Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

ДИКТАТУРА АБОРТМАХЕРОВ

В США произошла очередная история, когда публично высказанная позиция стала причиной конца карьеры.

Джон Гибсон, генеральный директор компании Tripwire Interactive, которая занимается разработкой компьютерных игр, 4 сентября 2021 г. опубликовал в Твиттере пост вот такого содержания:

«Горжусь тем, что Верховный суд страны подтвердил закон Техаса, запрещающий аборты для детей с сердцебиением. Как работник индустрии развлечений я не часто высказываюсь о политике. Однако, когда есть так много коллег, разделяющих противоположную точку зрения, я считаю важным заявить о себе как разработчике игр, который выступает за жизнь».

Речь о законе SB8, который запрещает делать аборт при беременности со сроком более 6 недель. При этом закон составлен таким образом, что правом судебного преследования наделяются граждане, которые могут выступить с иском против любого лица, выполнившего аборт или помогающего сделать это. Если подобный иск будет выигран, то возбудивший его получает вознаграждение в 10 тысяч долларов.

При таком подходе очевидно, что найдётся значительное число заинтересованных граждан, которые будут реагировать на каждый случай аборта. Решение проблемы – чисто американское, но надо признать, что довольно эффективное. Новый закон станет серьёзным инструментом по борьбе с абортами.

Джон Гибсон высказался за закон, и сразу же последовала реакция. Деловые партнёры компании Tripwire Interactive, участвовавшие в совместной разработке игр, заявили что разрывают с ней отношения. Бизнес оказался под угрозой. И Гибсону пришлось уйти с руководящего поста.

Tripwire Interactive 7 сентября публикует следующее официальное сообщение:

«Комментарии Джона Гибсона являются его личным мнением и не отражают позицию Tripwire Interactive. Его комментарии игнорируют ценности всей нашей команды, наших партнёров и большей части нашего сообщества. Руководство компании Tripwire глубоко сожалеет о случившемся, и мы едины в своем стремлении принять оперативные меры и способствовать созданию более позитивной обстановки».

Под «позитивной обстановкой», видимо, надо понимать оппозицию закону и поддержку свободы абортов.

Казалось бы, свобода мнений всегда числилась в числе ценностей американской нации. Казалось бы, экономика – это область чисто экономических отношений, которые не должны зависеть от позиции по общим вопросам частных лиц, но нет.  Есть господствующая идеология, и она всем рулит.

На самом деле в том, что некие вещи оказываются выше бизнеса, нет ничего страшного. Так и должно быть. Вопрос лишь в том, что это за вещи. Вот у нас общественность выступила против ЛГБТ-пропаганды в рекламе ВкусВилл. Компании пришлось скандальную рекламу убрать и извиниться. Сообщений об увольнениях не было. Чувствительность бизнеса к скандалу в России меньше, чем в Штатах. Компании чувствуют себя менее уязвимыми.  И это, скорее, плохо. Было бы полезней, если бы кто-то во ВкусВилл потерял работу.

В США ЛГБТ в тренде, у нас нет. Тут мы на разных берегах. Но аборты разрешены и у нас. И это нонсенс. В данный истории представители традиционной русской культуры на стороне Джона Гибсона. Общественному осуждению следовало бы обрушиться на головы пропагандистов абортов. Даст Бог. Когда-нибудь мы до этого доживём.


На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4212/20/


Рыночный социализм – это ложный социализм

Автор: Андрей Карпов

Надо сказать, что просматривающаяся конфигурация общества, которую мы определили как рыночный социализм, предусматривающая гарантированный потребительский минимум для каждого и ограниченное количество рабочих мест с более высоким доходом для тех, кто оказался достаточно способным, наглым или просто удачливым, чтобы их получить, к классическому социализму никакого отношения не имеет.

Классическая (марксистская) концепция, в которой социализм – лишь переходная форма, за которой должно последовать глобальное торжество коммунизма, предполагает, что потреблению обязательно предшествует труд. В известной формуле социализма (от каждого по способностям, каждому по труду) уровень потребления завязан на личный труд. В коммунистической перспективе личная продуктивность уже не является критически значимой, картина рисуется более широкими мазками: совокупный уровень потребления определяется суммарными результатами труда всего общества. Каждый обязательно должен вносить свой посильный вклад в общее дело. Прогрессивность коммунизма, его рекордная эффективность, позволяющая обеспечить высокий уровень потребления для каждого члена общества, обосновывалась превосходящей производительностью свободного труда. Никакой труд по принуждению ("на дядю") не может показать столь высокие результаты, на какие способен человек, самостоятельно мотивирующий себя к труду. Недаром говорится, что охота пуще неволи. "Правильный" человек должен хотеть трудиться.

В классическом социализме труд выступает мерой справедливости. Ты должен получать пропорционально своему труду. Тот, кто не трудится, – иждивенец. Общество готово брать на себя издержки по обеспечению потребления тех, кто не в состоянии трудиться, но тот, кто способен к труду, но не работает, достоин всяческого осуждения. Подобных тунеядцев советское государство считало преступниками и пыталось "перевоспитывать" (принуждать к труду силой).

Понятно, что перевоспитание чаще проваливалось, чем имело успех, а труд "из-под палки" был малоэффективным, что не добавляло очков социализму в его конкуренции с капитализмом. Но что оставалось делать, когда практика упрямо не хотела вписываться в теорию?

В соответствии с теорией люди новой формации должны быть сознательными гражданами. Ведь (по теории) психическое представляет собой отражение социального. Если в обществе установлены справедливые отношения и организована система правильного воспитания, это означает, что факторы, вызывающие деформацию персонального сознания, устранены, и общество должно воспроизводить духовно здоровых личностей, руководствующихся, прежде всего, своей совестью. Только совесть способна поддерживать постоянную мотивацию человека к труду, сдерживать его в разумных границах личного потребления, побуждать жертвовать собой, если это необходимо для блага общества. В пределе классический социализм представлялся именно как общество совести, хотя бы уже потому, что коммунистическое общество, к которому он как бы служил преддверием, быть иным просто не могло.

Для рыночного социализма труд вовсе не важен. В его системе справедливость не может быть описана как соотнесённость дел и воздаяния, поэтому дела опускаются и всё внимание сосредотачивается на воздаянии. Справедливо, когда все получают достаточно для хорошей жизни. В идеале все должны получать поровну. Однако сегодня, пожалуй, нет такого человека, который бы не понимал, что идеал этот недостижим. Но вот разрыв в потреблении между богатыми и бедными бросается в глаза, и его хочется сократить – урезав потребление богатым и добавив потребительских возможностей бедным. Собственно, это и есть программа рыночного социализма.

В пределе рыночный социализм предстаёт как общество довольных потребителей. Конечно, в силу того, что потребности тяготеют к постоянному росту, состояния довольства в реальности достичь невозможно. Граждане такого общества всегда будут считать, что получают меньше необходимого. Однако есть и объективный критерий: если уровень потребления людей, находящихся на социальном иждивении, растёт, значит "социалистический" проект развивается успешно.

При этом для рыночного социализма не имеет значения, что представляют из себя члены общества. Человек описывается лишь тем, что он получает и что тратит. В его голове, сердце и душе может происходить что угодно. Поэтому рыночный социализм отлично сочетается с либеральными взглядами. С точки зрения последних, он оказывается весьма прогрессивным: с обществом рыночного социализма достигается новый модус свободы – человек освобождается от обязанности трудиться. Труд из необходимости превращается в элемент личного выбора. Это противоречит любой классической этике. Традиционное мировоззрение получает очередной удар, а прогрессивная общественность ликует. Новое измерение свободы прикладывается к уже определившимся – таким, как сексуальная распущенность, возможность глумиться над чужими ценностями, свобода не иметь никаких ценностей и авторитетов. Социалисты оказываются в одной компании с агрессивными феминистками, активистами ЛГБТ и всякими другими борцами за права девиантных сообществ. Социализм попадает в число самых модных трендов современности.

С другой стороны, поскольку социальные выплаты по определению имеют адресный характер, увеличение числа их получателей означает рост зависимости населения от государства. Для власти общество становится более прозрачным и управляемым. Проще дёргать за ниточки и добиваться нужной реакции.

Парадокса тут нет, поскольку современный либерализм самым очевидным образом готовит почву для неототалитаризма, в котором полная персональная свобода не иметь ценностей и морали будет сочетаться с жёстким преследованием любых систем, пытающихся эту свободу ограничить. И рыночный социализм отлично встраивается в модель этого скорого будущего, к которому нас ведёт реальный социальный "прогресс".

Социалисты всегда относили своё движение к прогрессивным. Они спешили отменить существующее ради построения нового (и, конечно же, лучшего) общества. Их вела логика прогрессизма, в которой новое и означало лучшее. С этой точки зрения, нет ничего хуже, чем отстаивать то, что уже существует, – это означает тормозить развитие.

И всё же классический социализм был по-своему архаичен. Он апеллировал к понятиям, составляющим ядро мироощущения человека традиции. Новое оказывалось поверхностным, ситуативным, а под ним читались знакомые культурные сюжеты: о труде и воздаянии, долге и подвиге, истине и справедливости, о причастности к большому общему делу и борьбе со злом. Социализм казался такой вселенской уборкой, способной смахнуть вековую грязь и обнаружить под нею настоящего человека и правильное общество – такими, какими они, в сущности, и должны быть, – чистую и прекрасную основу совершенного мира. Классический социализм – это мечта о реставрации подлинных смыслов (или об их пробуждении, поскольку, согласно теории, эти смыслы ещё только следовало обрести). Это – программа перехода от ложного существования, где господствуют искажения и кривые тени, к идеальному, а потому – истинному бытию (или наоборот – истинному, а потому идеальному).

Рыночный социализм обходится без высоких материй. Его интересует, сколько денег в кошельке и какова их покупательная способность. Он обещает достаток, а не пробуждение к истинной жизни. Жизнь эта может выйти не очень-то сладкой, поскольку она непременно потребует каких-то действий (поступков), а современный человек к этому не готов. Ему хочется прежде всего получать. И потому он тянется к социализму в его рыночной, а вовсе не классической редакции.

Между тем, различение этих двух типов социализма практически отсутствует. Рассуждения о социализме легко переходят от одного к другому, не замечая разделяющей их пропасти. Нам говорят, что социализм обеспечивал развитие личности, давая людям доступное и качественное образование, сдерживая их пороки и поощряя добродетели, ставя перед человеком подлинно высокие цели, не связанные с обогащением (всё это относится к классическому социализму), и призывают строить социализм, интегрированный в современную мировую экономику, который может быть только рыночным.

Подобное смешение психологически легко объяснимо. Современного человека интересует (прежде всего и преимущественно) уровень потребления. Но он понимает, что чрезмерный прагматизм и меркантильность – это, скорее, недостатки, чем достоинства. Подняв их на своём знамени, сложно чувствовать себя правым. А быть правым хочется. И тут на помощь приходит история социализма, в которой на флаги помещали совсем другие цели. Обращение к истории позволяет дополнить реальные мотивы семантическими конструкциями с очевидно положительными смыслами.

Хороший человек (или, по крайней мере, стремящийся быть хорошим) не может не реагировать на встретившуюся ему несправедливость, пусть порою его реакция оказывается весьма скромной – в виде переживания психологического дискомфорта. Поэтому он действительно был бы рад движению в сторону установления более справедливого общества, и формулы классического социализма такой человек озвучивает вполне искренне. Однако он ждёт, что общее движение к справедливости лично для него обернётся увеличением достатка, хотя, возможно, не готов в этом признаться даже себе. То, что может вести к достатку, получает поддержку в виде его действий, а на долю принципов остаются заявления и намерения. Лозунги классического социализма становятся ширмой, за которой вскармливается рыночный социализм.

Социальная конструкция, к которой приближается современное человечество, предполагает разделение на элиту, состоящую из реальных акторов (субъектов действия, самостоятельно принимающих решения и пытающихся их реализовать), и операционную массу – множество людей, составляющих необходимую среду для самореализации элиты. В экономическом плане единица из этой операционной массы определяется как потребитель, а рыночный социализм оказывается удобным механизмом для воспроизводства нужного количества потребителей. Получается, что популярность социализма (в его рыночном варианте) может быть своего рода маркером общего продвижения к воплощению кошмара из социальных антиутопий. Чем больше социалистических ожиданий, тем ближе к нам новая реальность.

Очевидно, что заинтересованные лица будут подстёгивать рост социалистических настроений. Собственно говоря, возгонка социализма производится прямо на наших глазах. Она захватывает самые развитые страны, в которых, казалось бы, капитализм прочно укоренён. Но так и должно быть. Дело не в чрезмерной эксплуатации, делающей жизнь трудящегося человека невыносимо тяжкой, – такая мотивация, прописанная у Маркса, принадлежит совсем к другой логике – той, в которой теоретики марксизма представляли себе классический социализм; нет, всё происходит на фоне жизни, по историческим меркам довольно лёгкой. Капитализм и социализм не сталкиваются в смертельной схватке. Осуществляется лишь достройка системы, и как раз наиболее продвинувшиеся в развитии капитализма страны могут позволить себе такую достройку. Первых побед рыночного социализма следует ожидать именно на Западе.

У России же есть определённый, исторически выработанный иммунитет. Мы уже имели социалистический опыт. И дело тут не столько в недостатках исторического социализма, сколько в его достоинствах. Память о СССР хранит черты не рыночного, а классического социализма, включая комплекс представлений о человеке. С одной стороны, человек ставился высоко. Согласно официальной идеологии, смысл существования государства состоял в обеспечении потребностей советских граждан. С другой стороны, эти потребности должны были быть правильными.

От человека требовалось многое. Ему следовало совершать одни поступки и избегать других. Причем предполагалось, что побуждать его к выбору нужного действия будет не страх наказания за ненадлежащее поведение, а должное устроение его собственного ума. Обществу и государству было дело до того, что находится внутри человека, в его душе. Существовал образ идеального члена общества ("строителя коммунизма"), к соответствию с которым надо было подталкивать реальность. Воспитание мыслилось как неотъемлемая часть общей системы.

Конечно, подобное внимание к твоему внутреннему состоянию напрягало. Система постоянно переступала границы приватности, потому, собственно, и считалась тоталитарной. В то же время воспитательное давление действительно оказывало позитивный эффект: люди стремились быть лучше. Государство рассматривало нравственные нормы как часть официальной идеологии, что обеспечивало им серьёзную поддержку. Создавались условия для многостороннего развития личности. Это – доступное общее и специальное образование, дополнительное образование, обеспечивающее физическое, эстетическое и физическое развитие, система массового спорта и культурного отдыха, государственное обеспечение развития высокой культуры и цензурные ограничения на распространение образцов дурного вкуса и сомнительной нравственности. Общество активно вкладывалось в человека, не просто давало ему денег, а работало на результат. С точки зрения человека, денег как раз было маловато. Их постоянно не хватало и, как правило, на потребности, лежащие за пределами курса государства на развитие "правильной" личности.

Вот эта историческая память о внимании к человеку и всплывает в сознании нашего соотечественника, когда он слышит слово «социализм». Эти коннотации, эти семантические связи принадлежат другой эпохе и, конечно, другому (не рыночному) социализму. Поэтому, хотя, в силу нашей причастности нынешнему времени, мы и покупаемся на посулы лёгкой жизни, которыми нас заманивает в свои тенета рыночный социализм, мы всё равно чуем, что тут пахнет обманом. Для нас этот социализм – не настоящий. Нам бы хотелось другого. В сущности, русский человек всегда лелеет какую-нибудь несбыточную мечту, – таково свойство нашего национального характера. И это вселяет надежду, что на этот раз мы не окажемся в первых рядах человечества, марширующего в направлении очередного светлого будущего, грозящего обернуться новым тоталитаризмом, а то и царством Антихриста.



Социализм эпохи потребления

Автор: Андрей Карпов

Любая попытка реализовать социализм на практике обязательно выявит ключевую проблему: социализм имеет меньшую продуктивность, чем рыночная экономика. Там, где система позволит существовать рынку, социалистический уклад неизбежно станет проигрывать. Достаточно того, что в капиталистическом секторе люди будут получать больше, чем они смогут заработать на аналогичных социалистических предприятиях. Наиболее предприимчивые, продуктивные и успешные постепенно мигрируют в частный бизнес, и это ещё более усугубит ситуацию. Вес капиталистического сектора экономики будет постоянно расти, а наиболее значимым проявлением социализма станет государственная опека над теми, кто по каким-то причинам не смог встроиться в бизнес и "остался" в социалистическом секторе.

В сущности, это – некоторая срединная точка, к которой можно подойти с любой стороны. Один путь – через кардинальное переустройство (социальную революцию). Какие бы лозунги в тот момент ни звучали, желание сохранить преобразованное общество заставит поступиться чистотой принципов и допустить частную инициативу. Но ведь можно двигаться и от капитализма, сохраняя рыночную свободу и постепенно наращивая объём социальной ответственности государства.

Одно время у нас было модно говорить о «шведском социализме», который чуть ли не ставился в пример классическому советскому. Под «шведским социализмом» понималось общество, обеспечивающее высокий уровень социальной поддержки, но не отказывающееся от рыночной экономики. Конечно, с точки зрения строгой марксистской теории, начинающей анализ с оценки собственности на средства производства, строй в Швеции был капиталистическим, а специфику его составляла организация распределения, сложившаяся во многом под влиянием исторического социализма. Однако шведская модель стала существенным толчком для расширительного истолкования понятия «социализм», и сегодня можно констатировать, что семантический сдвиг произошёл – изменение семантики состоялось.

Для современного человека социализм определяется, прежде всего, как общество, гарантирующее каждому из своих членов приемлемо высокий уровень потребления. Если попытаться перевести это на язык политических лозунгов, получится что-то вроде "трудящиеся имеют право на безбедную жизнь". Концентрация на распределении, изначально присущая социализму, кажется, достигла своего максимума. Важно, сколько ты получаешь, а не то, что и сколько ты делаешь. Всякий разрыв в потреблении осознаётся как несправедливость, при этом причины такого разрыва в расчёт не принимаются. Общественное сознание словно перескочило в коммунизм: хочется получать по потребностям уже сейчас; ждать и выкладываться, создавая условия для лучшей жизни, человек больше не хочет. Политэкономическая кухня, обеспечивающая достижение справедливости на низовом хозяйственном (производственном) уровне, никому не интересна. Возникает иллюзия, что социальные проблемы можно разрешить одной лишь коррекцией в сфере распределения.

Концепция роста уровня потребления беднейших слоёв населения за счёт создания соответствующего механизма государственного перераспределения благ сегодня и называется социализмом. При этом на такие базовые инструменты капитализма как институт частной собственности на средства производства, товарное производство и рыночные отношения покушаться никто и не думает. Место классического социализма, в силу своих внутренних противоречий потерпевшего историческое фиаско, занял рыночный социализм.

Когда мы говорим о социалистических настроениях как части современного политического мейнстрима или "полевении" западной элиты, речь идёт о продвижении социализма именно в его рыночном изводе. Этот "сдвиг в социализм" отлично соответствует духу времени.

Культурной средой современности является постмодернизм. Для постмодернистского сознания привычно сочетать самые разные элементы, вырывая их из естественного культурного ложа и не заботясь о том, как они согласуются между собою. Экономическая же реальность сегодня описывается как финансовый капитализм (финкап). Для финкапа производство безразлично, он оперирует, прежде всего, финансовыми инструментами. Деньги (D) должны приносить деньги (превращаться в D'), чем быстрее, тем лучше. Между D и D' должно быть как можно меньше итераций. Это означает утрату глубины видения. Взгляд человечества сосредоточен на текущем моменте. В цене умение получить максимум в текущей ситуации (real politics), выжать как можно больше из тех возможностей, что есть здесь и сейчас. Фундаментальные процессы, не дающие быстрого выхода в прагматику, мало кого интересуют. Их стараются игнорировать.

Поэтому никто не будет искать ответ на вопрос, как возможен социализм. Его давно заместили другим вопросом: чем социализм может быть полезен? Дискурс о социализме – это дискурс о социальной справедливости. Если справедливость в дефиците, в обществе нарастает социальное напряжение. Следовательно, внедрив в социальную практику нечто, интерпретируемое как социализм, можно добиться снижения напряжения.

В постиндустриальном обществе существует переизбыток людей. Рынок держат крупные корпорации, конкуренции с которыми мелкий бизнес выдержать не может. В историческом пределе количество рабочих мест стремится к числу мест, которые могут предоставить крупные компании. А оно ограничено. Концентрация капитала снижает издержки на его обращение, в том числе и затраты труда. Для обеспечения воспроизводства капитала (функционирования экономики) требуется гораздо меньше работников, чем уже сейчас есть на рынке рабочей силы.

В то же время сокращение населения капиталу невыгодно. Чем меньше людей, тем меньше рынок. Даже лишь снижение темпов роста населения, которое наблюдается сейчас на Западе, оказывается значимым фактором экономического торможения. Рынок – это не только продавцы (капитал), но и покупатели (конечные потребители). Первая составляющая без второй существовать не может.

Получается, что необходимо сохранить экономически избыточное население и при этом, с одной стороны, не допустить выплесков недовольства людей, оставшихся не у дел, а с другой, как-то обеспечить элементарную платежеспособность масс, без которой капитализму люди попросту не нужны. Эту задачу и призван решить рыночный социализм.

Решение видится достаточно простым. Капиталу нужна прибыль. Это означает, что поток продаж не должен прерываться. Для этого потенциальным покупателям необходимо иметь на руках деньги. Если у людей нет работы, которая бы пополняла их кошелёк, необходимую для обеспечения базовой покупательской активности сумму им можно просто дать – в виде некоторого пакета социальных гарантий. Деньги сейчас и так активно впрыскиваются в экономику, только пока основным каналом является банковское кредитование. У кредитов есть существенный плюс: предполагается, что их надо будет вернуть, поэтому использование кредитных денег, по идее, должно быть обоснованным и ограниченным. Однако на практике о выплате всей суммы полученных кредитов речь не идёт. Одни кредиты подменяются другими, задолженность давно стала нормой. Рост рынка и обеспечение чаемой капиталом прибыли достигаются за счёт постоянного перехода границы целесообразности: заёмщики берут кредиты, не обдумывая, как они будут их возвращать, а банки навязывают кредитование всё более широкому кругу лиц, ухудшая совокупную платежеспособность.

Таким образом, плюсы кредитования давно потеряны среди многих минусов. Одним из которых, например, является вход денег в экономику через банки. Это – довольно узкие воротца, далеко не все деньги их проходят и попадают в реальный сектор. Значительная их часть остаётся внутри банковской системы, питая различные финансовые пузыри. В итоге рост денежный массы создаёт условия для накопления прибыли преимущественно финансовым капиталом, а остальная экономика вынуждена прозябать.

Между тем существует альтернативный канал для вброса в экономику денег. Это – социальные выплаты. Они идут непосредственно потребителям и сразу же увеличивают ёмкость рынка. Конечно, есть вероятность, что население решит не тратить, а копить, и тогда в выигрыше снова окажутся банки. Однако искус потребительства велик. Реклама давно изменила массовое сознание. Современный человек хочет хорошей жизни, и прямо сейчас. Поэтому, скорее всего, он сразу же потратит пришедшие к нему деньги, особенно, если будет знать, что это – регулярные поступления.

Итак, рост социальных выплат будет укреплять рынок и способствовать оживлению экономики. На горизонте, конечно, маячит угроза гиперинфляции. Почувствовав обилие несвязанных денег, цены уверенно потянутся вверх, поскольку нет более простого способа увеличить прибыль, как поднять цену. Однако к настоящему времени накоплен немалый опыт государственного регулирования с применением самых различных инструментов, что позволяет надеяться на обуздание инфляции и удержание её в приемлемых рамках.

Зато в обмен на "движение в социализм" можно получить самое управляемое общество. Выплаты легко увязываются с лояльностью: деньги получает тот, кто признаёт заданные правила игры. У того, кто пойдёт против правил, сразу же упадёт уровень потребления. Это означает, что таковых будет не много.

Таким образом, социализм оказывается хорошим дополнением к рыночной экономике, способным помочь в решении сразу целого ряда проблем. Выгоды, которые он может принести, осознаются всё лучше, а потребность в социалистическом развороте ощущается всё острее. Этим объясняется очевидное "полевение" политического дискурса, которое захватывает даже те политические образования, за которыми тяготения к социализму никогда прежде не замечалось. Структуры, именующие себя социалистическими, а порой и коммунистическими, всё легче находят финансирование – капитал готов проинвестировать закладку нового основания стабильного массового рынка. Набирают популярность такие "социалистические" идеи как гарантированный базовый доход. Формула нового социализма могла бы звучать так: работает тот, кто смог добиться работы, но каждый имеет право на гарантированный минимальный уровень потребления.



Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3783/110/

Трудовая этика российского работника: XIX–ХХ вв.

Автор: Борис Миронов


Вплоть до начала XX в. большинство российских работников, будь то крестьяне или рабочие, придерживались принципов субсистенциальной трудовой этики. Они работали умеренно и любили праздники не потому, что были ленивыми, а потому, что в их системе ценностей труд занимал иное место, чем у людей, воспитанных в протестантской культуре. Их хозяйственные практики хорошо объясняются концепцией «моральная экономика», используемой исследователями для анализа европейского крестьянства в доиндустриальную эпоху. Принципы моральной экономики: производственные отношения основаны на христианской морали; натуральное хозяйство; производство ради удовлетворения необходимых потребительских нужд; получение прибыли— грех; коллективная трудовая деятельность должна иметь нулевую прибыль, ибо, если кто-то имеет прибыль, значит, кто-то имеет убыток; имущественная дифференциация — минимальна.


Субсистенциальная трудовая этика больше соответствовала представлениям российского работника о правильной жизни, чем протестантская этика. Узкое место субсистенциальной трудовой этики состояло, однако, не в том, что ее приверженец не мог интенсивно работать в принципе, а в том, что работать в полную меру своих сил он считал необходимым не каждый день, а лишь в экстраординарных ситуациях, да и в эти минуты трудового энтузиазма он не мог трудиться качественно из-за недостатка квалификации, знаний, рачительности, предприимчивости и элементарной дисциплины. Образованные современники отчетливо это сознавали, как это видно из следующей характеристики российских работников, данной Особым совещанием о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902 г.: «По общему признанию, народный труд в России мало продуктивен и не доброкачественен. Так как качество труда зависит от свойств трудящегося, то и необходимо искать главную причину наших невзгод прежде всего в самих производителях, неумелых, нерачительных, неопытных и мало предприимчивых».



Следует отметить, что субсистенциальное отношение к труду существовало во всех традиционных обществах и в литературе получило не слишком удачное название «этика праздности». На русском языке это звучит особенно плохо, так как может восприниматься как этика, поощряющая лень, бездеятельность и праздность. На самом деле термин имеет в виду наличие большого числа праздников, во время которых запрещались многие виды трудовой деятельности, но поощрялась деятельность, не связанная с производством — общественная, религиозная и т. п. Во всех западноевропейских странах в Средние века и в большинстве из них в доиндустриальную эпоху, т. е. до конца XVIII — начала XIX в., трудовая этика также не отвечала «духу капитализма». В эпоху трехполья от Англии до России и от Швеции до Испании крестьяне имели примерно одинаковое количество земли, работали примерно столько же и в таком же ритме, как русские крестьяне в XIX — начале XX в., а в периоды улучшения конъюнктуры уменьшали время работы, как это наблюдалось в русской деревне; они тоже имели много праздников, лишь немногим меньше, чем русские крестьяне. Западноевропейские горожане следовали такой же субсистенциальной этике, но им для удовлетворения своих материальных потребностей приходилось работать больше — не 150–160 дней, как крестьянам, а 210–220. Таким образом, субсистенциальная трудовая этика была общим европейским явлением в доиндустриальную эпоху, и причина этого состояла не в климате, не в природной среде обитания, а в менталитете, присущем человеку традиционного общества.



Процесс трансформации субсистенциальной в протестантскую трудовую этику в советское время продолжился. Трем поколениям советских людей усиленно прививалось социалистическое отношение к труду, которое во многих аспектах приближалось к буржуазному. Был разработан комплекс специфических мер (ударники, социалистическое соревнование, хозрасчет, самозакрепление, стахановское движение и т. д.) для стимулирования труда. В результате этого к концу советской эпохи трудовая мораль российских граждан продвинулась в сторону буржуазной.



Полный текст работы на сайте:  http://culturolog.ru/content/view/3779/92/

Большой бизнес - криминальная игра по-крупному

Автор: Михель Гофман



Люди больше боятся индивидуальной преступности, чем преступности организованной. Ограбление на улице или в доме, с его внезапностью и конкретностью, запечатлевается в памяти. Ограбление миллионов в течение многих лет банками, страховыми кампаниями, корпорациями, или в результате биржевых махинаций проходит без всякого драматизма, хотя эффект и размеры организованного грабежа несопоставимы с мелким, в денежном выражении, уличным ограблением. Вы можете потерять деньги, какую-то часть своего имущества в результате грабежа, но не потеряете всего того, что вы накопили в течение жизни. Организованный грабеж, проводимый корпорациями, превратит вас в нищего.

В отличие от индивидуальной преступности, преступления корпораций совершаются организацией. Преступления корпораций принято называть “беловоротничковой преступностью”. Термин как бы предполагает, что преступления совершаются отдельными работниками корпораций. Но беловоротничковая преступность отличается от индивидуальной, уличной, огромными суммами, которыми она манипулирует, а это возможно лишь при использовании тех человеческих и технологических ресурсов, которые может предоставить только организация. Индивидуальная инициатива может принести лишь крохи. Поэтому правильный термин тот, который применяется по отношении к мафии – “организованная преступность”. Недаром, в обиходной речи, крупные корпорации называют – мафия нефтяников, мафия врачей, профсоюзная мафия. Грандиозные аферы последних десятилетий сделали всемирно известными имена финансистов Ивана Боевски, Майкла Милкена, Чарльза Киттинга. До их ареста американская пресса преподносила эти имена, как образцы научного менеджмента, их называли финансовыми гениями, титанами Большого Бизнеса, ими восхищались миллионы. Они, действительно, были талантливыми организаторами работы огромного аппарата корпораций, и тысячи рядовых работников участвовали в проведении гигантских афер, что и сделало возможным ограбление публики в грандиозных масштабах. Когда на суде Майкла Милкена спросили, почему он обманул не только миллионы вкладчиков, но и своих ближайших друзей, он ответил: «Если я не буду делать деньги на своих друзьях, на ком же я их буду делать?».

Для истинного бизнесмена не только безымянная публика, но и его родственники и друзья – также средство обогащения. От него нельзя ожидать какой-либо лояльности по отношению к конкретным людям – он верно служит только Делу. Доход Милкена в 1986 году – 296 миллионов. В 1987 году его заработок составил 550 миллионов. В результате афер Милкена сотни тысяч потеряли свои сбережения, многие потеряли работу. Майкл Милкен получил тюремный срок за свои противозаконные манипуляции на бирже, был осужден также и общественным мнением. В период суда над Майклом Милкен стала популярной ироническая песенка: «Я надул, всех надул /И, наверное, вы в гневе. /А я рад, как лиса в чужом хлеве. /Уолл-Стрит – мой дом родной /А вы, наверно, продали свой». Студенты школы бизнеса в университете штата Пенсильвания сочинили по тому же поводу песенку-дразнилку : «Я мухлюю, мухлюю, мухлюю /И гордо кричу, как петух. /Вы потеряли, а я приобрел/Вам не на что жить/А мне наплевать, я буду шутить.

После окончания университета студенты школы бизнеса Пенсильванского университета начнут работать в крупных корпорациях, и, естественно, оставят позади свой юношеский максимализм. Сама логика работы корпораций вынудит их подчиниться общим правилам игры. Во многих университетах в обязательную программу входит “курс этики бизнеса”, но можно ли научить волка питаться овощами.

Как пишет автор нашумевшей книги «Почему мы ведем себя как американцы», «если какой-либо наивный представитель корпоративной номенклатуры будет честным в буквальном смысле слова, он неизбежно окажется за воротами. Рядовые работники корпорации, вовлеченные в махинации своей кампании, участвуя в обмане и манипуляциях своего работодателя, принимают их как неизбежность, протестовать против аморальной тактики кампании означает быть выброшенным за ворота и оказаться в черном списке, все двери других корпораций будут закрыты. Кто хочет быть героем? Даже близкие люди и друзья назовут ваш поступок идиотизмом. И, действительно, не считай себя лучше других, будь как все – ведь это естественная форма ведения бизнеса, не пытайся переделать мир».

Как пишет профессор истории Американского университета в Вашингтоне, Майкл Казин, «сегодня, когда большинство работников корпораций являются держателями акций своих работодателей, и, в той или иной мере, вовлечены в махинации своих кампаний, у всех возникает иммунитет к повсеместному обману. Наша экономика становится все более демократизированной, в ней принимает активное участие большая часть населения. Каждый, владеющий даже минимальным количеством акций, а владельцев акций сегодня более 60 миллионов, чувствует себя участником азартной игры, в которой махинации за карточным столом обязательная часть процесса».

Разумеется, можно создать свой собственный бизнес и попытаться в нем быть в нем честным, но мораль хороша для отношений с близкими людьми, а в бизнесе, по определению, существует только мораль успеха. В последнее десятилетие аферы приобретают все больший масштаб – растет экономика, с ее ростом увеличиваются и возможности для махинаций. Но для их проведения нужно заверить публику в чистоте и добропорядочности корпорации, нужно создать базу доверия, так же, как это делает любой рядовой “conman”, мошенник. У лидеров экономики высокий общественный престиж – они служат обществу, создавая богатства, и отсутствие морали, как и у карманника, разница лишь в высоком профессионализме и количестве карманов, в которые они залезают. За последние 5 лет под суд были отданы 22 крупнейшие корпорации страны, среди них Enron, Xerox, Haliburton, Aol, Time Warner, Kmart, WorldCom. Их руководители за два года (1999-2001), получили зарплату в общей сумме 15 миллиардов долларов, в то время как акции их кампаний потеряли 500 миллиардов своей стоимости. Это сумма, которую потеряли вкладчики, акционеры и потребители.

Кроме экономических преступлений существует и другая сфера бизнеса, в которой корпорации получают огромные доходы – отказ от соблюдения законов об охране труда и здоровья потребителей.

Этот род преступлений не относится к разряду преступлений уголовных, они квалифицируются как нарушение гражданских законов. Если работодатель обязывает работника функционировать в условиях, в которых используются опасные для жизни и здоровья химические вещества, и в случае отказа от работы он будет уволен, а в случае принятия условий умрет, то работодатель не считается убийцей, и не подлежит уголовному преследованию. 25 тысяч человек погибает каждый год на заводах в результате использования дефективного оборудования и нарушения законов по охране труда. Значительно большее число жертв составляют потребители недоброкачественных товаров. Фармацевтическая промышленность – огромная индустрия, приносящая 200 миллиардов в год. На ее счету тысячи человеческих трагедий: 100 тысяч случаев дефектов новорожденных у тех матерей, которые принимали лекарство «Benedictin», уменьшающего тошноту у рожениц. Таблетки для сна, Halston, принесли кампании Upjohn 240 миллионов и более 200 тысяч пациентов, принимавшие Halston, имели проблемы с памятью и испытывали различные формы параноидального поведения, вплоть до стремления к самоубийству.

Но рекорды традиционно ставила автомобильная промышленность. Один из самых известных фактов – история фордовской модели «Pinto». Более 500 покупателей этой модели сгорели в своих машинах – результат конструктивного дефекта бензобака. Менеджеры компании могли снять модель с продаж и изменить конструкцию бензобака. Но «Pinto» продолжал широко рекламироваться как самая удачная модель последнего времени. Внутренний документ компании «Дженерал Моторс» 1989 года: «Дефект в конструкции бензинового бака машин кампании привел к 500 смертельным исходам при столкновении. Компенсация составили 200,000 долларов на семью погибших. Количество машин компании по всей стране 41 миллион. Разделив общую сумму компенсации на количество машин, расходы компании на каждый инцидент можно выразить в $ 2.5. Исправление же дефекта будет стоить компании почти в четыре раза больше - $8.5 на каждую машину».

Как говорил железнодорожный магнат Корнелиус Вандербильт в конце 19-го века после обвинений прессы в том, что его корпорация устраняет конкурентов, устраивая на их линиях железнодорожные катастрофы с большим числом человеческих жертв: «Мы в этом бизнесе вовсе не для того, чтобы служить обществу, мы в нем потому, что он приносит большие деньги». В те добрые, старые времена бизнес был откровенен в определении своих задач, в наше время крупные корпорации вынуждены маскировать свои истинные цели лозунгом служения общественным интересам.

Нарушение закона самая продуктивная практика создания богатства, и бизнес широко пользуется всеми возможностями этого богатейшего ресурса. Негодование публики по этому поводу – лишь дань эмоциям, в своей жизненной практике каждый следует тем же правилам, по которым живет Большой бизнес. У рядового работника тот же кодекс норм, что и у корпорации, на которую он работает. У корпорации нет, и не может быть, ответственности перед всем обществом, ее нет и у работника корпорации. Работник не несет никакой ответственности перед обществом, он, прежде всего, – профессионал, для него существует только ответственность за дело, которое он делает.

В фильме «Мост через реку Квай» капитан Николсон, военный инженер, профессионал высокого класса, заключенный в японском лагере для английских военнопленных, с гордостью выполняет поставленную перед ним японцами задачу построить мост в непроходимых джунглях, и делает то, что кажется невыполнимым. Во имя дела он не щадит ни себя, ни смертельно изможденных английских солдат. Мост построен. Через него японцы перебросят воинские подразделения и технику, и уничтожат форпосты английской армии, до существования моста бывшие для японцев недостижимыми. История капитана Николсона – это история истинного профессионала, но, так как это происходит в экстремальных условиях, впечатление шокирующее. В нормальных же условиях эта позиция не вызывает осуждения.

Героя фильма «Risky Business» (Рискованный бизнес), которого играет Круз, также можно назвать профессионалом, начинающим профессионалом. Он – сын обеспеченных родителей, мечтающих о том, что их сын поступит в школу бизнеса Принстонского университета. Герой Круза в тот момент, когда родители отбыли в отпуск, устраивает в доме бордель для учеников школы, в которой сам учится, и проводит титаническую работу по созданию нового бизнеса – сексуального сервиса, действуя как истинный профессионал. Его антреприза оказывается чрезвычайно успешной благодаря исследованию запросов рынка, особенностей потребителя и деталей бухгалтерии. Представитель Принстонского университета, появляющийся в доме родителей Круза, чтобы провести тестирование кандидата на учебу в престижной школе бизнеса, застает абитуриента в процессе деловой активности, и его эффективность настолько впечатляет вербовщика, что он, без всяких сомнений, вручает начинающему бизнесмену документ о приеме в университет.

В другом фильме Круза, «Firm», герой, выпускник юридической школы, начинает работать в адвокатской конторе, обслуживающей мафию. Фирма помогает мафиозным боссам отмывать грязные деньги. Как говорит один из руководителей фирмы, наставник Круиза, «being a tax lawyer has nothing to do with the law? it′s a game» («юрист не имеет ничего общего с законом. Это –азартная игра»). Любой бизнес – это игра, а в игре существуют лишь правила, мораль относится к другой категории, скажем, к филантропии, которая, впрочем, также является большим бизнесом.

Возможно, фильм отражает современное падение морали, но мораль была на том же уровне и 100 лет назад. Рекламное объявление адвоката в аризонской газете конца 19-го века: «Если вы под судом или судите кого-то, то я – человек, который вам поможет. Если за вами числятся вымогательство, грабеж, намеренный поджог – за моей спиной вам нечего бояться. Я редко проигрываю. Из одиннадцати убийц я сумел оправдать девять. Приходите пораньше, и вы избежите ожидания в очереди». Реклама юриста 19-го века сегодня выглядит курьезом, за полтора века юристы научились цивилизованной форме привлечения клиентов, откровенный цинизм сегодня осуждается, он нерентабелен, и, в то же время, происходит постепенное возвращение к самым циничным формам обмана во всем обществе. Как говорят юристы, находящие лазейки в законодательстве для своих клиентов, «это, конечно, аморально, но вполне законно».

Низшие классы чувствуя себя обманутыми, ведь богатство элиты создается их минимально оплачиваемым трудом, также считают себя в праве нарушать закон, снисходительный к богатым. Низшие классы, нарушая закон, могут сказать «это, конечно, незаконно, но вполне морально». Таким образом, все классы имеют оправдания, нарушая закон, никто не верит в правила честной игры. Правда, корпорации получают благодаря своему творческому подходу к закону сотни миллиардов долларов, а нетворческое, прямое, индивидуальное нарушение закона по стране в целом, приносит, по статистике 2000 года, не более 6 миллиардов. Факты о деловой практике большого бизнеса становятся известны только во времена громких скандалов, и затем исчезают со страниц прессы и экранов телевизоров. Зато об индивидуальных преступлениях средства информации сообщают ежедневно, на первых страницах газет, телевидение посвящает им большую часть информационных передач.


Полный текст статьи на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3776/64/

Криминальная культура бизнеса

Автор: Михель Гофман

Социолог Джеймс Комб видит американскую культуру бизнеса, как «Культуру обмана», таково название его книги. По его мнению, народный капитализм не мог не привести к популяризации приемов и техники бизнеса, ранее характерных только для узкого круга “титанов”, “финансистов” и “гениев”: «взаимная манипуляция и обман стали этической и процедурной нормой нашей культуры». Социология, как и литература, использует обобщения, часто преувеличивает, чтобы более эффектно доказать свои тезисы. Но вот пример из практики делового мира. Джимми Салливан, член директората Нью-Йоркского департамента школьного образования, укравший из городской казны миллионы, в свое оправдание на суде привел следующий довод: «Каждый у кого-то крадет, и это не нарушение правила – это правило. Это 95%. Кто-то крадет немного, кто-то больше. Впрочем, мы всегда были нацией, где гангстеры и мошенники превозносились до небес. Это – часть Американской мечты».

Традиция обмана, манипуляций и жульничества, творческого подхода к решению проблем была характерной особенностью американской жизни с первых лет существования британских колоний. Первым известным мошенником в истории Америки был капитан Самуэль Аргалл, назначенный вице-губернатором Виржинской колонии в 1616 году. Через два года он захватил все, что принадлежало общине, и сбежал, оставив от всего общинного богатства шесть коз. Все, что можно было вывезти, он погрузил на свой корабль и в Англии продал с большой выгодой. Оплатив услуги адвокатов частью своей добычи, он смог не только уйти от суда, но, раздав взятки нужным людям, получил звание пэра за свои заслуги в освоении новых территорий в Америке и был назначен представителем британской короны в Совет Американских Колоний.

Джон Ханкок, организатор Бостонского чаепития, с которого началась Американская революция, накопил огромные богатства, занимаясь поставкой в колонии контрабандных товаров. Создатели американской конституции, Роберт Моррис и Джеймс Вильсон, входившие в состав Конституционного суда, состоящего из девяти человек, участвовали в гигантской афере по продаже несуществующих земельных участков. Представители власти всегда были активными участниками делового процесса. В 1789 году финансист Генри Бикман заплатил муниципалитету Нью-Йорка 25 фунтов стерлингов за 23 мили территории, составляющих весь западный берег острова Манхэттен. Тогда этот участок общественной земли, появившись в открытой продаже, мог бы стоить 5.000 фунтов стерлингов. Каков был размер взятки, данной муниципальным чиновникам, осталось неизвестным. Одна из улиц Уолл-Стрита носит сегодня имя финансиста Бикмана, Beekman Street.

Финансовый гений и патриот Америки Корнелиус Вандербильт во время Гражданской войны продал Северу несколько десятков судов, списанных на слом. Он купил их перед началом войны, предчувствуя возможный спрос в случае начала военного конфликта. В связи с тем, что правительство остро нуждалось в увеличении своего морского флота, а на постройку новых кораблей не было времени, Вандербильт продал старые посудины по цене новых, и, при проверке их ходовых качеств, они затонули. Естественно, что он не мог бы заключить эту сделку без помощи друзей в закупочной комиссии Конгресса.

Таммани Холл – название группы политиков и бизнесменов, покупавшей и продававшей назначения на общественные должности, проводившей законы, выгодные лишь большому бизнесу, в Нью-Йорке начала 20-го века. Таммани Холл в американской истории стал символом предела политической коррупции. Глава Таммани Холл, Босс Планкетт, произнес историческую фразу: «когда я вижу открывшиеся возможности, я ими пользуюсь» (I’ve seen my opportunities, and I took them!). Мистер Планкет, уйдя с поста, тем не менее, остался в памяти народной как мастер своего дела, мастер политической и экономической игры.

Скандинавский драматург Кнут Гамсун, побывавший в США приблизительно в то же время: «Общество смотрит на крупные аферы с симпатией и часто с восхищением. Способность обмана в крупных масштабах в глазах публики выглядит как выражение изобретательности, характерной черты янки, а пресса с умилением описывает технические детали аферы и восторгается точностью, ювелирностью работы мошенников».

Чарльз Диккенс, после своего путешествия по Соединенным Штатам, писал в своих «Американских записках» в 1842 году: «У них в почете умение ловко обделывать дела ... и оно позволяет любым плутам, которых стоило бы вздернуть на виселицу, держать голову высоко, наравне с порядочными людьми. Мне не раз приходилось вести такой разговор: – Ну разве не постыдно, что имярек наживает свое состояние самым бесчестным путем, а его сограждане терпят и поощряют его, несмотря на все совершенные им преступления. Ведь он позорит общество! – Да, сэр. – Он признанный лжец! – Да, сэр. – Совершенно бесчестный, низкий, распутный тип! – Да, сэр. – Ради всего святого, за что же вы тогда его уважаете ? – Видите ли сэр, он ловкач, shrewd, smart guy». Shrewd, smart guy сегодняшнего дня также пользуется всеобщим уважением и, как и во времена Диккенса, доминирует в общественной жизни.

1975 год. Предвыборная кампания в Майами. Кандидат в президенты Джимми Картер выступает на банкете перед представителями большого бизнеса. Входной билет – $1,000. Картер разъясняет основной лозунг своей предвыборной программы – честное правительство. Рядом с ним на подиуме сидят – мэр Майами, только что отсидевший срок за уклонение от налогов, два сенатора от штата Флорида, в этот момент находящиеся под судом за проталкивание закона о льготах в сферах, представляющих их персональные деловые интересы, руководитель одного из министерств, находящийся под судом за получение взятки, и 3 представителя других министерств, обвиненных в хищении государственных средств.

Бесчисленные скандалы, связанные с обманом и мошенничеством, на страницах американской прессы часто выглядят как нарушение общепринятых правил, как отклонение от нормы. Но манипуляции и аферы являются органической, неотъемлемой частью деловой игры. Когда в 1938 году обман и манипуляция ценами в доставке авиационной почты достигли таких размеров, что правительство было вынуждено закрыть все авиакампании, вовлеченные в аферу, председатель Торговой Палаты США Вилли Роджерс выступил со следующим заявлением: «Если мы будем закрывать какие-либо индустрии в связи с мошенничеством и аферами, то мы должны будем остановить всю экономику страны».

Но скандалы в сфере политики и большого бизнеса характерны не только для Америки, с неизменным постоянством они происходят и в европейских странах. Разница в размахе, масштабе. Масштабы – это специфика Нового Света, она видна в самой природе Соединенных Штатов, в ее архитектуре и также в размахе преступности. В 1949 году состоялось совещание представителей оккупационных войск в Германии. На повестке дня стоял один вопрос – грабеж складов в армиях союзников. Основными участниками ограблений были американские солдаты и офицеры всех рангов, тем не менее, американские представители были оскорблены тем фактом, что вина возлагается только на военнослужащих США, напомнив о том, что крадут не только американцы, но и французы и англичане. Представитель Франции привел следующий довод, казавшийся неопровержимым: «Что украдет французский солдат? Блок или два сигарет (сигареты в послевоенной Европе использовались как форма валюты). Что украдет американский солдат? Он угонит целый поезд, вовлечет в свой бизнес не только солдат, но и офицеров, подкупит поездную бригаду, зафрахтует десятки грузовиков, создаст сеть распространения». «Это уже не воровство, а большой, хорошо организованный бизнес», – ответил ему представитель американских оккупационных войск.

Послевоенная Америка превратилась в экономического лидера западного мира и лидера во всех видах преступности всех классов американского общества. Вместе с ростом экономики росла и преступность. С начала 50-х годов национальный продукт на душу населения увеличился в три раза. За эти же 50 лет преступность в экономике увеличилась в 5 раз.



Полный текст статьи на сайте:

Зачистка паспорта

Виктор Присталенко - Свадьба, 1977

Российское правительство приняло постановление, значительно упрощающие процедуры получения и оформления паспорта (датировано 15-м июля 2021 г.). Один из пунктов данного постановления это перевод ряда отметок из статуса обязательных в статус «по желанию».

Либерализация, в частности, коснулась таких позиций, как штамп о заключении брака и сведения о детях до 14 лет. Собственно, эти данные уже давно носили характер справочной информации, поскольку для подтверждения родства в государственных органах требовались другие документы – свидетельство о браке или свидетельство о рождении. Так что мотив новшества, вроде бы, понятен. Если бюрократией эти записи не нужны, то с её точки зрения они излишни.

Между тем, речь не только о том, что граждане лишаются простого способа подтверждения отношений, который был всё же востребован. Например, достаточно было показать паспорт, чтобы тебя пропустили к супругу, лежащему в реанимации. На самом деле изменения коснулись чего-то более глубокого. Несильно, самую малость, но всё же изменилась культура.

«Чистый» паспорт в какой-то степени означал чистоту намерений. Если у парня нет отметки о браке, значит, обещай он жениться, у его обещания есть определённые основания. А ухаживания мужчины с уже имеющимся штампом в паспорте выглядело сомнительным.

Весь этот узелок смыслов оказался отрезанным. Что, в частности, показывает, что в современном обществе больше нет былого пиетета перед браком. Мы ещё не достигли предела либерализации отношений, но движемся в этом направлении. И постановление правительства как бы подталкивает движение. Человек может не вписывать себе в паспорт ни жену (или мужа), ни детей. С точки зрения системы ни дети, ни супружеские отношения ничего не добавляют к личности человека. Это – философия атомарного мира, где каждый – сам по себе. А атомарный мир можно считать последней стадией разложения общества.


На сайте:http://culturolog.ru/content/view/4178/20/


Проблемы исторического социализма: деньги как проклятие

Автор: Андрей Карпов

Социализм обычно описывается формулой «от каждого по способностям, каждому по труду». Первую часть формулы можно назвать "производственной", она описывает степень участия членов общества в создании продукта. Вторая часть регламентирует распределение. Очевидно, что "производственная" и "распределительная" части формулы методологически неравнозначны. Как определить меру способностей? Человек и сам часто не знает, каковы его способности, тем более затруднительно определить их со стороны, объективно. С трудом тоже всё непросто. Посчитать вклад каждого члена трудового коллектива в сложный продукт – задача не из лёгких, но тут хотя бы возможны какие-то объективные системы учёта: можно, например, посчитать затраченное время или замерить выработку. Получается, что распределительную часть формулы социализма всё же можно наполнить какой-то конкретикой, тогда как первая, производственная часть вынуждена оставаться пустой декларацией. В результате социалистические взгляды формировались с явным перекосом в сторону распределения. В этом отношении социализм оказался ничуть не лучше капитализма, хотя вектор интереса поменялся на прямо противоположный: капитализм стремится к аккумуляции дохода в виде капитала (распределение от многих к немногим), а социализм, по идее, должен предполагать заботу обо всех членах общества (распределение в пользу многих).


Но вот проблема: мало определить, кто сколько вложил труда в общее дело, надо ещё как-то организовать распределение. После Октябрьской революции некоторые коллективы, состоящие из рабочих, воспринявших социалистические лозунги слишком буквально (а это не только «каждому – по труду», но и «заводы – рабочим»), попытались перейти к прямому распределению прямо на предприятии. Выработка резко упала. И это понятно. Если ты работаешь на себя, а не на капитал, то тебе не нужен рост производства, не нужно производить так много, как производило капиталистическое предприятие: личное потребление всегда оказывается более скромным в сравнении с незнающими предела аппетитами капитала.


Однако система, при которой каждый работает лишь на себя (это означает, что эксплуатация полностью отсутствует), по-своему несправедлива: ведь есть те, кто не может собственным трудом обеспечить свои даже самые необходимые потребности. К тому же такая система маложизнеспособна. Выживаемость общества во многом зависит от того, насколько масштабные проекты оно способно осуществлять. В современных условиях общество, мощь которого измеряется лишь теми ресурсами, которые могут выделить составляющие его люди, обречено на поражение в конкурентной борьбе. Оно будет ассимилировано или попадёт в зависимость от тех сообществ, в которых существуют надличностных механизмы аккумуляции ресурсов.


Это прекрасно понимали идеологи социализма. Маркс, вычитав в программе германской рабочей партии некорректные с точки зрения политэкономии формулировки, гневно писал (этот текст известен как "Критика Готской программы"), что полученный доход ("совокупный общественный продукт") не может быть весь направлен на потребление. Из него следует вычесть возмещение использованных средств производства (отчисления в амортизационный фонд), добавочную часть на расширение производства и отчисления в страховой фонд (на покрытие незапланированных расходов). Но и оставшийся после этого доход нельзя просто поделить между работниками. Снова следуют вычеты – на общие издержки управления (государственные нужды), на покрытие потребностей нетрудоспособных, а также на покрытие таких потребностей, которые должны удовлетворяться совместно (а не в индивидуальном порядке).


Всё это означает, что вопросы распределения не могут решаться на месте получения дохода (каждый раз по-своему), необходима единая система, правила которой распространялись бы на всё общество. Маркс несколько брезгливо замечает, что «было вообще ошибкой видеть существо дела в так называемом распределении и делать на нем главное ударение». С переходом к социалистической системе хозяйствования для работника формально мало что меняется. Он также отдаёт свой труд и получает за это заработную плату, так или иначе соотнесённую с мерой его труда. Механики распределения он не видит и в ней непосредственно не участвует. Сущностное изменение заключается в другом – в изменении собственности на средства производства.


Маркс пишет: «Всякое распределение предметов потребления есть всегда лишь следствие распределения самих условий производства». И далее: « Если же вещественные условия производства будут составлять коллективную собственность самих рабочих, то в результате получится также и распределение предметов потребления, отличное от современного» (то есть капиталистического).


Коллективную собственность тут не надо понимать как собственность коллектива. Один коллектив может быть успешнее и богаче другого, поэтому привязка собственности к коллективу также может порождать неравенство и несправедливость, от которых Маркс и его последователи хотели бы избавиться. Ленин, претендуя на возвращение истинного марксизма, свободного от, как это он формулирует, оппортунистических искажений, в работе "Государство и революция"[5] пишет с опорой на "Критику Готской программы": (при социализме) «средства производства принадлежат всему обществу. Каждый член общества, выполняя известную долю общественно-необходимой работы, получает удостоверение от общества, что он такое-то количество работы отработал. По этому удостоверению он получает из общественных складов предметов потребления соответственное количество продуктов. За вычетом того количества труда, которое идет на общественный фонд, каждый рабочий, следовательно, получает от общества столько же, сколько он ему дал».


Итак, обобществление средств производства приводит к изменению характера распределения. Внешне работник всё также отдаёт свой труд и получает зарплату (свою долю в продукте, предназначенном для потребления), но теперь выгодополучателем является не капиталист, не конкретное лицо, группа лиц или класс собственников, а всё общество. И потому любой работающий член общества получает обратно правильное, надлежащее ему количество благ.


И у Маркса, и у следующего ему Ленина блага, подлежащие выдаче работнику, соотносятся с удостоверением о мере затраченного труда. О деньгах речь не идёт. Предполагается, что работник по удостоверению сможет получать блага из общественных фондов в натуральном виде. Деньги же неблагонадёжны и, более того, социально опасны. Они могут переходить от человека к человеку напрямую, без участия государства, а значит, создают угрозу злоупотреблений – от воспроизводства отношений эксплуатации человека человеком до получения незаконных ("левых") доходов и даже создания подпольных предприятий.


"Удостоверения" пытались ввести на практике; в советской истории они известны нам под именем трудодней. Однако сразу же выяснилось, что общественные фонды не могут конкурировать с товарным рынком. Номенклатура позиций, доступных "по удостоверению", оказалась небогатой, при этом количество продукта, подлежащее выдаче в одни руки, жёстко ограничивалось. Жизнь "по удостоверениям" получалась запрограммировано скудной. Деньги оставляли больше места для манёвра, позволяя приобрести любой товар, выставленный на продажу. При необходимости их можно накопить или занять у других, увеличивая масштаб возможной покупки. С точки зрения работника денежные выплаты явно предпочтительнее выдачи продуктов "по удостоверениям". Трудодни удалось внедрить только в колхозах, поскольку на селе сохранялись элементы натурального хозяйства и более низкий уровень товарного потребления. Но и то потом пришлось от них отказаться.





Социализм не смог расстаться с деньгами. Более того, деньги не были вытеснены на периферию, в сферы, где сохранялись рудименты прежних, досоциалистических отношений. Наоборот, они были полностью реабилитированы и утвердились в самом сердце социалистической экономики. Социалистические предприятия не просто производили и отгружали продукцию, они занимались реализацией, то есть продавали её, получая за это деньги, от граждан – наличными, от других предприятий – в безналичной форме. В деньгах выражались синтетические показатели экономической деятельности – валовая выручка, прибыль. Деньги закладывались в планы, использовались для оценки эффективности хозяйствования. На самых различных уровнях управления верстались бюджеты, конечно же в деньгах. Вся машина социалистической экономики воспринималась теми, кто ею управлял, сквозь призму денег.


Можно зафиксировать первое фундаментальное противоречие: несмотря на то, что коммунистическая идеология декларировала движение к обществу справедливости и равного удовлетворения потребностей его членов, соответствующего экономического инструментария выработано не было. В качестве базовых инструментов использовались деньги и основанные на них стоимостные показатели, заимствованные из капиталистической экономики. Эффективные приёмы управления посредством денег выработаны именно капитализмом. И они несут с собой неизбежный набор не очень приятных следствий, среди которых:


* приоритет итоговой суммы над факторами её образования. Важно, сколько получено денег, и не очень важно, как. Неважно, что мы утрачиваем или о чём забываем, если стоимостная оценка нас устраивает;

* выражение успеха в стоимостных показателях. То, что нельзя выразить в деньгах, отступает на второй план;

* повышенное внимание к горизонтальной конкуренции. Сравниваются не возможность с достигнутым и не прошлое состояние с нынешним, а твои стоимостные показатели с такими же показателями других участников экономической деятельности;

* тяга к аккумуляции средств. Деньги идут к деньгам. Тому, кто имеет значительные фонды, проще организовать денежные потоки с большей эффективностью.


Мир, где смотрят в первую очередь на деньги, рано или поздно начинает воспроизводить неравенство, несправедливость, подменять подлинные потребности иллюзорными, но зато выражаемыми в деньгах. В таком мире девальвация истинных ценностей и связанная с ней деградация человека неизбежны. История советского общества это хорошо иллюстрирует.


Однако инструментальное наследие капитализма – ещё не самое страшное проклятие, доставшееся социализму от прежнего строя. Гораздо хуже родовой порок, сказавшийся на формировании целей общества. Социализмом была воспринята и усвоена ценность накопления благ.


Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3770/110

ДНК-контроль на службе городского хозяйства. И не только...

Карин Юрик - Прогулка, 2011

В нашу эпоху тотальный контроль, мало-помалу загоняющий человека в стеклянный аквариум, вводится всегда под благовидным предлогом. Это во времена классического тоталитаризма всё было просто: были враги народа, с ними надо было бороться, для этого и контролировали, что могли. Сейчас же всё делается для пользы граждан и роста социального благосостояния. Конкретные же поводы взять на учёт то, что ранее ещё не учитывалось, найти всегда можно. Они буквально валяются под ногами.

Вот, например, в Израиле (а конкретно – в Тель-Авиве) хозяева собак должны будут поставить своих питомцев на генетический учёт. И до того на то, чтобы держать собаку, нужна была лицензия. Теперь же городской совет Тель-Авива постановил, что лицензия будет выдаваться или обновляться только при наличии генетических данных.

Зачем это нужно? А для того, чтобы бороться с собачьими экскрементами. Не убирают израильтяне фекалии за своими питомцами. Теперь же попадётся на улице свежая кучка – из неё возьмут образец биоматериала, сравнят результат с базой, и хозяин собаки получит сразу и штраф, и счёт за анализ.

На самом деле, собачьи экскременты – проблема любого большого города. И предложенная система, скорее всего, будет работать. Проблема решится. Однако в результате контроль за тем, кто какое животное держит, будет практически полным. Более того, при желании всегда можно будет установить, где находится конкретное животное. Животное же, чьи данные будут отсутствовать в базе, официально окажется ничейным. Тут открываются новые возможности для манипулирования людьми и программирования их «правильного» поведения.

Можно ожидать, что опыт Тель-Авива будет перениматься другими «передовыми» общинами. Ещё один аспект неототалитарного будущего дополнил общую картину.

Экскрементов на улицах не будет, да. Но за люди заплатят очередной толикой своей свободы. От современного человека больше не ждут гражданской зрелости и сознательности, его просто загоняют в нужную модель поведения, а он и рад. День, когда призрак свободы развеется полностью, совсем недалёк.




На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4170/20/