любовь, дружба, эстетика и вдохновение, вообще чувства, воспитание детей и семейные отношения, когда их ставят на "технологическую  основу" – умирают. Значит,  для нашего выживания главное уметь различать, что подлежит культуре, а что принадлежит технологиям, хотя бы и называющим себя «гуманитарными» и иметь волю поддерживать те области, которые нуждаются в помощи и защите. Этим, прежде всего,  и должна заниматься  культурология. Экология живой  культуры, приобщение к традиции   –  главная задача и  смысл ее  существования  в образовании. Представляется, что только такая  трактовка культурологии  полезна человеку и отвечает  задачам  сохранения его идентичности   как Homo genus (созданного Богом или природного, родового, исторического)  –  тех, чье сознание еще   не захвачено   идеологией мутантов трансгуманизма  и кто  хочет оставаться  человеком.     

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3372/57/

Объязычивание Рождества



Путешествие в Рождество 2018-2019. Фото с сайта ландшафтной компании Ли-Эр Ильи Васецкого

Мы усвоили себе привычку думать о России как о православной цивилизации. Мы – не Запад. Мы – альтернатива. У нас сохраняются истинные христианские ценности, духовный взгляд на вещи.

Эта точка зрения имеет серьёзную историко-литературную базу. Как цивилизация с соответствующими признаками Россия описана у Данилевского[1]. Православие является ключевой характеристикой русской цивилизации у Тойнби[2]. Более того, именно в России находили потенциал для будущего духовного обновления. Шпенглер в современном ему большевизме вдруг увидел создание новой разновидности христианства[3]. А Шубарт, очарованный русской душой, утверждал, что будущее принадлежит России[4]

Наконец, внушительным аргументом в пользу православности нашей цивилизации является сонм российских святых. Правда, две трети из них – это новомученики, пострадавшие за Христа и веру как бы уже внутри этой особой цивилизационной общности.

***

Человеческая культура имеет двухъярусное строение[5]. Верхний ярус – это уровень самопрезентации общества. Он задаётся смыслами, которые приняты в официальном дискурсе. О них говорят, на них ссылаются, по ним пишутся статьи и защищаются диссертации. Параллельно существуют и другие смыслы, в соответствии с которыми протекает повседневная жизнь. Зазор между этими двумя ярусами есть всегда, и он даже необходим, поскольку к верхнему ярусу принадлежат идеалы и цели, задающие обществу планку, к которой надо тянуться. Когда в качестве нормы утверждается то, что отсутствует в реальной жизни, это стимулирует, мобилизует, заставляет работать над собой и развивает.

Но развитие происходит лишь в том случае, когда существуют механизмы, с помощью которых "высокие" смыслы усваиваются обществом на бытовом уровне, входят в повседневную жизнь, складываясь в регулярные практики. Если такого не случается, разрыв между уровнями увеличивается, что может привести к переменам уже на верхнем ярусе. Общество вдруг осознаёт, что идеалы и принципы лишь декларируются, что это –  только слова и ничего, кроме слов. Смыслы, заключённые в этих словах, объявляются пустыми, устаревшими или ложными. И в качестве официальных смыслов утверждаются другие, заимствованные "снизу", уже находящиеся в каждодневном употреблении. Подобная семантическая революция, как правило, становится очередной ступенькой на пути духовной деградации.

И мы сегодня находимся в преддверии очередной семантической катастрофы, в которой рискуем потерять свою "православность". Конечно, само Православие не исчезнет, и Церковь Христова устоит до кончины мира, однако мы как никогда близки к тому, чтобы утратить имя православной страны. При этом каких-либо внешних потрясений может и не быть, именование отпадёт от России, как отходит от стены и осыпается старая штукатурка. Просто однажды кто-то скажет, что Россия некогда была православной, и это не вызовет больших возражений.

У нас уже и сегодня не слишком много оснований считать, что мы составляем православное общество. Наша повседневная жизнь регулируется многими правилами, но сколько из них хоть как-то соотносится с Православием? Экономика и политика строятся на принципах целесообразности и семантически с Православием не сообщаются. Бытовое поведение большинства граждан страны также не отягчено соблюдением православной традиции. Разве на Масленицу все охотно едят блины, поскольку это позволяет разнообразить стол. В то же время пост никак не сказывается на ассортименте магазинов и кафе. Снижения продаж мясной и молочной продукции не наблюдается. Аналогично и развлекательные заведения не жалуются на снижение кассы. Вечером в субботу и утром в воскресенье люди не стягиваются к храмам.  Матерщина легко срывается с губ, люди уже не ругаются, а разговаривают матом, не спотыкаясь ни языком, ни слухом о матерные слова. Женщины, даже только отстоявших службу, выходя за порог храма снимают платочки и достают помаду, чтобы подкрасить губы.

На бытовом уровне мы все, за очень малым исключением, – светские люди. Причину этого можно определить, конечно, как духовное невежество, но не следует путать невежество с незнанием. Со знанием сегодня проблем нет. В интернете несложно найти всё, что необходимо знать православному человеку. Все владеют грамотой, а интернет практически повсеместен. Тот, кто не любит или не имеет времени читать, может слушать – в сеть выложено множество проповедей разных священников, чуть ли ни на все возможные темы.

Другое дело, что параллельно с тем, что правильно и истинно, интернет полнится и другой, самой различной информацией –  от откровенно неправославной и даже антиправославной до всяческих мнений и домыслов, имеющих вполне православный вид, но восходящих лишь к личным представлениям их авторов. Всё это информационное изобилие позволяет любому человеку выбирать по своему вкусу. При желании каждый может подобрать подходящие кирпичики, чтобы сложить собственную версию православия, которая будет соотноситься с истинным Православием постольку-поскольку. Если ты не хочешь принуждать себя к духовному труду, легко найдёшь вариант, при котором заданные тобой условия православности будут соблюдены, но это не будет тебе мешать жить по тем же житейским правилам, что усвоило себе современное человечество.

Совершенно чуждое православному духу бытовое поведение вроде бы православных людей – не только их личная проблема, это серьёзнейшая угроза для нашей культуры. Само наше русское православие объязычивается, у нас идут те же процессы паганизации, что переформатировали западную цивилизацию из христианской (пусть и католической) в то, что мы видим на Западе сегодня.

Чем стало, например, Рождество для современного европейца? Поводом украсить свой быт, вкусно поесть и подарить друг другу подарки.  Но сначала эти подарки нужно купить. Праздник, предполагающий подарки, прекрасно стимулирует продажи. Глупо этим не воспользоваться, расширив ассортимент и подтолкнув покупателей с помощью скидок к ещё большим покупкам. В результате Рождество утонуло в магазинном ажиотаже. Но даже когда вспоминают, что праздник –  это нечто большее, чем еда и новые вещи, и пытаются вернуть ощущение чуда, это чудо связывают скорее со сказкой, с Сантой, а не с библейской историей и именем Христа.

Но у них имя Христа хотя бы зашито в само название праздника (Christmas), у нас же нет и этого. Двигаясь вслед за Европой, мы способны на куда большее беспамятство, утратив ответ, чьё же Рождество мы празднуем. Семантическая ампутация позволит целиком и полностью сосредоточиться на житейской стороне праздника, как в нашей истории уже произошло с воскресеньем, превратившемся в простой выходной и уже не напоминающем людям о смерти и воскресении Бога. Даже православные ходят в храм по воскресеньям потому, что такова церковная практика, а не потому, что воскресенье.

А сегодня мы наблюдаем объязычивание Рождества.

Московские власти придумали концепцию "Путешествия в Рождество". Наверное, они считают это удачной находкой. Современный официальный календарь таков, что Рождество заканчивает довольно продолжительные новогодние каникулы. Поэтому его легко назначить конечной точкой, целью путешествия. Но что в данной концепции составляет движение к цели, из чего состоит путь? Из череды чисто развлекательных мероприятий, в которых в подавляющем большинстве так или иначе обыгрывается зима, новолетие и смена времён года, что вызывает естественные отсылки к народному календарю и будит сюжеты языческого прошлого. Ничего от духа христианства в этом "Путешествии" нет. Оно побуждает к легкомыслию и веселью в самый разгар поста, когда христианину надлежит заниматься совсем другим – уборкой в своей душе, предуготовляя её к встрече со Спасителем, грядущим в наш грешный мир. Фактически Москва в полную силу, с оттяжкой, не считаясь с постом, празднует несвоевременный Новый год, но благопристойно прикрывает это действие именем Рождества.

Фото с сайта Московского правительства. Фестиваль Путешествие в Рождество 2020

Новый год, приходящийся на пост, безусловно, является культурным вызовом и духовным испытанием для русского Православия. Не каждый может устоять перед искушением отпраздновать новолетие по международному светскому канону. Однако, если назвать всё своими именами, человек будет знать, что он вступает в конфликт с православной традицией. Маскировка именем Рождества сглаживает остроту конфликта, делает его незаметным. Принимая эту игру, соглашаясь с допустимостью подобной манипуляции, мы теряем пост – один из краеугольных камней нашей веры.

И то, что "Путешествие в Рождество" прижилось и стало регулярной культурной практикой, показывает, насколько истончились духовные основы того мира, который мы пока по-прежнему называем православной цивилизацией.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3720/20/