Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

Рыночное торможение

Автор: Андрей Карпов



Способствует ли либеральная экономическая модель развитию человечества? Согласно идеологии либерализма, конечно же, да. А как может быть иначе, если человеку предоставляется вся полнота экономической свободы? Он может генерировать любые идеи, разрабатывать их, создавать на основе этих идей новые или улучшать уже существующие товары и получать таким образом рыночные преимущества (лучшее соотношение цены и качества, новые рынки сбыта и т.д.).


Эта аргументация сохранилась с эпохи раннего капитализма, когда, чтобы открыть своё дело, не требовалось ничего, кроме смекалки, инициативы и упорного труда. Сегодня всё по-другому. Мир стал более сложным, источник простых решений иссяк. Порог входа на рынок весьма высок: современные требования к качеству товара предполагают использование дорогого оборудования, сложных технологических решений, наличие серьёзного финансирования. Кустарно можно сделать очень немногое, а конкурировать с высокотехнологичным производством кустарному практически невозможно.


Это касается и области идей. Сегодня вырастить идею гораздо сложнее. Новое качество товара требует существования довольно длинной технологической цепочки, включающей исследования, создание опытных образцов, испытания и отладку, внедрение в производство и организацию сбыта. В частном порядке превратить идею в товар вряд ли получится.


Личное предпринимательство давно переросло в капитализм корпораций. А сутью мира корпораций является вовсе не реализация инициатив, а получение прибыли. Прибыль приносят продажи. То, что ты продаёшь на самом деле вообще не имеет значения, важно, чтобы у тебя это купили. Маркетинг (искусство продаж) сегодня явно превалирует над производством. Производить надо то, что будет продаваться с хорошей прибылью. В этом – истинный смысл формулы "покупатель всегда прав". Прав не конкретный покупатель, которого вполне можно проигнорировать, если он ведёт себя неподобающим образом (капризничает, истерит, унижает достоинство продавца). Правота относится к покупателю как собирательной категории. Тот, кто игнорирует запросы покупателей, прогорит, тот, кто из предвосхитит, – выиграет.


Для экономического либерализма рынок сакрален. Он решает всё. Рынок персонализируется в фигуре покупателя, которая оказывается главной. Функция бизнеса – служебная, он должен обеспечивать удовлетворение покупательского интереса (удовлетворять спрос). Место для предпринимательства определяется существованием неких, ещё никем не разработанных модусов удовлетворения спроса. То есть предпринимательство сущностно вторично, а предприниматель, который по-прежнему мыслится инициативным, должен прикладывать эту инициативу лишь таким образом, чтобы она помогала продажам. Инициативность в этой модели становится не больше, чем деятельной жадностью.
Собственно, предприниматель сегодня более таковым не является. Предприниматели (инициаторы идей) не нужны, их место заняли менеджеры, идейный горизонт которых сводится к оптимизации процессов таким образом, чтобы те приносили больше прибыли.


Прибыль - это разница между продажной ценой и себестоимостью. Соответственно, наиболее очевидны две стратегии оптимизации продаж. Первая предполагает увеличение цены, и в этом направлении делается многое.  Нам продают не продукт, а бренд, статус, впечатления, эмоции. В результате мы переплачиваем, обеспечивая рост эффективности процесса продаж. Каждый продавец тяготеет к продаже более дорогих товаров. Простые товары вымываются из ассортимента, поскольку их продавать невыгодно.


Вторая стратегия заключается в снижении себестоимости. Более низкая себестоимость при сохранении той же цены даёт более высокую прибыль.


Себестоимость складывается из стоимости труда, расходных материалов и амортизации оборудования. Соответственно, менеджер бизнес-процесса может поработать над каждым из этих факторов. Например, материалы. Дорогие и качественные материалы можно заменить более дешёвыми и менее качественными. Прочность, износостойкость изделия, конечно, снизится. Но в этом менеджер может увидеть даже дополнительный плюс. Люди будут чаще менять старые вещи на новые, а значит, спрос возрастёт. В пищевой промышленности традиционные ингредиенты, требующие полного сельскохозяйственного цикла, можно заместить их более технологичными аналогами. Замена того, что растет в поле, на то, что производится на заводе, даёт существенную экономию по затратам. А мы за те же деньги покупаем всё менее полезные и менее естественные продукты. Хочешь питаться полезной едой? Готовься заплатить больше. Хотя можно ожидать, что со временем состав премиум-продуктов тоже будет меняться: с целью оптимизации затрат в него будут вводиться более экономичные ингредиенты. А параллельно появится ещё более дорогая, изначально, конечно же, натуральная еда. Таким образом, сохранение природного качества пищи будет обходиться всё дороже. Наши предки, даже живущие в бедности, ели продукты такого качества, которое завтра будет доступно только богачам. И, заметьте, это связано вовсе не с ростом населения, а лишь со стремлением к максимизации прибыли.


С амортизацией оборудования тоже просто - надо растянуть срок эксплуатации оборудования, ну или максимально увеличить выработку. Стандартным решением тут является концентрация производства.  Сегодня транспорт не является проблемой, и на одном заводе можно производить продукцию для всего мира. Если ты работаешь на глобальный рынок, у тебя больше шансов снизить простои оборудования.


Одним из результатов процесса концентрации производства является неизбежная скудость ассортимента. Каждый станок может производить лишь то, к чему приспособлен. Большинство производственных линий сегодня –автоматические. Перенастраивать их с выпуска одной модификации продукции на другую довольно затратно, проще (если позволяют рынки сбыта) иметь под каждый вид продукции отдельную линию. Понятно, что их итоговое количество всё равно будет невелико. На мировой рынок поставляется весьма ограниченное количество модификаций товаров. Мы живём в условиях глобальной унификации. О которой, впрочем, не всегда догадываемся. Практически тождественные товары могут попадать в продажу под разными наименованиями и в весьма несхожей упаковке. Разные бренды могут закупать продукцию у одного поставщика.


Ещё больше унификации можно обнаружить, если спуститься в производственной цепочке на одно звено ниже. Разные производители часто используют одни и те же ингредиенты и составляющие, которые, в конечном счёте, и задают свойства товара. То есть неважно под каким брендом и где был произведён товар, в сущности мы получаем то же самое.


А поскольку оборудование выгодно использовать максимально долго, обновление ассортимента часто также превращается в фикцию. В качестве нового товара на предлагается приблизительно то же самое (ведь его продолжают выпускать на старом оборудовании) с незначительными косметическими изменениями.


Тяжелее всего с оплатой труда. Этот фактор весьма сложно оптимизировать, поскольку обычно работники хорошо представляют себе, за сколько они согласны работать, и заставить их полноценно трудиться за меньшие деньги непросто. К тому же к нашему времени накоплена богатая история борьбы трудящихся против произвола работодателей, и эта сфера плотно контролируется государством, что также ограничивает возможность манёвра.


Но всё же менеджеры находят пути оптимизации и здесь. Одна из возможностей - снижение доли высокооплачиваемого труда. Сегодня повсеместно говорят о сокращении так называемого среднего класса, то есть страты наёмных работником с высоким уровнем доходов. Ещё недавно считалось, что люди с творческим подходом, способные предложить нестандартные решения, способны увеличить продажи, и поэтому работнику необходимо доплачивать за интеллектуальный труд. Но потом оказалось, что рыночная отдача от интеллектуальной составляющей не столь уж велика. Средний класс теперь представляется пузырём на рынке труда, аналогичным, например, пузырю доткомов на рынке акций. Интеллектуальную работу можно отдать на аутсорсинг или свести к функциям нескольких ключевых персоналий (часто по совместительству оказывающихся собственниками бизнеса), а требования к обыкновенным исполнителям можно снизить, соответственно уменьшив и оплату труда. Чтобы анализировать ситуацию, используется программное обеспечение, а тем, кто действует в пределах полученных предписаний, много платить не надо.


Очевидно, что подобная оптимизация, какого бы фактора она ни касалась, не стимулирует развитие, а скорее тормозит его. Однако наиболее существенным моментом является изменение базовой мотивации. Классический предприниматель хотел организовать дело. Он стремился проявить себя, перевести в реальность свои идеи. И то, что он делал, часто становилось новаторством, преобразованием мира, пусть и локальным. Сегодня известно, что у стартаперов больше шансов обанкротиться, чем добиться успеха[1], и бизнес начинает приносить прибыль, как правило, у второго владельца, перекупившего дело у инициатора-неудачника. Тот, кто хочет прибыли, должен не придумывать новое, а правильно оценивать возможности монетизации уже существующих идей и модифицировать их.

Полный текст на сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3694/103/

Катастрофа по имени медицинское лобби

Автор: Дмитрий Косырев

“Об этом сейчас нельзя писать и говорить — там у них дикое переутомление и эмоции зашкаливают”, сказал мне на днях один видный общественный деятель. “У них” — это среди медиков.



В Петербурге открыт пусть странный на вид, но памятник погибшим врачам — борцам с пандемией. На торжественном концерте к 23 февраля (транслировал Первый канал) этих людей назвали “новой категорией защитников Отечества”, их почтили песней “Дорогие доктора”. Хотя ещё прошлым летом всех затмил главный китаец Си Цзиньпин — назвал своих медиков “прекраснейшими из ангелов”, “посланцами света и надежды”, а также “самыми замечательными людьми новой эры”.

И всё это правильно и по заслугам, но… во-первых, если появляется нечто, о чём полагается говорить только с восторгом и стоя — значит, кому-то очень нужно было создать заповедник, где дискуссии морально невозможны. А раз так, там точно есть о чём дискутировать, причём это все знают или чувствуют.

А во-вторых, есть очевидные вещи. Со множеством стран мира — прежде всего европейских — произошла катастрофа, последствия которой мы ещё только начинаем осознавать. Случилось немыслимое со всех точек зрения — конституционной, моральной и какой угодно. Правительства силой заставили десятки миллионов людей бросить работу, не общаться друг с другом, не выходить из дома, носить глупую тряпку на лице… ну, можно не продолжать. До такого не додумался никакой нацистский оккупационный режим. И заметим: нет ясных доказательств, что это всерьёз повлияло на поведение вируса — контрольный опыт стран и территорий, где таких ограничений не было, показывает, что вирус, с локдаунами или без, сам по себе, а уничтожение обществ, экономик и — в перспективе — государств, само по себе.

Это сделали не падающие с ног лечащие врачи, медсестры и нянечки, но — люди как бы медицинской профессии, назовём их условно “санитарами”. Они вдруг взяли не виданную никакими тиранами власть — и продиктовали правительствам то, на что у тех не было никаких прав и полномочий. И очень немногие правительства смогли или захотели этому диктату противостоять хотя бы частично, некому оказалось подвергнуть сомнению и проверить тех самых санитаров. Механизм демократии сработал на уничтожение обществ: общества раздавлены страхом — я недавно писал о страхе как технологии на страницах Fitzroy — и ключевую роль в этом сыграли, повторим, именно они, люди медицинской профессии. Неожиданно? Только для тех, кто до сих пор верит в доброго доктора Айболита и не следит за тем, что происходит в недрах глобального медицинского лобби.

Что это такое: там далеко не только лечащие врачи, а прежде всего фармагиганты (пресловутая Big Pharma) с их глобальными кампаниями по навязыванию всем и каждому ежедневной горсти таблеток. И медицинские страховые компании, с упоением пытающиеся сделать страховку обязательной и насильственной. И собственно “санитары” — карательно-пропагандистская команда по навязыванию всем опять же насильственного здоровья, причём коллективного (в дни пандемии такая идеология проявилась во всей красе). И ставшая прислугой наука, выдающая своим заказчикам тот результат, что им требуется.

Кстати, о науке и о том, правда ли, как говорится в знаменитой книге Клауса Шваба “COVID-19: Великая Перезагрузка” (Fitzroy писал о ней), что первый подвернувшийся вирус был просто умело использован для уничтожения как минимум западной экономики и обществ. Помните, Шваб там говорил, что для этого людей надо держать взаперти как можно дольше, не снимать никаких ограничений? Так вот, была публикация из Welt am Sonntag, где рассказывается, как в марте прошлого года немецкое МВД заказало медикам из разных исследовательских институтов данные, которые бы оправдывали — дословно — “меры превентивного и репрессивного характера”, те самые локдауны. “Наука по вызову” взяла под козырек, выдав свои мусорные обоснования за 4 дня… Среди них и такая оценка: если все не будут сидеть взаперти и ходить в масках, умрёт не меньше миллиона немцев. Итоговый результат мы видим. И это только один из множества подобных фактов.

Предлагаю экономистам подсчитать объём оборота денежных средств в глобальной медицине, сравнив его с теми же показателями, допустим, нефтегазового лобби или ВПК — и они удивятся результату. Сравнивать медиков можно разве что с BigTech, гигантскими информационными корпорациями. Если кто-то думает, что медицинское лобби выступило орудием таинственных закулисных структур, пожелавших уничтожить мир, то это ошибка. Нет, оно не наемный киллер. Оно — один из заказчиков.

Перед нами слон таких размеров, что его легко и не заметить. При этом BigTech, похоже, пал (или скоро падет) жертвой погромно-перезагрузочного 2020 года, кто только сейчас не говорит, что структур с такой жуткой властью — посильнее многих государств — не должно быть, их надо демонтировать, разделить на части, как минимум ограничить. А медицинское лобби, как выше сказано, пребывает на высоком градусе истерики и ждёт — заметят ли, оценят ли его роль в до сих пор происходящих событиях, или удастся отсидеться за спинами героев-врачей в “красных зонах”, в идейной резервации, где плохого слова про любых медиков сказать нельзя.

Блаженны те, кто всерьёз отнёсся к знаменитой книге Френсиса Фукуямы “Конец истории и последний человек”. С концом-то всё ясно (предсказание не сбылось), а вот кто такой последний человек? Это мы с вами. В кругах идеологов того самого лобби ещё в 90-е стала модной идея, что прежнего человека не будет, медицина — трансплантология и фармацевтика с информатикой — превратит его в управляемого киборга, живущего вечно. С тех пор многие начали следить за идеологами медицинского лобби, предсказывающих, что наступает “медицинский век”, когда эта самая большая отрасль мирового бизнеса получит мало того что неограниченную власть над человеком, но и возможность физического создания правильного человека. И вот сейчас…

И вот сейчас, чтобы выстроить тот послекоронавирусный мир, в котором нам хотелось бы жить, нужно начать чистку медицинского сообщества от глубоко проникшей в него болезни.

Начинается чистка со слов. Есть такой эффект: множество людей уже давно понимают что-то, но они в растерянности, потому что не могут найти правильных слов, чтобы обозначить проблему и начать путь к её решению. Давайте попробуем вот какие слова: глобальное медицинское сообщество поражено заразой, делающей его опасной для существования человечества.

Что можно и нужно с этой проблемой делать? Отучить глобальных санитаров подвергать людей кампаниям страха, начиная с рекламы (“ваша печень — почки — иммунитет под жуткой угрозой, купите наши таблетки”). Вернуть медицинской профессии смысл её существования — человечность: образа доктора с дубиной, который гонится за вами, чтобы оздоровить, быть не должно. И не должно быть санитаров, науськивающих одних людей на других со словами: они угрожают вашему здоровью своим образом жизни и даже самим своим видом.

Далее, нельзя допускать выстраивания национальных систем здравоохранения по британскому варианту — в виде единой армии, как это было сделано усилиями жуткого персонажа Джорджа Годбера (“вечный первый зам” разных медицинских ведомств и заодно идеолог глобальной борьбы с курением). Кстати, сами британцы сейчас говорят о полной негодности этой структуры.

Ещё: надо разобраться, что творится с медицинской наукой, как и на чьи гранты она работает. В идеале не наука должна бояться минздравов и слившихся с ними карательно-санитарных структур, а они должны бояться честной, независимой и свободно дискутирующей науки.

Вряд ли реалистично ждать какого-то быстрого Нюрнбергского процесса по санации медицинского сообщества. Для такого суда нет единой глобальной площадки. Всемирная организация здравоохранения немыслимо опозорилась в 2020 году — достаточно положить рядом все сделанные разными её чиновниками “пандемические” заявления: полный хаос и раздрай. ВОЗ могла бы серьёзно пострадать при втором сроке Дональда Трампа, но сейчас от этой никем не контролируемой и никому не подотчётной наднациональной структуры по управлению человечеством можно ждать разве что внутренней драки между американским и китайским медицинским бизнесом.

Всё это напоминает высказывание одного моего знакомого военного эксперта году этак в 1980-м: наша армия стала нереформируемой структурой, ей нужно внешнее воздействие, чтобы прийти в норму. Однако же, как видим, реформировалась, и неплохо.

Что сегодня внушает надежду, что и медицинское сообщество может измениться? События никоим образом не оптимистические: какие-то немыслимые проценты людей, не желающих прививаться от коронавируса. Раньше нам пытались объяснить, что антипрививочники — это кучка психов, а сейчас… это правда, что в России не желали или и сейчас не желают прививаться 62% опрошенных, в США 54% (и не хочет этого делать треть дисциплинированных военнослужащих), во Франции 60%, а в среднем по миру около половины респондентов? Не верится: это же смерть эпохи Просвещения, частью достижений которой была идея вакцинации. Но если даже половина этой статистики верна, то перед нами катастрофа глобального масштаба: люди, в громадных количествах, перестали верить в добрые намерения медиков и боятся их больше болезней. Видят в действиях медиков лишь преступный бизнес на страхах.

Второй повод для осторожного оптимизма — это то, какая мощная оппозиция “санитарам” проявилась внутри самого медицинского сообщества: сотни и тысячи медиков с титулами и заслугами бунтовали и бунтуют против карантинного безумия.

И третье, что внушает оптимизм — судороги “санитаров”: они все ещё пугают нас третьей, четвёртой, пятой волной пандемии или новыми болезнями, но… их выдаёт та самая ситуация, когда “об этом нельзя говорить и писать”: люди, коррумпировавшие самую гуманную когда-то профессию, знают, что заигрались, и очень боятся разоблачения.

Источник: https://fitzroymag.com/blog/ob-jetom-nelzja-pisat-katastrofa-po-imeni-medicinskoe-lobbi/

Последствия дистанционного образования

Авторы: Алексей Савватеев, Андрей Карпов

Мы избалованы всеобщим очным образованием, и нам трудно себе представить, насколько страшным может быть отсутствие тех знаний, которые выносят из школы нынешние выпускники. При всеобщем дистанте мы получим людей, которые будут знать гораздо меньше.

Безусловно, найдутся и те, кому дистанционно учиться проще. Они сумеют воспользоваться плюсами дистанционного образования и увернутся от минусов. Таких будет немного. И высока вероятность, что это будут дети из богатых семей.

Дистант усиливает неравенство — об этом говорят как отечественные, так и зарубежные эксперты. Состоятельной семье проще обеспечить ребенка хорошим оборудование (компьютером, смартфоном). Если в семье достаточно денег, один из родителей может не работать и помогать ребенку учиться. В конце концов, деньги отменяют сам дистант. Можно нанять репетитора. Или, как мы видели в Москве в период осеннего ужесточения «антиковидных» мер, на дистант переводились только государственные школы, а частные продолжали учиться в очном формате.

Такое ощущение, будто в чью-то голову пришла мысль, что у нас чересчур много людей, достаточно хорошо образованных. Образование было слишком доступным, оно создавало социальные лифты, растило конкурентов на высокооплачиваемые места. Тогда как те, кто сегодня при деньгах и власти, хотели бы сохранить статус-кво. Дистант прекрасно подходит для того, чтобы разделить общество на элиту и «остальных». Но превращение значительной части населения в плохо образованную массу опасно.

Дистант ведь не только снижает уровень знаний. Он убивает такую составляющую образования, как воспитание. Единственным надежным каналом воспитания является личный пример. Душа должна отразиться в другой душе, и через экран это не работает. В мире дистанта воспитание обречено стать профанацией.

Поэтому дети дистанта окажутся не только малообразованными. У них будут проблемы с гражданской идентификацией. Интернет — это пространство без территориальной привязанности.

То же можно сказать и об этике. Этика — это правила внутренней организации социума. А у детей дистанта нарушена социализация. Их социальные связи поверхностны, отношения неглубоки. Им будет привычно судить о человеке по репликам в социальных сетях. Не имея опыта непосредственного общения, они не смогут правильно оценивать людей. А это значит, что система их ценностей окажется поврежденной, а мотивы поступков — неадекватными.

При этом они станут переносить в реальную жизнь те практики, которые были выработаны в виртуальном мире, например в социальных сетях. А в социальных сетях принято не столько думать, сколько «эмоционировать», делить мир на своих и чужих, однозначно наделяя человека одним из этих статусов, браниться по многим поводам и унижать тех, с кем ты несогласен.

Если дистанту все же когда-нибудь доведется стать базовой моделью обучения, это приведет к культурному сдвигу и социальным потрясениям. Давление на социум и государство будет нарастать. И взрыв будет неизбежен. Очное образование, несущее знание, воспитание и социализацию, — естественное и необходимое условие самосохранения общества как системы.

Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/4097/57/

Ритуалы равенства на фоне социального расслоения: Европа и США

Автор: Михель Гофман

На Западе и особенно в США общение построено на формальных ритуалах, позволяющих избежать или смягчить возникающие конфликты в отношениях. В процессе воспитания вырабатывается безусловный рефлекс демонстрации доброжелательности, словесные клише и трафареты, используемые в общении, блокируют саму возможность выражения негативных эмоций.

Американец в любой ситуации воспринимает других как равных - это автоматическая реакция, обусловленная общепринятым ритуалом отношений, в которых разница в социальном статусе никогда не подчёркивается.

В повседневной жизни Европы, в случайных встречах, на улице, кафе, в любых общественных местах, где социальный статус незнакомых друг другу людей не известен, он может выражаться в одежде, в стиле поведения. Но в США подавляющее большинство богатых людей, поднявшихся из нижних классов, одеваются также и ведут себя также, как основная масса, средний класс. Менеджер крупной корпорации носит те же джинсы, что и рядовой служащий, ездит на работу в недорогой машине, ест на ланч всё тот же гамбургер.

Один из самых богатых людей мира Билл Гейтс, выглядит и ведёт себя, как средний человек из толпы, его стиль жизни, в принципе, ничем не отличается от жизни представителей среднего класса. Завтракает миллиардер Гейтс также, как и средний американец. Апельсиновый сок, сериал с молоком, сэндвич и кофе, обедает в общем кафетерии компании. Жена Гейтса, Линда, сама отвозит детей в школу в машине «Шевроле» старой модели, и сама делает покупки в супермаркете. Личное состояние Билла Гейтса в 2007 году оценивалось в 50 миллиардов долларов. 50 миллиардов – это стоимость имущества 60 миллионов жителей США.

В компании Гейтса, как и во всех деловых офисах, менеджер никогда не отдаёт приказ работнику, он использует эфмеизмы: «Не мог бы ты это сделать для меня, пожалуйста?» («Would you like do it for me, please?»). Форма обращения звучит как просьба, но, по сути, это приказ, и работник, зная правила, играет свою роль равного, с обязательной, по правилам игры, искренностью. Менеджер корпорации, нанимая нового работника, никогда не подчёркивает различия в статусе, хотя его заработок на несколько порядков выше, чем у рядового работника.

Равенство в повседневных отношениях как бы делает реальное экономическое неравенство, если не невидимым, то гораздо менее заметным. И в Соединённых Штатах, где пропасть между богатством и нищетой наглядна, ритуал равенства имеет чрезвычайно важную роль в поддержании существующего порядка вещей.

«В целом, богатые американцы гораздо богаче богатых людей Европы, а её бедняки гораздо беднее бедняков других индустриальных стран. Житель Финляндии с самым низким уровнем зарплаты, получает почти на 30% больше, нежели американец, принадлежащий к этой же категории. Житель Швеции больше на 24%.» Тимоти Смидинг, директор Люксембургского Института изучения заработной платы, подводя итог многолетнему сравнению зарплат в Европе и США.

Европа реализует идею социального равенства сверху, государство устанавливает лимиты на индивидуальное предпринимательство и распределяет привилегии более или менее равномерно, лимитируя возможности тех, кто уже обладает экономическими рычагами и, следовательно, использует их для ещё более интенсивного накопления за счёт основной массы населения.

В отличии от Европы, в Америке социальное расслоение формирует свободный рынок, предоставляющий все возможные привилегии тем, кто уже утвердил себя в борьбе за богатство. Таким образом, неравенство становится изначальным качеством экономического развития, а внешнее равенство, в повседневном общении классов, легализует его в сознании среднего человека воспринимающего мир лишь в его практических повседневных формах. Можно было бы назвать это самообманом, но это свойство национальной психологии видеть только конкретные факты и не обобщать на абстрактном уровне.

Кроме того, социальное и экономическое неравенство в американской истории почти никогда не вызывало широких массовых, политических движений, как в Европе. Европейская идея социального равенства предполагает, что богатые становятся богаче за чей-то счёт, поэтому должны отдать хотя бы часть тем, у кого взяли.

Этот взгляд был связан с ограниченными ресурсами старого континента и статичностью социального процесса. Ресурсы же Нового Света были неограниченны, в азартную погоню за богатством была вовлечена большая часть населения, государство не вмешивалась в экономиче­скую игру, что давало возможность участвовать в ней каждому. В азартной игре победитель не отнимает, он обыгрывает своих конкурентов, а победителей не судят. Проигравшие могут обвинять только себя, в глазах других они «losers», не умеешь играть, не садись за карточный стол.

Классовое расслоение в постсоветской России произошло внезапно, государство раздало национальные богатства наиболее агрессивным и напористым игрокам. В США же государство было лишь одним из игроков в экономике, и те, кто вложил больше труда, те, кому больше повезло, или те, кто подходил к правилам экономической игры “творчески”, получали больше. Поэтому американцы не только относились к тем, кто стал богаче других с уважением, они ими восхищались.

Кроме того, в условиях постоянных изменений, характерных для американской экономики, богатство не является чем-то стабильным и незыблемым, бизнес - большая дорога, на которой можно потерять или приобрести, и то, что принадлежит кому-то сегодня, завтра будет принадлежать другому. Американская политическая демагогия сумела внушить массам, что в стране нет классовой борьбы, это борьба между отдельными людьми.


Полный текст статьи на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3688/64/

Понимание культуры через её отрицание (вандализм)

Автор: Ю.В. Рождественский 
Вопрос о культуре очень труден, тем более что все мы живем в культуре, и все в ней как в воде плаваем. И поэтому понять, в чем мы плаваем, где и когда довольно сложно. И поэтому непросто обойтись тем, что представляет собой культура, тем более что она образуется постоянно, а с другой стороны, мы постоянно ей пользуемся, а с третьей – мы постоянно совершаем некультурные поступки и делаем какие-то некультурные вещи. И на сегодня вопрос о культуре очень остр потому, что мы прекрасно чувствуем, что степень развитости культуры народа, степень его культурной обустроенности материальной культуры составляет какое-то ядро нашей жизни. Представление и точное представление о том, что такое культура и как с ней обойтись есть цель жизни, поскольку это то, что длится от становления людей, от, так сказать, позднего палеолита и до наших дней, что составляет историческое единство человечества. А разобраться в том, какую вещь отнести к культуре, а какую – нет, какие формы коммуникации суть форма культурная, а какие – нет - предмет довольно непростой. И поэтому мы с вами, может быть, постараемся как-то подойти к делу с отрицательной стороны, с того, что не представляет собой культуру заведомо, что осуждается как то, что культуру разрушает или, так сказать то, что относится к вандализму (это как раз антидействие, направленное на разрушение культуры).

Это слово известное. Происходит от германского народа вандалов, нашедших на Рим и разгромивших его, разрушивших многие памятники. И поэтому слово вандализм обычно обозначает те явления и действия, которые относятся к тому, чтобы разрушить культуру, чтобы прервать историческую линию хода развития людей. Бывает вандализм, так сказать, чисто вандального типа, когда некие предметы, созданные человечеством, начинают разрушать. Например, взрыв храма Христа Спасителя – это типичный вандализм. Был построен великолепный храм, замечательные художники и скульпторы его расписывали. Он был святыней, поскольку он, как известно, поставлен в ознаменование освобождения России от двунадесяти языков. Значит, это тоже вандализм. Просто как разрушение символа, что очень неприятно. Кроме того, это и разрушение веры. Все-таки религия и религиозные тексты – это тоже культура, хотя, так сказать, не просто культура. Если мы обращаемся к понятию простого вандализма, то это то, когда что-то разоряют. Это когда у нас в подъезде молодые люди, а может и девицы, составляют интересные граффити с непристойным содержанием. Но есть вандализм более тонкий и более современный - это, прежде всего, вандализм информативный.

Вандализм, когда человек лишается возможности доступа к культурной исторической информации. Это бывает тогда, когда, например, у библиотеки утрачен каталог. И поэтому найти книгу очень трудно. Это бывает тогда, когда каталоги несовершенны. Значит, когда книгу украдут, это вандализм первого рода, германский вандализм. Если же каталог разрушат или сделают его недоступным, или он будет плохо составлен, или он не будет отражать систему знаний, то вот тогда это будет вандализм информативный. Он в наше время особенно опасен потому, что очень много есть информационных систем. Сейчас система информационного поиска как некой ядерной картинки всех систем, когда сама структура этой самой системы, тезаурус, то есть словарь, на основании которого он построен, и сама информация, заключенная в этой системе, оказывается не систематической, или просто смещенной по своему содержанию. И вот такой вандализм особенно опасен. Сейчас, учитывая то, что культурно-значимая информация является частью глобальных информационных сетей. А глобальные информационные сети – это управление человечеством. А культурное управление приносит, к сожалению, печальный результат. Вот такой вид вандализма.

Есть и третий вид вандализма – это вандализм образовательный. Это когда содержание образования не согласуется или плохо отвечает реальному содержанию знания, умения, так сказать, то есть всему тому, чему должен быть обучен человек, вступающий в жизнь, вступающий в деятельность, явление довольно частое, поскольку образование, к сожалению, подвержено политической моде, и причем всегда было подвержено. Это не только новость нашего времени. Недавно я посмотрел буквари на русском языке, начиная от Кариона Истомина, и оказалось, что, начиная от него буквари, были всегда остро идеологическим текстом в разные времена. В этой связи, общая картина значимости букв и значимости азбуки, как средство кодификации, средство устроения знания о мире, оно оказалось как бы смещенным в ту или иную сторону. Вообще по букварям очень хорошо отслеживать такой остро идеологический текст, причем примитивный. Такие примитивные идеологические тексты можно исследовать по букварям. Следовательно, несвоевременные факторы влияли на содержание той глубокой культуры, которая скрыта в буквах алфавита, которая скрыта в последовательности этих букв, и значит в упорядочении и организации самой культуры.

Вот три рода вандализма. И уже из этого можно видеть, что культура отличается, во-первых, тем, что она передается через образование, не вся, конечно, но ключи к культуре; через образование передается некоторая основа. Во-вторых, культура систематична, потому что в процессе культуропользования нельзя портить каталогов, а нужно делать их как можно основательными. И, в-третьих, нельзя разрушать материальные объекты, в которых содержится эта самая культурная информация. Вот поэтому мы можем видеть, что культура отличается следующими свойствами: передаваемостью, систематичностью, представленностью на некоторых материальных объектах.
Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3684/6/

Михаил Нестеров: Я хотел бы, чтобы художников было поменьше, да сортом получше



Михаил Нестеров На горах

ПИСЬМО М.В. НЕСТЕРОВА К А.П. МЕЛЬНИКОВУ ОТ 09.11.1911

Многоуважаемый Андрей Павлович!

На днях, вернувшись из-за границы, я получил Ваше письмо, переслали мне из Киева в Москву, где я живу уже второй год, заканчиваю в настоящее время роспись храма, сооружаемого Вел. Кн. Елизаветой Федоровной при Марфо-Мариинской обители Милосердия. В ответ на письмо Ваше я скажу следующее: ни на каких выставках последних лет я не участвую, ни в каких обществах, устраивающих выставки, я не состою и теперь, более, чем когда-либо, склонен думать, что выставки  – далеко не всегда полезная вещь. Они должны быть строго подобраны, как в художественном отношении, так и в идейном: они отнюдь не «зрелище» как теперь часто мы видим. Подходя к делу с такими требованиями, я, конечно, первый не должен нарушать их, а вещь, упомянутая в Вашем письме – «Умирающий Перов» – совершенно не сохранилась в моей памяти, и одно лишь я помню: это то, что все работы мои того периода при самом блеске помысла и заданиях, были более чем слабы, полагаю и «Перов» не есть исключение. Словом, не помня вещи, я ни в каком случае не хотел бы, чтобы она появилась на Вашей выставке, хотя бы как работа «ученическая».

Я уверен, что Вы не откажетесь согласиться со мной, и вещь не появится на публичное осуждение нижегородцев.

Других картин у меня нет, так как с самой выставки моей 1907 года я был занят работами для вышеупомянутой церкви и ничего постороннего не писал. Что касается учреждения в Нижнем Школы живописи, то и на этот предмет у меня сложилось мнение весьма пессимистическое. Мне, вопреки распространенному мнению, думается, что обилие провинциальных школ у нас не повысило уровня художествен. образования, ни, тем более, не поставило эти школы во главе кустарного дела, ни дало делу этому разумной «художественной» опоры, и, как верно Вы высказались, немало внесло в здоровое народное творчество, хотя бы и примитивно выраженное, пошлого, дешевого, потребного лишь как «мода» и притом на дурной вкус, местами развратило и убило окончательно то милое, своеобразное, а потому особенно ценное, что выработала народная фантазия, не дав даже лучшей технике (на что бы вправе общество и Государство затрачивать  немало денег) рассчитывать как на результаты не только талантливости, но и добросовестного и осмысленного  изучения «способов» работы, что так высоко поставлено на западе.

Вы, может быть, спросите, почему у нас все не так, как у людей? Прежде всего потому, что мы славяне да еще и русские… Мы не любим «учиться» и с пеленок желаем «творить», хотя бы творчество это и было пакостное, безвкусное и не любопытное не для кого, кроме как самих да людей еще с более пониженным вкусом, чем у нас.

>Люди же даровитые, художественно воспитанные и искренне любящие прикладное искусство хороших образов (люди эти пока весьма редкие), конечно, стремятся устроиться в столицах, и трудно их за это упрекать. Они, устроившись при столичных школах, оставляют там свои силы и знания, работая и учась.

В провинции же в огромном большинстве едут или гонимые нуждой, или неудачники и те развязные молодые люди, от которых проходу теперь нет, которые десятками фабрикуются строгановским училищем – и эти «учители» вытравят все ценное, что осталось у старых кустарей прекрасного.

А кустарям этим и нужно-то немного: иметь перед глазами «высокие образцы». И пока таких образцов-примеров не будет под руками (хотя бы кустарных музеев) и не будут их учить сознательно и точно копировать – дешевое «творчество», хотя бы и премированное «школой», будет царствовать у нас.

Словом, людей тем воспитывать не умеют даже в столичных академиях и школах, имея под боком дивные музеи и лучшие образцы.

Я хотел бы, чтобы художников было поменьше, да сортом получше. Надо пожелать, чтобы существующие рассадники художества взглянули бы на дело менее равнодушно и менее варварски. Пусть дадут нам толковых учителей, а тогда можно будет поговорить и о новых школах, в том числе и в Нижнем Новгороде. Иначе будет лишь беспредел, трата денег и лишнее разочарование. Искренне желаю Вам всего лучшего и остаюсь уважающий Вас

                                  Мих. Нестеров.          1911.  19 ноября. Москва.

Цикличность в культуре

Автор: Андрей Карпов


Цикличность в культуре на первый взгляд незаметна. Для описания культурного пространства обычно используются совсем другие модели. Например, модель семантического хаоса.

С этой точки зрения культура предстаёт конгломератом произвольных (исторически сложившихся), самых различных смыслов. Человечество – это такой жук-скарабей, накатывающий шарик культуры. Смыслы, единожды возникнув, никуда не теряются. Пережив пик своей популярности, идеи не умирают, а отступают на периферию, маргинализируются, попадают в отвалы культурного шлака, отлагаются в исторической и культурной памяти. Но они всё равно доступны, и достаточно дать им (как сказочному Кощею воды) немного свежей крови – нашего внимания, и эти семантические останки снова обретут плоть и силу. Старые смыслы всегда могут вернуться, а ведь ежедневно возникают новые. Шарик культуры растёт. Листая книги или, как это происходит сегодня, блуждая по интернету, человек может столкнуться с любыми смыслами. Ассортимент "культурного магазина" поистине безграничен, и каждый набирает себе своё, составляя собственную, индивидуальную и уникальную семантическую систему.

В этой модели прошлое культуры растворено в настоящем, а семантические связи случайны. Смыслы разных эпох и культур неожиданно вступают в диалог и образуют причудливую смесь в сознании человека и представлениях общества.

Другая популярная модель рисует культурный процесс как восходящую траекторию. Общество развивается. Оно накапливает информацию и рецепты эффективных решений. Примитивные, варварские формы уступают место более сложным, цивилизованным. В культуре открываются новые измерения (возникают новые жанры, идеи, темы), перед человеком раскрывается больше возможностей, благодаря чему он чувствует себя более свободным (автономным, самодостаточным). Однако этот прирост суверенитета личности неизбежно сопровождается ограничением права вмешиваться в жизнь других людей.

В этом линейном развитии некоторые видят одни плюсы. Такова так называемая либеральная точка зрения. Другие указывают на возникновение новых рисков. Автономизация приводит к разрушению традиционных структур организации общества, ослаблению социальных связей. Общество теряет способность быстро и эффективно реагировать на новые угрозы, утрачиваются стимулы к совместному действию и даже к продолжению рода. С другой стороны, рост внешних ограничений, призванных защитить персональную автономию, грозит чрезмерной зарегулированностью социума, накоплением властного потенциала, который может вылиться в создание системы небывалого личного принуждения – неототалитарное общество.

Обе модели (и семантического хаоса, и поступательного развития) имеют определённые основания. Факты, укладывающиеся как в ту, так и в другую картину, подобрать несложно. Однако поле культуры гораздо шире. В частности, в нём существуют и релаксационные колебания, задающие циклы с явным чередованием фаз.

Культуру можно разделить на актуальную и "архивную". Актуальную культуру образуют смыслы, регулирующие нашу повседневность. Это – цели, которые мы преследуем, правила, которых мы придерживаемся, стимулы, на которые мы реагируем, идеи, которые нас вдохновляют, дизайн, который мы выбираем. Помимо этих смыслов, существуют и другие, о которых мы знаем; быть может, мы даже дорожим ими, считаем ценностями и относим к национальному культурному достоянию, однако встречаемся с ними чаще в книгах или музеях, чем в обыденной жизни. Это – архивная часть культуры, культурные отложения. Некогда архивные смыслы принадлежали к актуальной культуре, но общественное сознание изменилось, и они выпали из повседневной практики, перестали воспроизводиться в регулярных, ординарных действиях.

Подобно тому, как в маркетинге есть понятие жизненного цикла товара, можно говорить и о жизненном цикле смыслов. Смыслы существуют в связках: к базовым, наиболее значимым смыслам присоединяются другие, являющиеся их уточнениями, дополнениями, интерпретациями и проекциями, переносящими базовые смыслы в различные сферы отношений между людьми. Появление нового базового смысла приводит к всплеску активности: смысл многократно воспроизводится, транслируется, интерпретируется. Он проникает в новые области человеческой деятельности, осваивает самые разные контексты, порождает многочисленные, порою весьма неожиданные отражения. В обществе возникает мода на данный смысл.

Но потом эта мода проходит. Смысл перестаёт быть чем-то новым, будоражащим ум, превращаясь в общее место. Он так часто попадается на глаза, что кажется заурядным и больше не вызывает эмоции, разве что скуку. Поскольку сложилась привычка к нему апеллировать, на смысл продолжают ссылаться. Когда нужно его помянуть, о нём говорят, однако в повседневной жизни легко обходятся без него. Планируя свои действия и разруливая сиюминутные ситуации, люди о нём не вспоминают и им не руководствуются.

Это значит, что смысл перешёл в культурные отложения, стал архивным. Пройдёт ещё немного времени, и о нём начнут забывать. История провернётся, и он окажется в прошлом, пришпиленный к уже законченному её периоду. Теперь его можно будет найти только в описаниях ушедшей эпохи, энциклопедических статьях, написанных прежде книгах или разглядеть в музейных экспонатах.

А в общественном сознании главные роли будут играть совсем другие смыслы.

Впрочем, замещение смыслов – процесс весьма драматический. Мы можем даже не замечать, как уходят второстепенные смыслы, хотя иной раз, обращаясь назад, мы испытываем ностальгию, которая объясняется как раз тем, что нам вспомнилось то, чего уже нет в актуальной реальности. Однако базовые, главные смыслы тоже отмирают. И смириться с этим гораздо сложнее. Однажды обнаружив, что из того, на что мы привыкли опираться в своих суждениях, жизнь ушла, и перед нами – только затвердевшие оболочки, мы теряемся. Привычные ориентиры утрачиваются. Человек чувствует, что его существованию не хватает осмысленности, а состояние семантической дезориентации опасно. Семантический кризис каждый переживает по-разному: у кого-то пропадает интерес к жизни, другие начинают метаться, пытаясь обрести смысл заново, и могут наделать много глупостей и разрушений.

Семантические кризисы имеют своё отражение в истории. Это – периоды упадка и политических неурядиц. Упадок начинается, когда процесс архивации смыслов берёт верх над смыслообразованием. Активных смыслов становится всё меньше. Социальная энергия падает: люди перестают действовать сообща, у них не остаётся общей цели и общих стимулов. Государство из агента национальных интересов превращается в клуб получивших доступ к кормушке. Его легитимность оспаривается. Структуры, призванные обеспечивать порядок, чувствуют собственную слабость. Начинается война всех против всех.

Выход же из социального хаоса связан с появлением новых значимых смыслов. Эти смыслы сразу получают политическое звучание: они легко превращаются в идеологию, поскольку увлекают самых разных людей. Начинается активное смыслообразование, охватывающее самые различные стороны человеческого существования. Находятся активисты, вкладывающих свою личную энергию в дело, имеющее общезначимый результат. Возникает то, что называется общественной жизнью. Общество оживает, наполняется силой, достаточной чтобы поддерживать деятельность всевозможных общественных институтов и, в первую очередь, государства.

Таким образом, периоды семантического оскудения, когда большинство значимых смыслов архивируется, сменяются периодами активного семантического роста. Культура переходит одной фазы к другой. Но можно ли этих колебательных движениях рассмотреть развитие, хотя бы в виде движения по спирали?

То, что какие-то смыслы превращаются в знаки истории и в повседневности их заменяют совсем другие смыслы, ничего не говорит о качестве ни первых, ни вторых. Общество может менять ложь на истину, плохое на лучшее также легко, как и истину на чепуху, а сокровища на убожество. И эти разнонаправленные изменения способны накладываться друг на друга. Сегодня ценность здорового образа жизни вытесняет моду на деструктивное отношение к своему организму. Это – переход с минуса на плюс. Одновременно с этим человечество утрачивает чёткость половой идентификации, а это – очевидный признак социальной деградации.

Однозначного движения вверх (по восходящей) не просматривается. От языческой многоголосицы европейская ойкумена перешла к вере в истинного Бога, затем, вдохновлённая успехами позитивных наук, поменяла её на веру в человеческий разум. А теперь говорят о наступлении эпохи постправды, понимая под этим утрату принципиального различения факта и домысла. Несмотря на то, что происхождение концепта постправды связано с манипуляционными техниками масс-медиа и информационной всеядностью пользователей соцсетей, само явление этим не ограничивается. Мы имеем дело с кризисом рациональности, переносом постмодернистского типа обработки реальности из мира искусства и литературы на общую методологию. Фундаментальной истины нет, у каждого – своя правда, а твои личные ощущения и переживания значат гораздо больше, чем объективные факты.

Подобный поворот как-то сложно назвать прогрессом. Даже самые горячие сторонники поступательного развития уже чувствуют дыхание холода: на человечество наползает тень культурного упадка.

При этом не похоже, чтобы современность страдала от семантического дефицита. Наоборот, судя по всему, мы ещё находимся в фазе активного смыслообразования. Продолжается экспансия базовых для современной культуры смыслов, таких как женская эмансипация, права сексуальных меньшинств, снижение антропогенного воздействия на климат. Появляются очередные вариации и отражения этих смыслов, находятся новые активисты и идеологи, их отстаивающие. Эти мнения по-прежнему увлекают широкую аудиторию. Они генерируют новости, получающие пристальное внимание СМИ. Об этом говорят, спорят. На поддержание актуальности этих смыслов тратится значительная психическая и социальная энергия.

Ожидать, что в ближайшее время семантические приоритеты человечества изменятся, не приходится. Архивация данных смыслов ещё не началась. Возможно, что начало её – не за горами: внимательный наблюдатель может обнаружить, что первые признаки семантической усталости в обществе уже появились. Однако после того, как архивация стартует, потребуются годы, а то и десятилетия, чтобы достичь точки, в которой семантический кризис станет очевидной проблемой, требующей незамедлительного решения.

А главное, нет никаких оснований считать, что те смыслы, которые тогда будут найдены, окажутся менее безумными, чем нынешние. Хронически больной человек, к тому же игнорирующий необходимость лечиться, вряд ли однажды проснётся здоровым. И общество, не желающее признавать духовную причину своего нездоровья, будет лишь менять одни ложные смыслы на другие. Путь к истинным смыслам лежит через покаяние, но способно ли человечество снова выйти на эту мысль? Видимая цикличность, как мы знаем, основывается на структурном сходстве, а качество элементов, составляющих воспроизводящуюся структуру, может быть различным. Возможно, мы уже навсегда потеряли нужное качество, ведь все социальные изменения – необратимы.

Технологии недоверия



Большие данные” (Big Data) продолжают наступать, захватывая всё новые области нашего бытия. Например, ведётся разработка навигационно-телеметрической платформы «Автодата», которая позволит создать единую базу, аккумулирующую всю оперативную информацию по автомобилям страны. В настоящее время готовится законопроект (разработчики НП ГЛОНАСС и рабочая группа НТИ «Автонет»), который пропишет обязанности автопроизводителей по сбору информации с транспортных средств и передачи её в единую систему. Современные автомобили оборудованы устройствами, позволяющими оценивать важнейшие технические параметры в режиме реального времени. Уже сейчас такая информация в значительном объёме передаётся производителям, однако какие показатели и каким образом отслеживать, пока решают сами автоконцерны. С введением «Автодаты» всё будет регламентироваться.

Как сообщает «Коммерсант», автопроизводители будут должны «раз в минуту собирать навигационные данные (координаты, направление движения, скорость) и информацию о динамике движения (ускорения, нагрузка на ось, срабатывание систем помощи водителю (ADAS), антиблокировочной и антипробуксовочной систем, сигнализации, экстренного торможения и пр.). Раз в полчаса получать от машин информацию о состоянии фар и габаритных огней, медленно движущемся автомобиле, дорожных работах, снижении видимости, препятствиях на дороге, а также признаках усталости водителя. Такая же частота передачи предусмотрена и для данных о срабатывании индикатора ошибки двигателя, неисправности тормозной системы, износе тормозных колодок». Не реже чем раз в 15 минут все собранные данные будут передаваться в «Автодату».

Если сейчас основной массив собираемой автопроизводителями информации предназначен для оценки параметров безопасности и функциональной эффективности автомобиля, то «Автодата», судя по всему, будет использоваться как инструмент управления транспортными потоками и обеспечения безопасности дорожного движения. Задержка в 15 минут, по мысли разработчиков, достаточна, чтобы уйти обвинений, что система шпионит за машинами в режиме реального времени. Однако несомненно, что введение «Автодаты» означает выход на совершенно новый уровень прозрачности нашего бытия.

Особенно интересным моментом является пункт об усталости водителя. Как её определить? Думается, вряд ли тут будут считаться удовлетворительными косвенные методы (например, факт пересечения разметки без включения поворотников). Скорее всего речь об оснащении автомобилей видеокамерами. Видеодатчик позволит следить за фокусировкой взгляда водителя. Однако камера есть камера, она способна увидеть и зафиксировать гораздо больше.

Изобретение автомобиля расширило жизненное пространство. Человек обзавёлся домом на колёсах. Он получил возможность переместить толику уюта и часть привычного для себя жизненного уклада практически в любое место. Это давало дополнительное ощущение защищённости. Мой дом – моя крепость. Автомобиль – это выездная часть дома, форпост в системе крепостных укреплений.

Однако сегодня идёт всестороннее проникновение в сферу приватности. Если крепость взята штурмом, и отдалённому бастиону не устоять. За нами подсматривают веб-камеры, отслеживают, что мы говорим, смартфоны. Компьютеры и «умные вещи» генерируют непрерывный поток информации о своих хозяевах и их поведении. Автомобиль закономерным образом становится очередной «умной вещью».

Прежде всего, конечно, этот поток данных используется для того, чтобы управлять нашими предпочтениями как покупателей. Узнавая нас всё лучше и лучше, можно формировать персональные предложения, от которых нам будет всё сложней отказаться. Однако вторжение в приватность не исчерпывается исключительно рекламными интересами. Есть и другая составляющая. Она восходит к пониманию человека как источника угрозы.

Свобода, которой обладает человек, – это возможность перевести внутренне во внешнее, мысли и чувства – в поступки. Современное общество всё больше усваивает концепцию, что человек, предоставленный сам себе, будет вести не так, как следует. Определенные основания для этого есть. Если раньше шла речь о воспитании человека, то есть научению его основам выработки правильных решений, то теперь с этим большие проблемы: критерии правильности размыты, образцов для подражания почти не осталось, само воспитание не укладывается в систему, ориентированную на экономические показатели. Впрочем, хотя деградация человека действительно идёт, гораздо быстрее происходит деградация доверия. Человеку больше не склонны доверить. Пожалуй, уже ни в чём.

Недоверие на поверку оказывается более технологичным. Поставил камеру – и, вроде как, снизил риск возможных инцидентов. Если водитель станет засыпать за рулём, его можно будет дистанционно разбудить или (на следующем этапе развития технологий) перехватить управление машиной и вывести автомобиль из потока. А если камера покажет что-нибудь подозрительное иного рода, то и на это можно будет среагировать.

Вообще, если человек будет себя вести подозрительно или неподобающем образом, система контроля об этом узнает. Даже если оставить за кадром такие вопросы, как – что такое подобающее поведение, кто это будет определять и на каком основании, и – другой вопрос – а почему, если мы находимся в кризисе доверия, мы должны доверять контролирующим лицам (или предполагается, что это будут не люди, а, например, искусственный интеллект?), – даже если не рассматривать эти аспекты, остаётся большая проблема: современность сужает область произвольного, бесконтрольного действия. Это означает, что человек лишается свободы. У него нет пространства, в котором он мог бы научиться ответственности за свои действия. В пределе мы приходим к тому, что человеку грозит перестать быть человеком. Если всё его поведение будет определяться лишь внешними ограничениями, внутри него будет или свалка, или пустота.

Конечно, пока мы ещё не подошли к этому вплотную, но новостная лента то и дело подкидывает свидетельства о том, что движение в данном направлении идёт. Законопроект, предусматривающий тотальный контроль над автомобилями только готовится, а скажем, закон, вводящий в юридическое пространство просветительскую деятельность (а вместе с тем и предусматривающий регулирование этой деятельности) уже прошёл третье чтение в Государственной Думе. Не надо быть пророком, чтобы предположить, что завтра мы увидим какой-нибудь новый проект по введению контроля там, где ранее его не было. Впрочем, вот, уже: Роскомнадзор хочет получать данные об абонентах, к которым сейчас имеют доступ только они сами или правоохранительные органы.

Душа моя с тобой, Россия

В Музее изобразительных искусств (г. Великий Новгород) до 25 апреля проходит выставка «Душа моя с тобой, Россия…».

Николай Давыдов

На выставке представлено более семидесяти художественных работ заслуженного художника России, действительного члена Российской академии художеств Николая Давыдова! Работы выполнены в лучших традициях русской реалистической живописи. На них – небогатая северная природа, бездорожье русской глубинки, православные храмы, рыбацкие деревни и люди, живущие в этих красивых местах.

Дополняют экспозицию публикации Николая Давыдова в журналах и статьи о нем, афиши персональных выставок за время 50-летнего творческого пути.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4081/31/

davidov_nikolay1.jpgdavidov_nikolay2.jpgdavidov_nikolay3.jpg