Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

О христианском звучании дара Пушкина

Автор Алла Новикова-Строганова

Поэтический гений Александра Сергеевича Пушкина (1799–1837) был явлен миру как истинное чудо. «Наш поэт представляет собою нечто почти даже чудесное, неслыханное и невиданное до него нигде и ни у кого», «ни в каком поэте целого мира такого явления не повторилось», – справедливо утверждал христианский писатель-пророк Ф.М. Достоевский.

Сам Пушкин воспринимал ниспосланный ему талант не только как дар, но и как задание свыше – нести человечеству проповедь Божественной истины:

И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Стихи словно объяты Божественным пламенем горения духовного. Сердце поэта-пророка – это «угль, пылающий огнём», в согласии с апостольским призывом: «Духом пламенейте; Господу служите» (Рим. 12:11). Неслучайно «Пророк» явился духовным ядром пушкинского творчества как служения пророческого, вместившего «в себе идею всечеловеческого единения, братской любви».

«Велик и свят был жребий твой!..» – восклицал о Пушкине Ф.И. Тютчев. Он же выразил задушевную мысль, излившуюся из самого сердца России:

Тебя ж, как первую любовь,

России сердце не забудет!..

Последующие поколения русских писателей и читателей, «благоговея богомольно перед святыней красоты» (если говорить пушкинскими же стихами), в надежде вдохновения и творческого озарения припадали к родникам литературного наследия поэта. Неразделимый с Родиной проникновенный лирик С.А. Есенин писал, что Пушкин «русской стал судьбой». Поразительный есенинский образ соединил величайшего поэта России с главным христианским Таинством:

А я стою, как пред Причастьем,

И говорю в ответ тебе:

Я умер бы сейчас от счастья,

Сподобленный такой судьбе.

В торжественном венке, сплетённом «дивному гению», сверкает множество драгоценных жемчужин – художественно-поэтических образов, восторженных слов признательности, изумления, восхищения, благодарности. И в то же время – скорби о ранней трагической гибели великого Поэта России, разделившего участь других убиенных русских поэтов-пророков.

Об их общей судьбе, предчувствуя собственную скорую гибель, писал современный поэт Николай Мельников, убитый при невыясненных обстоятельствах вблизи Оптиной Пустыни:

На мне стоит клеймо поэта,

А у поэта на Руси –

Так довелось – недолги лета.

Мне тридцать. Господи, спаси!

Во все времена властям предержащим было ненавистно талантливое честное слово русских писателей и поэтов. «Свободы, гения и славы палачи» избавляются от неугодных самыми изощренными способами.

При этом в каждой любящей Пушкина душе утешительным упованием отзываются строки его заповеди о жизни вечной:

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире

Мой прах переживёт и тленья убежит

Как послушание Богу сформулировал поэт программу своего творчества: «Веленью Божию, о муза, будь послушна…» Покорный «веленью Божию», создавал Пушкин нетленные типы и образы своих чудесных сказок, поэм, повестей, «маленьких трагедий», драмы «Борис Годунов», романа в стихах «Евгений Онегин», всей своей многогранной, сверкающей алмазной россыпью лирики: пейзажной, любовной, элегической, анакреонтической, патриотической, вольнолюбивой, философской, религиозно-мистической, молитвенной… И «тут целое основание, тут нечто незыблемое и неразрушимое. Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею», «свидетельство того мощного духа народной жизни, который может выделять из себя образы такой неоспоримой правды».

Ниспосланная величайшему русскому поэту «та особая характернейшая и не встречаемая кроме него нигде и ни у кого черта художественного гения – способность всемирной отзывчивости», способность «любить человечество и носить в себе всеединящую душу» сотворила это дивное чудо пушкинского творчества. Во всякой человеческой душе, прикоснувшейся к нему, находит оно свой благодатный отклик. Вот почему каждый с полным основанием может сказать: «Мой Пушкин». Вчитываясь в него, важно сердцем найти самое для себя сокровенное – то, что выбирает душа.

Мой Пушкин – это прежде всего великий «духовный труженик», томимый «духовной жаждою», стремящийся «сердцем возлетать во области заочны»:

Дабы скорей узреть – оставя те места,

Спасенья верный путь и тесные врата

Это пламенеющий духом, рождённый «для вдохновенья, для звуков сладких и молитв» поэт-молитвенник:

Молитеся – да взыдет к Небесам

Усердная молитва православных

«Пробудясь, Господню волю Сердцем он уразумел», и это дало возможность создать настоящие духовные сокровища русской литературы.

Таковы «Отцы пустынники и жены непорочны…» – не просто поэтическое переложение великопостной молитвы преподобного Ефрема Сирина, но подлинное молитвотворчество. Всем сердцем обращаясь ко Господу, с покаянным смирением испрашивает Пушкин благодатных душеспасительных даров:

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи

Как учил преподобный Максим Исповедник, «у человека два крыла, чтобы возлетать к Богу: свобода и благодать». Пушкин прославлял истинную свободу в Боге как одну из главных ценностей бытия. Он мечтал о ней, «как узник из тюрьмы замысливший побег». Невольником Пушкин ощущал себя не только в ссылках, куда власти изгоняли его за «свободный, смелый дар». Чувство подневольного, рабского положения, отведенного гениальному художнику в «стране рабов, стране господ», всегда угнетало поэта:

Давно завидная мечтается мне доля –

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег

Свободе посвящён маленький шедевр пушкинской лирики «Птичка» – крохотное и трепетное, словно певчая птичка, стихотворение, созданное на «чужбине», во время южной ссылки:

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины:

На волю птичку выпускаю

При светлом празднике весны.



Я стал доступен утешенью;

За что на Бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать!

Это поистине универсальное творение, которое воспринимается разумом и чувством и в самом малом возрасте, и в юности, и в зрелости, и в глубокой старости. Стихи написаны в связи с умиляющим сердце русским народным обычаем на Благовещение и Пасху выпускать из клеток перезимовавших в домах певчих птиц: «Знаете ли вы трогательный обычай русского мужика в Светлое Воскресение выпускать на волю птичку? вот вам стихи на это», – писал Н.И. Гнедичу Пушкин. Благую весть, пасхальную радость воплощает отпущенная в небеса поющая вольная птица. Слышатся в стихах Пушкина и великая вера, и надежда, и любовь. Но любовь, по слову апостола, «из них больше» (1Кор.13:13). Согласно толкованию преподобного Максима Исповедника, «Вера и надежда имеют предел: любовь же, соединяясь с пребесконечным и всегда возрастая, пребывает в бесконечные веки».


Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3681/97/

#литература #пушкин #пушкинистика #литературоведение #поэзия #слово #вера #православие

Борис Непомнящий: Пушкин и Достоевский

До 26 марта 2021 г. в Государственном музее А. С. Пушкина проходит выставка «Пушкин и Достоевский». Иллюстрации Бориса Непомнящего к роману «Братья Карамазовы». Выставка приурочена к 200-летию со дня рождения Ф.М. Достоевского.

Открытие памятника А.П. Пушкину

Борис Львович Непомнящий – выдающийся мастер офорта. К этой технике он впервые обратился в 1970-е годы. Его экслибрисы, трактовки образов и событий повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего» и романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы», станковые серии «1905 год» и «Рождение комсомола» были высоко оценены художниками, критикой и зрителями тех лет. Интересны они и сегодня. В 1980–1990-е годы он работал и как мастер станковой гравюры, и как иллюстратор. Виртуозное владение рисунком и композицией, понимание значения детали, стремление не к внешним эффектам, а к постижению сути того, что изображается, стали залогом появления произведений значительных по смыслу и выразительных по форме.

Выставка Бориса Непомнящего в Государственном музее А. С. Пушкина посвящена мотивам романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» в творчестве художника разных лет.

Впервые он обратился к этой книге в 1978 году. Четыре графических листа, выполненных в технике цветного офорта, раскрывают несколько важнейших тем. Среди них размышления Ивана Карамазова о Боге и мире, о «слезе ребенка», о том, что не может быть построен гармоничный мир, если в его основе лежит страдание невинного. Художник создает сложное пространство, объединяя события, протяженные во времени. Разделяет «этот» и «другой» мир, удивительно точно работая цветом. Образы офортов отстранены от зрителя, они где-то там, далеко. Они очищены от бытовых черт, но вместе с тем вполне узнаваемы и не противоречат тексту.

В 1983 году Борис Непомнящий вновь погружается в мир «Карамазовых». Портреты Федора Павловича, Ивана и Алёши возникают из легких линий-паутинок, передавая суть образов, их нерв. Художник достигает большой психологической точности, его трактовка глубока и очень индивидуальна. Она предполагает определенную свободу толкования и восприятия зрителем.

Самый большой цикл иллюстраций был создан в 2014–2015 годах, при художественном оформлении Музея романа «Братья Карамазовы» в Старой Руссе. В 29 рисунках большого формата, воплотивших галерею образов самого сложного, философски нагруженного и многослойного произведения Ф. М. Достоевского, перед зрителем предстают все его главные персонажи. Они притягивают взгляд, заставляют вспоминать эпизоды и диалоги, становятся собеседниками и проводниками в тайны и глубины последней книги писателя. Мы видим ее героев будто через толщу времени, откуда художник словно «вытягивает» их одного за другим. Может быть, именно поэтому все персонажи кажутся старше, чем в романе: они далеко, но их страсти и тревоги понятны и близки нам.

Большое значение для понимания замысла художника имеют листы, посвященные поэме Ивана Карамазова «Великий инквизитор». Образы Христа и противостоящего ему Великого инквизитора привлекают трагизмом, интеллектуальной и духовной силой.

Графические серии Бориса Непомнящего помогают современному человеку открыть для себя Ф. М. Достоевского, великого писателя-философа, произведения которого вот уже более столетия дают пищу для ума и сердца людям, думающим о Мире, Боге и Человеке.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4068/31/

_nep1.jpg_nep2.jpg_nep4.jpg_nep5.jpg

Торговые обычаи в пословицах и поговорках русского народа

Авторы: Н.А. Богородицкая, А.Ю. Выборнов

Сильные по слогу, меткие по мысли, краткие по формуле, пословицы русского народа обнаруживают необыкновенную полноту народного ума. В них рельефно запечатлелся результат многолетних наблюдений. Они ярко отражают в себе народное правосознание.

Бори Кустодиев Гостиный двор (В торговых рядах)

Как же представляется народному правосознанию торговля и торговый оборот?

Основным источником для нас послужили сборники пословиц В.И. Даля (Пословицы русского народа: Сборник в 2-х томах. – М., 1984), А.М. Жигулева (Русские народные пословицы и поговорки. – Устинов, 1986) и В.П. Жукова (Словарь русских народных пословиц и поговорок. – М., 1991).

Для обозначения торгового оборота пословицы более всего употребляют термин «торг», изредка слово «торговля», иногда «торжок», часто прибегают к метафоре «базар», «рынок».

Пословицы отличают оседлую торговлю от бродячей, оптовую от мелочной, единоличную (одиночную) от коллективной (товарищеской), сухопутную от морской, собственную от торговли за чужой счет и чужое имя (т.е. отличают хозяина от приказчика).

Интересно отметить, что пословицы нормальной, обычной торговлей считают оседлую или проводимую на определенном месте. Базары, рынки, торжки приурочены заранее указанным пунктам. Здесь потребители найдут в установленное время (в России сроки всех торгов, как правило, закреплялись законодательным порядком) достаточное число продавцов профессиональных и случайных. Сюда привозилось большое количество товаров, способных удовлетворить насущные потребности покупателей. «Золотом товара не выкупишь». Так много бывает его на торгу! Сюда же стекалась и масса покупателей, нуждающихся в том или ином товаре. «Захотят булавок, будут у наших лавок», – говорили купцы. Наличность большого числа покупателей являлось условием выгодности торгового дела. «Народ как волна, так и шапка полна» (у торговца, хранящего свою кассу в шапке). «От навалу люди разживаются», «С навалу люди разживаются», «На бойком месте торговать сподручно», «Насиженное место полпочина», «Купцы на пороге в лавке не стоят», – поучает народная мудрость, так как существует примета, что этим можно покупателей отогнать. Наличность «лавки» уже сама по себе говорит за оседлую торговлю.

Разносную торговлю высмеивают, над офенями подтрунивают: «На прилавке булавки, на полке иголки; сера горюча, покромка линюча», «Ковровцы, офени, коробейники, проходимцы, картавые» (благодаря языку офеней).

К мелочной торговле пословицы относятся также с издевкой: «Оптовый купец: от крючка петелки не рознит», Оптовый купец: в нитках пасмы не разбивает».

Отрицательно относятся пословицы и к торговле на товарищеских началах: «В складчине торг не барыши; На свой пай сам промышляй». Объясняется это тем, что между товарищами может быть разногласие, которое может пагубно отразиться на торговом деле: «Два кота в одном мешке не улежатся», «Два медведя в одной берлоге не улягутся», «Праздники ватажнички, а будни одиночки». Пословицы верно подметили, что торговля не любит многовластья: «У семи нянек дитя без глазу», – говорит народная мудрость. Единоличное управление торговым делом, как показывает практика, дает более благоприятные результаты.

Отмечая невыгодную сторону ведения торговли многими лицами за общий счет, при совместном управлении, пословицы не упустили из внимания целесообразности соединения капиталов: «Дело не в личности, а в наличности».

Хотя торговля и должна вестись единолично, но это не значит, чтобы купец непременно торговал в одиночку. Даже при небольшой торговле купцу был необходим вспомогательный персонал и в первую очередь приказчики. При их выборе купец встречался с большими трудностями, так как не всякого можно было взять в приказчики: «Рассказчики не годятся в приказчики», «Рассказчик не приказчик», «Хороший рассказчик – плохой приказчик». От приказчика требовалось не столько краснобайство, сколько ловкость, умение товар лицом показать, выгодно продать, искусство не упустить покупателя и честность. А между тем среди приказчиков попадались люди нечистые на руку: «Приказчик грош в ящик, а пятак за сапог», «Хорош приказчик: грош в ящик, да пятак за сапог», «Добрый приказчик: копейку в ящик, да грош за сапог», «Копейку в выручку, грош за щеку», «Хорош приказчик: рубль за сапог, а грош в ящик», «Один приказчик – один вор, два приказчика – два вора». Другой недостаток, встречающийся у приказчиков, это невнимательное отношение их к отмериванию товара. А между тем «Перемер одному наклад, а недомер двоим». В первом случае от излишнего отпуска товара терпит убыток лишь хозяин, во втором случае, при недовесе, обвесе и обмере, убыток причинялся покупателю и хозяину, так как добрая слава, репутация последнего от него страдала, покупатели переставали доверять магазину и посещать его. При таких условиях хозяину приходилось зорко следить за своим служебным персоналом и лично присутствовать в лавке: «Без хозяина и товар сирота», «Без хозяина и товар плачет», «Заочно торговать по товару горевать», «Заглазного купца кнутом бей».

Честный, расторопный, умеющий угодить покупателям и соблюсти интерес хозяина приказчик ценился высоко: ему не жалко и большое жалование платить. С другой стороны, несомненно, что у приказчика, получающего значительный оклад жалования, будет меньше искушения заглядывать в хозяйскую кассу. Поэтому рекомендуется: «Не купи села, купи приказчика».

Сущность торгового оборота пословицами изображена метко и верно: «Куплей да продажей торг стоит». Для купца важен сбыт, продажа: «Не купля учит, а продажа», «Не товар кормит, купец», «Не товаром Бог кормит, а купцом». Профессиональный характер торгового промысла подчеркнут пословицей: «Купец торгом, поп горлом, а мужик горбом».

Как купля-продажа двусторонний договор, так и в торговле две стороны, стоящие друг против друга со своими противоположными интересами: «У купца расчет, у покупателя другой», «У купца цена, у покупателя другая», «На торгу два дурака: один дешево дает, другой дорого просит».

В установлении цены главную роль играет соотношение спроса и предложения: «На что спрос, на то и цена», «Чего нет, то дорого; чего много, то дешево», «Дорог хлеб, когда денег нет».

Цена на товар одного рода бывает различна, смотря по качеству, сорту его: «Дорого да любо, дешево да грубо», «Что дешево, то гнило, что дорого, то мило», «Дешев хрен, да черт ли в нем?», «На гнилой товар да слепой купец».

Дешевый товар не дает больших барышей торговцу. Да и для покупателя он не выгоден. Сбыт плохого товара затруднителен. Напротив, хороший товар находит для себя хороший сбыт, дает хороший барыш продавцу и выгоден для покупателя: «Хороший товар сам себя хвалит», «На хороший товар много купцов», «У грошового товара не наживешь рубля».

Кроме соотношения между спросом и предложением, кроме качества и особенностей товара, на цену его оказывают влияние и другие обстоятельства. Так, доставка товара к месту продажи, расходы на перевозку его возвышают цену, за которую можно приобрести товар: «За морем телушка полушка, да рубль перевозу».

Законы морали требовали добропорядочности и честности в ведении торгового дела. Между тем, в торговле нередко практиковался обман. Даже сложилось убеждение, что без него нельзя обойтись в торговом деле: «Не обманешь, не продашь», «Не солгать, так не продать», «Не пустишь душу в ад, не будешь и богат», «Купить – облупить, продать – ободрать». Не даром же торговля сравнивалась с воровством: «Кто чем торгует, тот тем ворует». Но такой способ ведения торговли не одобрялся как по религиозным и нравственным мотивам (обманывать грешно и бесчестно), так и по личным и материальным соображениям (у честного торговца совесть спокойна и репутация хорошая, а обманом нажитое непрочно): «Товар лицом продай, но покупщика не надувай», «Копи барыши не за счет души; если душу проторгуешь, и с рублями затоскуешь», «Обманом барыша не наторгуешь», «Хоть нет барыша, да слава хороша».

Успех торговли отчасти зависел от случая. Купец сравнивается с охотником, подстерегающим добычу: «Купец – ловец», «Купец ловец, а на ловца и зверь бежит». Как на охоте нужно быть всегда настороже, так и в торговле требуется большое внимание: «Торговать, так по сторонам не зевать», «Без ума торговать – суму нажить», «Без ума торговать – долги наживать». Требуется расчетливость и оборотистость. Нужно так сочетать приобретение (покупку) товара и сбыт (продажу) его, чтобы было выгодно: «Не то товар, что лежит, а то, что бежит», «Тот не купец, у кого деньги дома», «Одно продай, другое купи».

Во избежание убытков хозяин предприятия, купец должен был принимать личное участие в торговле, не полагаясь на приказчиков: «Не посмотря товар не покупают», «Не верь ушам, верь очам», «Не верь речам, верь своим глазам», «Свой глаз лучше чужого нахвалу», «Русский человек на слово не верит, дай пощупать».  

Очень метко отмечена в пословицах бытовая сторона торга. К примеру, при осмотре товара покупателем, купец расхваливает товар, а покупатель его порочит. Этот известный прием торга применяется и до сих пор. «Всякий купец свой товар хвалит», «Похваля продать, а хуля купить», «Торгуешь хаишь; купишь, похвалишь». Расхваливая товар, купцы обычно божились, как бы подтверждая этим свою правоту: «Без божбы не продашь (не побожившись, и иглы не продашь)».

Торг между продавцом и покупателем всегда одобрялся. Если покупатель хорошо торговался, он покупал и дешевый товар и уважение купца. Но после соглашения торговаться было не принято, о чем свидетельствует народная мудрость: «Гляди, торгуй, а после не мудруй», «Торгуй давись, плати, хоть топись», «Рядись не торопись, а после не вертись».

Заключение сделки всегда сопровождалось сцеплением рук или ударом по рукам. Как правило, сделка обмывалась: «Коли могарычи выпиты, и дело покончено», «Дела на полтину, а могарычей на рубль».

Товаром, или предметом купли-продажи, могли быть разнообразные вещи. В пословицах и поговорках русского народа говорится о том, что товаром может являться практически любой, даже самый незначительный предмет: «Найдется купец и на дырявый горнец», «Был бы купец, а товар есть», «На гнилой товар, да слепой купец». В то же время пословицы указывают отдельные группы предметов, которые не продаются и не покупаются на торгу, не являются товаром. Это так называемые заветные или заповедные вещи: «Заветного не продают. Не продажное, а заветное. На завете и цены нет». К ним также относятся вещи 1) не предусмотренные для продажи: «Непродажному коню и цены нет», чужие вещи «Чужого не продавай», «Чужое продать, своим доплатить»; краденные вещи «Не тот вор, кто ворует, а кто краденное покупает», «Взято не для кражи, а для тайной продажи»; 3) вещи, не пригодные для удовлетворения насущных потребностей: «Мужик маленький продавал муку высевки, да никто не купил»; 4) вещи, еще не существующие: «Медведя не убили, а уже шкуру продают»; 5) ценности, не подлежащие физическому обладанию: «Пословицами на базаре не торгуют», «На рынке пословицы не купишь»; 6) блага, не оцениваемые в денежном эквиваленте: «Здоровью цены нет», «Здоровья не купишь», «Веселого нрава не купишь», «Только ума себе на деньги не купить»; в переносном смысле говорили: «Богатый ум купит, убогий и свой бы продал, да не берут». На вопросы загадки: «Чего хочешь, того не купишь? Чего надо, того не продашь?» следовали ответы «молодости; старости».

Пословицы отражают в полной мере отношение русского народа, в большей своей степени земледельческого по своим занятиям, к торговле как в целом, так и к разным ее сторонам. С одной стороны, прослеживается отрицательное отношение к наживе и торговому обману, что считается грехом, караемым богом, с другой – утверждение рыночных ценностей – доверие, честность, качество товара, как отражение  развития рыночных отношений в России.           

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3641/107/

Золушка (Как воспитать королеву)

Автор Андрей Добрынин

Сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок.

Намек – это иносказание или то, что требует собственного усилия для осмысления услышанного. Заложены ли во всемирно известной сказке о Золушке неочевидные смыслы? Давайте разбираться вместе. Отталкиваться всё же предлагаю от прямой логики повествования, то есть от того, что сообщается в тексте непосредственно.

Светозар Остров. Иллюстрация к сказке Золушка

ОТОЛЬЮТСЯ КОШКЕ МЫШКИНЫ СЛЁЗКИ

Пока героиня сказки Золушка находилась в доме своей мачехи, она трудилась, терпела неблагодарности, проявляла покладистость, за что впоследствии чудесным образом была вознаграждена сполна. В то время как ее сестры, алчные, ленивые и злые, остались ни с чем. Мачеха, всем заправлявшая в доме, так воспитала своих родных дочек, что они не привлекли внимание принца, хотя попытки обратить на себя взор его величества предпринимали дважды. Сначала семейство отправилось на бал, но поездка оказалась напрасной, а затем дочкам не удалась подделка, фальсификация с хрустальной туфелькой: ни одна из сестер не смогла надеть ее на свою грубую ногу. Другими словами, злые сестры оказались явными неудачницами. А мачеха так и осталась с заботой, кому бы сосватать своих дочерей.

БУДЕТ И НА МОЕЙ УЛИЦЕ ПРАЗДНИК!

Отец Золушки сначала овдовел, потом неудачно женился. Вторая жена оказалась властной в отношении его самого и плохой матерью, вплоть до проявления садистских наклонностей, в отношении его дочери. Однако он все смиренно сносил, и за свое терпение был щедро вознагражден судьбой: обычный лесничий стал кумом самому королю!

* * *

Однако историю с Золушкой, а вернее с её батюшкой, можно понять и иначе. Примерно так: когда отец Золушки женился в первый раз, он выбирал жену для себя. Для кого же ещё? Но первая супруга умирает, и перед ним вновь встала проблема выбора. Вторую жену он выбирает уже для дочери. Выбирает, вкладывая в свой выбор весь имеющийся у него жизненный опыт. В результате дочь, наша Золушка, получает такое воспитание, что становится принцессой, а потом королевой, а он членом августейшей семьи. Давайте обоснуем это для сомневающихся.

КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ

С точки зрения людей, подобных мачехиным дочерям, королевский дворец представляется местом сосредоточения роскоши, богатств, развлечений, то есть безделья, а также власти, которая всё это обеспечивает. По этим причинам для людей алчных, ленивых и злых оказаться во дворце становится заветной мечтой и целью. Там, как им кажется, они наилучшим образом смогут удовлетворить свои желания, чаще всего порочные.

Однако есть и другая точка зрения, согласно которой королевский дворец является местом управления всеми основными делами королевства, а также внешними связями. А для успешного решения задач управления надо обладать высоким уровнем знаний и навыков. Самым высоким уровнем, иначе и быть не может!

Для успешного управления необходимо уметь привлекать нужных специалистов, значит разбираться в людях, чтобы отличать неучей от учёных, трудолюбивых от лентяев, верных от предателей, провокаторов от искренне желающих помочь. Надо уметь найти между разными, подчас противоположными советами наиболее подходящий. Собственные дела и решения надо согласовывать по времени, устанавливать порядок их важности. Следить за исполнительской дисциплиной. Даже во время сна или отдыха все существенное продолжать держать на контроле. Нельзя что-то забыть или упустить. Да много всего!

Другими словами, управление – это очень серьёзная умственная, интеллектуальная деятельность. А принц, обучающийся и приобретающий управленческие навыки, естественно, самым главным своим жизненным приоритетом должен ставить вопрос успешного руководства страной. Всё остальное подчинено данной цели, даже романтическое знакомство и женитьба.

Почему алчные, ленивые и злые не подпадают под критерии поиска возлюбленной для принца очевидно и так. Принцу нужно нечто совсем другое. Что? Давайте попробуем считать это с характера Золушки.

Предположим, есть такая черта как неподкупность. Противоположна ли неподкупность алчности или скупости? Очевидно, что противоположна. Что это за супруга короля, которую при удобном случае можно купить, выражаясь современным языком и исходя из современных реалий, коррумпировать?

Трудолюбие противоположно лени. Деятельной натуре чужды апатия и праздность, поэтому в общении человека активного с индифферентным и вялым возникнет диссонанс. Разные люди будут не интересны друг другу. Если будущая супруга короля станет требовать от него только развлечений и релаксации, праздников и фейерверков, то это ослабит его волю, а соответственно подорвет систему государственного управления, обессилит королевство. Супруга монарха должна быть человеком деятельным, активным, трудолюбивым.

Злость как черта характера тоже далека от привлекательности. Можно привести множество доводов в пользу того, что злость – не лучшая сторона людей, наделенных властью. Например, недоброжелатели короля могут использовать эту черту характера в своих целях. Злого человека легко спровоцировать и, таким образом, направить по заданному пути. Осторожность, приветливость и незлобивость – свойства человека сильного и самостоятельного. Что и требуется для отправления властных полномочий.

Отец Золушки так или иначе разобрался в этих вопросах. Это открыло ему ответ на вопрос, какой должна быть его дочь, чтобы в дальнейшем понравиться принцу.

СОБСТВЕННЫЙ ПРИМЕР

Алчность, лень и злость и их противоположности – это очень схематичный взгляд на представленные в сказке характеры и взаимоотношения. Он не претендует на полноту. Наверняка есть нюансы, которые упущены. Но суть в том, что дочери мачехи и Золушка изображают собой противоположные черты человеческих характеров.

Почему же, находясь в одной семье, проживая под одной крышей, характеры столь разнятся? Дело в том, что старшие члены семьи воспитывают молодёжь своим собственным примером. А эти старшие обладают очень разными характерами.

Отцу Золушки, чтобы достичь своей цели и правильно воспитать дочь, необходимо было продемонстрировать ей на собственном примере те, схематично говоря, три важнейшие свойства характера, которые он желал ей привить. Дочь, ориентируясь именно на отца (родная мать умерла), естественно возьмёт это в виде образца для подражания.

К примеру, алчность, совершенно не свойственная отцу Золушки черта. Он скорее безразличен к богатству. Наверняка после смерти первой жены отец Золушки обладал определённым состоянием, и именно это привлекло будущую мачеху Золушки. Она сочла брак с королевским лесничим выгодной для себя партией, хотя никаких особых чувств к мужу не питала. После злая мачеха присвоила и взяла под контроль состояние супруга, а самого отправила на заработки.

В известной трактовке Евгения Шварца в фильме-сказке «Золушка» (фильм вышел в 1947 году) отец Золушки – обычный дровосек. Семейство в целом показано так, что мачеха и её дочери – зажиточные люди, дворяне. Не видно, что они заняты каким-либо трудом. Поражены в своём праве заниматься бездельем только отец Золушки и она сама. Очевидно, что они оба низведены деспотичной мачехой до уровня прислуги, дворовой челяди. В то время как в пользу аристократического происхождения мачехи и ее дочерей говорит их приглашение на королевский бал.

Незлобивость, трудолюбие и отсутствие корысти, спокойное отношение к богатству отец Золушке смог продемонстрировать своей дочери на собственном примере. В конце концов эти качества стали свойственны и героине сказки.

Кадр из фильма Золушка (1947)

Кадр из фильма "Золушка" (1947), колоризированная версия

МАГИЯ

Наши рассуждения значительным образом понижают роль волшебного вмешательства в судьбу Золушки. То, что она получила в итоге, произошло не вдруг по мановению волшебной палочки, а в результате вполне сознательных и спланированных усилий. Успех Золушки и её головокружительный взлёт объяснимы.

Волшебное вмешательство феи играет в сюжете сказки не решающую и главную, а второстепенную, служебную роль. Намёком на это служит то, что подаренные феей карета, платье и кучер, вскоре исчезают.

Сами предметы, украшающие выезд Золушки во дворец, являются сугубо внешними по отношению к ней самой. Характер и судьбу никакая магия или удачный случай заменить, изменить, трансформировать не могут.

Символичной в сюжете сказки становится и такая деталь как туфелька. Во-первых, то, на что ступает человек, является как бы его основой, на чём от стоит, на чём держится. Это обувь.

Во-вторых, основой, стержнем Золушки является её особенный характер, душевные свойства. И они не пропали с наступлением полуночи. Они остались, так как не подвержены действию времени или случая. И, в-третьих, они уникальны, свойственны только ей одной. Поэтому размер туфельки не подошел ни одной девушке в королевстве.

ЗОЛУШКА - ЛУЧШАЯ!

Красивый характер получился у нашей Золушки! А какое самообладание! Быть на балу, общаться с самим принцем, который выбирает себе невесту, и при этом не потерять присутствия духа, спокойствия и выдержки! На самом пике веселья Золушка нашла в себе моральные силы оставить бал, прервать приятные и многообещающие события и раньше времени покинуть торжество.

Может быть, этот факт был воспринят как скромность и пренебрежение богатством и властью? Кем? Прежде всего королём. Он ведь действующий руководитель страны и наставник своего сына.

Представьте себе девушку, добровольно прерывающую своё фееричное присутствие на балу ... Это нечто, согласитесь! Такая девушка может произвести впечатление и на много чего повидавшего короля! Причем впечатление самое благоприятное с далеко идущими последствиями. И король как опытный правитель и человек с богатым жизненным опытом выбирает для сына невесту, обладающую самыми нужными в жизни качествами, - добрым сердцем, чистой душой, жертвенностью и самоконтролем. Только такая девушка и сможет стать настоящей королевой.

* * *

Предложенная трактовка истории Золушки очень сложна для детской сказочки и конечно рассчитана на родителей, взрослых людей. Но ведь сказку ребёнку читает или рассказывает кто-то из родителей. Вот и получается, что сказка Золушка учит детей трудолюбию и доброте, и одновременно с этим думающих взрослых может научить основным педагогическим подходам для успешного воспитания своих детей и внуков. Стоит только вникнуть в мудрость этой замечательной и очень правдивой сказки.


На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3627/98/

Между камешком и мегалитом



На сайте Русской народной линии опубликован роман Павла Тихомирова «С камешком в башмаке». РНЛ – православный ресурс и Павел Тихомиров является помощником её главного редактора, поэтому имеет смысл разбирать роман прежде всего как образец православной художественной литературы.

По своему жанру «С камешком в башмаке» – классическая антиутопия. Но мы сегодня переживаем такое время, когда многое, что выглядело как антиутопия, становится элементом реальной жизни.  Интерес к роману подстёгивается ещё и тем, что в нём есть прямые отсылки к самым болезненным сегодняшним проявлениям «антиутопичности»: мир романа – это постковидный мир.  Подавляющее большинство антиутопий серьёзно промахнулись, не предусмотрев обоснование установления тотального контроля необходимостью борьбой с инфекциями.  Поэтому любопытно, как Павел Тихомиров конструирует вариант будущего с учётом уже свершившегося факта «борьбы с пандемией».

Надо сказать, что структура представленного постковидного мира выглядит достаточно убедительной. И политическая его организация, и показанные социальные практики (скучивание людей в агломерациях, охота за нарушителями масочного режима и т.п.) вполне узнаваемы. Всего лишь чуть-чуть усилий заинтересованных лиц, и мы действительно можем оказаться в этой реальности.

Но не само по себе описание будущего было целью автора. Все эти наброски широким мазком – не более чем фон, на котором развёртывается сюжет. Сюжетных линий в романе две. Первая – это действия группы сопротивления, созданной на территории бывшей России под крылом одной из силовых структур. Вторая – это иностранный проект по выращиванию клонов; клоны используются как запасные части для организмов своих хозяев – тех людей, что дали свой генетический материал для создания такого персонального живого «склада».

В романе линия с клонами подаётся как знак выхода на очередной виток инфернальности. Выращивание людей с единственной целью – получить здоровые и молодые органы для «ремонта» организма богачей, способных оплатить подобную роскошь, говорит о том, насколько сильно расчеловечился мир. И здоровые силы внутри отечественной силовой структуры, в которую оказываются инкорпорированы главные герои романа, видят борьбу с этим проектом корпорации «Мёбиус» в числе самых важных своих задач.

Есть и задача максимум – вообще прихлопнуть существующую систему. Но как это сделать, если система господствует и контролирует всё и вся? Нужна сила, превосходящая силы системы. И такую силу можно найти в прошлом. Основное внимание подпольщики уделяют таинственным мегалитам (древним сооружениям из гигантских каменных глыб), раскиданным по просторам планеты. Вероятно, это – допотопные (в буквальном смысле этого слова) энергетические установки. И если удастся их запустить… Впрочем, никто толком не знает, что тогда получится и как это сделать.

По ходу романа выясняется, что тему мегалитов нашей структуре подкинули люди из «Мёбиуса», чтобы потом публично высмеять. И таким образом обнулить тлеющее сопротивление. Что, впрочем, не отменяет реальное существование тайны мегалитов. Герои, вроде бы, остаются у разбитого корыта, – у них нет средства для борьбы с системой, нет больше цели, к которой надо стремиться… Но, – говорит нам автор, – самое важное ведь совсем другое. Погоня за тайной мегалитов позволила всем людям из этой группы не оказаться в числе тех, кто радостно едет в направлении преисподней. Они «отстали» от идущего туда поезда, поскольку вовремя удачно захромали, почувствовав камешек в башмаке. Так объясняется название романа. Не важно, что послужило таким камешком, – в данном случае это были мегалиты, – люди очнулись от дурмана внутрисистемного бытия и научились смотреть на мир по-другому. И теперь, уяснив это, они могут подкидывать камешки в башмаки других людей и сдёргивать тех с поезда, идущего в погибель.

Таков, по мысли автора, православный остаток, который должен остаться в сознании читателя. Персонажи, им созданные, отражают реально существующие психологические типы. Узнав себя в героях романа, люди задумаются о том, как они живут сейчас – насколько они погрязли в нашей ещё не пост-, но уже вполне ковидной повседневности, которая тоже, по большому счёту, ни что иное, как поезд, идущий в преисподнюю. И, глядишь, у каждого найдётся какой-нибудь камешек в башмаке.

Авторские чаяния, конечно, похвальные, однако, на мой взгляд, Павел Тихомиров крупно ошибается с тем, как воспринимается его роман. В первую очередь непонятно, на какую аудиторию он рассчитан. Вероятно, предполагается, что – на довольно широкую.

Непосредственных проекций Православия в романе крайне мало. Герои в лучшем случае вспоминают о молитве, но молитвенное делание в романе отсутствует. Нет внутренних диалогов с обращением к Богу, нет покаянного чувства, внешние диалоги героев могут касаться религии, но их внутренние монологи скудны на духовную борьбу и выдают крайне поверхностное отношение к вере. Монастыри показываются как место, куда можно по случаю зайти, – это даже не паломничество, а что-то типа духовного туризма. В Пасху герои куда-то перемещаются, у них не рождается мысли, что надо участвовать в пасхальной службе.

То есть автор явно не хочет «грузить» читателя православной спецификой. И, соответственно, ждёт, что роман будут читать далёкие от Православия люди. Которые найдут в этом романе нечто, что как-то их приблизит к спасению.

Но человека, воспитанного вне православной традиции, роман вряд ли заинтересует. В нём нет привычных компонентов популярного чтива: любовная линия подана крайне слабо, динамичная сцена, пожалуй, только одна – погоня патруля санитарной службы за главными героями, которые оказались, где не надо, без масок. Нет ни душещипательных выяснений отношений, ни ужасов. Никаких сильных эмоциональных встрясок. Мало интриги.

Вернее, интрига есть, но она – совсем особого рода. Это – постоянное возвращение героев к секретам мегалитических конструкций, интрига чисто интеллектуальная. Видно, что автор сам всерьёз увлечён этой темой. И именно она дала основной массив текста романа.

Наиболее интересен роман будет тем, кто окажется с автором на одной волне. Тем, кто интересуется всем странным, тем, что можно определить как историческую конспирологию. Эти люди будут вычитывать из романа лишь мысли о мегалитах, и вряд ли их положение по отношению к спасению в результате прочтения романа изменится в лучшую сторону.

А как же концепция «камешка в башмаке»? Тут я должен прямо сказать, что считаю её принципиально неверной. Есть только одна дорога к спасению, и тысячи дорог, идущих к бездне. Дьявол любит обманывать людей, подкидывая им ложные цели. И когда человек вдруг понимает, что шёл к ложной цели, дьявол заменяет её на другую, столь же неверную. Очень приятно думать, что ты опоздал на поезд в преисподнюю, потому что тебе подвернулся камешек, заставивший тебя захромать и выпасть из общего строя. Но для нежелающих шагать в общем строю у дьявола заготовлены нишевые и эксклюзивные варианты. Поэтому важно не то, что ты перестал делать, а что ты теперь делаешь. Если ты вместо молитвы и покаяния раньше не отрываясь смотрел «тоннели реальности» (аналог СМИ в романе), а теперь тратишь всё время на расследование тайны мегалитов, то ты просто пересел из одного поезда в другой. И мало верится, что фиаско мегалитического проекта в конце романа, подвигнет его героев обрести действительно православную жизнь. Ведь это не они ушли от темы, а тема от них. Они-то остались прежними.

Невозможно показать обращение человека от лжи к истине, не погружая читателя в общение с истиной. Если в романе нет православной доминанты, полных пригоршней православного духа, очень сложно убедить читателя в истинности православного выбора героя, и уж тем более – увлечь самим Православием. Необходимо присутствие в ткани повествования абсолютного добра, чтобы в его свете исключить присущую нам этическую запутанность.

Вот и у Павла Тихомирова есть моменты, когда зло и добро оказываются неразличимы.  Клоны, о которых говорилось выше, обладают личностным сознанием и душой. В какой-то момент они догадываются об обмане и понимают, что их только используют. Более того, будучи более духовными, нежели люди, они имеют возможность напрямую почувствовать Бога. И, чтобы навредить хозяевам «Мёбиуса» и сорвать весь проект, они отказываются есть, то есть убивают себя. С точки зрения внутренней этики романа – это правильный и героический поступок. В то же время мы знаем, что самоубийство – грех. Но, прочитав роман, возможно прийти к мысли, что в определённых условиях Бог может одобрить самоубийство – если ты этим срываешь планы врага.

Литература постоянно вмешивается в жизнь. Люди читают в книгах то, что сочиняют авторы, а потом поступают в соответствии с тем, что прочитали. И если прочтённое не имеет надёжного этического основания, последствия могут быть весьма печальными. Если в принципе существует индульгенция на самоубийство, то нетрудно подогнать интерпретацию действительности под вычитанную разрешительную формулу. Человек легко способен сконструировать образ врага и убедить себя, что нужно лишь умереть, – и враг будет повержен. 

Человек также легко может принять мысль, что поросшие мхом или занесённые песком мегалиты имеют реальное значение. Это ведь своего рода «металитература»: то, что ранее имело статус вымысла, «вычитывается» из реальности. Литературизация реальности привлекает внимание гораздо сильнее чистого вымысла. Как раз этот эффект используют СМИ, когда потчуют нас расследованиями загадок, криминальными историями и публичным обнажением личных отношений. Путь к мегалитам оказывается одной из довольно утоптанных дорожек прочь от духовной жизни.

Человеческая психика пластична, и это налагает огромную ответственность на тех, кто рискует писать художественные произведения. Писатель выдумывает и впускает в мир то, чего прежде не существовало. Теперь же оно становится фактом бытия, пускай лишь в виде текста. Но, будучи фактом, оно порождает множественные пересечения смыслов. Люди пользуются книгами, чтобы наполнить своё время, а вместе с ним – и свою душу. И если есть вероятность, что кто-то дальше по жизни пойдёт с какой-то сомнительной идеей, взятой из твоей книги, то лучше её не писать.

Кирпичик музыкальной культуры

Издательство Бослен выпустило книгу известного лектора, музыковеда-просветителя и скрипача Михаила Казиника «Музыкальные антидепрессанты».

Обложка книги

В названии книги отразилась специфика нашего времени: в страхе перед пандемией человечество сломало свой привычный уклад, и люди, столкнувшиеся с угрозой болезни и смерти и вынужденные претерпевать различные карантинные ограничения, оказались на грани уныния и даже депрессии. С депрессией надо бороться, и автор предлагает средство, в действенности которого сам он бесконечно уверен. Это – классическая музыка.

Книга состоит из двух частей. Основная представляет собой сборник эссе как бы о композиторах. На самом деле автор рассказывает не столько о людях, сколько об их творчестве. Главные герои книги – это произведения, собственно музыка. И иллюстрации, которые приходятся на каждое имя, – это не только портрет композитора, но обязательно – визуализация «гения места». Мы видим или общий план города, или жизнь его улиц, или дом – конкретный ландшафт, в котором рождалась именно эта музыка.

Почти каждое эссе сопровождается QR-кодом, по которому можно перейти на специальную страницу на сайте издательства и прослушать записи тех произведений, о которых рассказывается. Мы словно оказываемся в музее музыки, вернее, в галерее, и имеем на руках аудиогид. Подобно тому, как, переходя от полотна к полотну в картинной галерее, мы не только рассматриваем работы художников, но и, воспользовавшись гидом, можем дополнить своё восприятие теми сведениями о картинах, которые нам поведает искусствовед, так и здесь — за одним существенным исключением: мы сначала читаем текст, а потом слушаем музыку. И это правильно: наша способность судить о музыке развита значительно меньше. Живопись зримо подпитывается привычной нам реальностью, но не всякий может узнать реальность в её звуковом отражении.

Вторая часть книги – «Приложения» – это заметки с размышлениями автора, сцены из его жизни и мысли, так или иначе связанные с музыкой или культурой вообще. Впрочем, и в первой части автор преломляет повествование через своё личное восприятие. Прочитав её, мы уже имеем некоторое представление о Михаиле Казинике, и, пожалуй, его действительно хочется расширить, – поэтому вторая часть оказывается удачным дополнением, а не идёт «в нагрузку».

Композиторы в книге выстроены в хронологическом порядке. Всё начинается с Вивальди, потом мы перемещаемся в Германию (конечно же, Бах), особый акцент делается на Вене – музыкальной столице тогдашней Европы, а потом, ближе к началу XX-го века, мы оказываемся среди русской музыки (Чайковский, Мусоргский, Рахманинов, Стравинский). Список имён выдаёт предпочтения автора, но всё же перед нами довольно полная история музыкальных умонастроений Европы на протяжении двух веков.

Подкупает, что Михаил Казиник очень любит предмет, о котором нам рассказывает. Видно, что он дышит музыкой и живёт ею. А ещё он любит стихи (в книге как-то выделяются Пушкин и Пастернак). Ведь в поэзии тоже заключена музыка. Умение слышать музыку помогает чувствовать и понимать поэзию. Музыка и поэзия – это близкие по внутреннему строю вершины культуры.

О культуре автор – самого высокого мнения. Только культура является оправданием человечества. Человек легко умножает зло, разрушает гармонию, совершает страшные преступления, и всё же человечество способно создавать прекрасные произведения. Есть две правды: правда жизни и правда искусства. Правда жизни часто несправедлива, и только правда искусства истинна.

Под культурой автор понимает прежде всего высокую культуру. Массовая культура – популярная музыка, всё что сегодня насаждается телевидением, 95% содержания интернета, – всё это работает на оглупление человека, его нравственную и духовную деградацию. Настоящая музыка – это, в понимании Казиника, классическая музыка.

И в то же время он, будучи профессиональным музыкантом, положительно оценивает тот посыл к развитию, который мы видим в истории музыки. Композиторы ищут новое звучание, они экспериментируют, сочетают прежде несочетаемое. Казиник не заходит дальше начала ХХ века, иначе ему пришлось бы говорить о Шнитке и Щедрине. И это всё – классическая музыка.

Те же самые процессы мы видим в литературе, читая у Хлебникова в «Заклятии смехом» (1909) «О, иссмейся рассмеяльно, смех надсмейных смеячей!» и – в пределе – у Кручёных «Дыр бул щыл» (1912). В живописи аналогом является «Чёрный квадрат» Малевича (1915).

Деструктивные эксперименты в культуре, которые мы видим сегодня, наследует именно «высокой» культуре прошлого. Авторы инсталляций вовсе не гонятся за массовым зрителем. А массовый зритель, понимая, что усвоить современную «высокую» культуру он не в состоянии, удовлетворяется развлекательным телевидением, а в музыке отдаёт предпочтение столь нелюбимой Михаилом Казиником попсе. Оба рукава культуры всё больше кажутся пустыми. То, что составляло тело культурной традиции, истаяло.

К сожалению, культура вбирает в себя все смыслы и их представления. От неё нельзя отрезать массовую культуру как подгнивший край. То, что мы смотрим по телевидению, слышим по радио, видим в интернете, – не просто досадная ошибка управления культурными процессами. Это – закономерное проявление духовного состояния современного человека. И если современный человек не будет выходить за пределы «высокой» культуры, он всё равно воспроизведёт что-то патологическое. Сама по себе культура не спасает. Для того, чтобы культура помогала душе преодолеть дурное и закрепить доброе, сначала должно что-то произойти в самой душе. Она должна встретиться с Богом. И если такая встреча состоялась, у человека появляется инструмент для дальнейшей настройки. Вот тогда-то он и сможет помочь себе, в частности, слушая прекрасную музыку (и ему будет проще отделить действительно прекрасную музыку от популярного мусора). Он сможет помочь и другим, создавая или исполняя такую музыку.

На уровне интуиции автор книги это всё прекрасно чувствует, но вот в рассуждениях у него что-то сбоит. Он постоянно перепрыгивает от Бога к космической гармонии, энергиям космоса и т.д. Что, впрочем, не мешает книге быть интересной и познавательной, а музыке – прекрасной.



Надлежащее место для вымысла

 Автор: Андрей Карпов

Вальтер Фирле (1859-1929) Время сказки

Обвинительный акт против вымысла составить несложно. То, чего нет и никогда не было, участвует в культуре на равных с реальностью, то и дело пытаясь её подменить. Вымысел крадёт наше время, подстрекает забыть о повседневных делах и обязанностях, занимает сразу и ум, и сердце, создавая иллюзорное наполнение жизни. Он обращается к греховной природе человека, питается нашим несовершенством, пробуждает и взращивает страсти.
Но может ли человек прожить без вымысла?

Сегодня, когда присутствие вымысла повсеместно и власть его высока, как никогда, структуры вымысла кажутся хронической патологией. Впрочем, в своём большинстве они действительно патологичны. Получив небывало благоприятственные условия, вымысел слишком разросся. Но это не означает, что он совершенно лишён здорового основания.

Если посмотреть в корень, можно увидеть, что художественное творчество отвечает на вполне конкретную и естественную потребность. И это вовсе не потребность в отдыхе и развлечении как таковая.

Вымысел позволяет воспроизвести и обработать самые разнообразные жизненные ситуации, не требуя для этого наработанных навыков и персонального опыта. Истинное назначение вымысла – в том, что он учит жить. Следование за главным героем по маршруту истории – это ролевая игра, дающая примерить на себя разные роли и получить представления о возможных взаимосвязях и последствиях.

Любая игра изначально – дело серьёзное. Игра в культуре всегда выполняла обучающую функцию. Но поскольку играть интересно, аспект обучения постепенно отошёл на второй план и там практически потерялся. Игра стала интерпретироваться как развлечение в чистом виде. С вымыслом случилось то же самое.

В современной культуре обучению уделяется сугубое внимание. Для него выделяется специальное и весьма значительное время. В обществе существует развитая система институтов, организующих, проводящих и контролирующих процесс обучения. Не учиться просто нельзя. Сегодня каждый человек неизбежно проходит через период учёбы в виде особо формализованной деятельности. Учёба воспринимается как разновидность труда. Дети считывают очевидную параллель: они ходят в школу подобно тому, как их родители ездят на работу. В результате в общественном сознании утвердился разрыв между обучением и игрой – как между официальной и серьёзной деятельностью и самопроизвольным занятием для удовольствия. Человечество, безусловно, выиграло: обучение стало более эффективно.

Но, как всегда, есть и оборотная сторона. В частности, в ходе случившейся психологической трансформации вымысел выпал из пространства социально значимых смыслов. Он получил полную свободу. От него больше не ждут решения каких-либо утилитарных задач. Часть историй сегодня по-прежнему выполняет функцию испытательного стенда, на котором отрабатываются различные жизненные ситуации. Но наравне с ними есть совсем другие истории, не имеющие с логикой жизни ничего общего. Погружение в создаваемое ими пространство не развивает адаптивные возможности человека, а, наоборот, стимулирует ложные реакции и даже провоцирует разрушение личности.

Таким образом, мы приходим к заключению, что художественный вымысел способен приносить очевидный вред. Но остаётся ли возможность получать от него пользу?

Знания, полученные в процессе формализованного обучения, имеют узкую применимость. Мы обращаемся к ним, когда осознаём, что сложились условия, в которых мы можем воспользоваться тем, что знаем. Но жизнь в гораздо большей степени состоит из ситуаций, в которых мы специально ни на чём не акцентируемся. И в эти промежутки наши формальные знания остаются невостребованными. Мы действуем, как говорится, интуитивно. Хотя интуиция тут в большинстве случаев ни при чём. Как правило, мы используем шаблоны, наработанные предшествующим опытом, или воспринятые нами модели, заключающие в себе чужой опыт. Человек смотрит вокруг и действует так же, как другие. В первую очередь он воспроизводит действия близких ему людей, а во вторую – героев книг и кинофильмов, не разделяя, какие из них являются реальными людьми, а какие – выдуманными персонажами.

Знакомясь с новыми историями, мы увеличиваем количество доступных нам моделей. Сначала модельный ряд растёт быстро, а потом замечаешь, что истории и типажи персонажей начинают повторяться. Возникает естественный предел разумного потребления вымысла, который и очерчивает область, в границах которой вымысел способен приносить пользу.

Маленьким детям вымысел даже необходим. Несмотря на то, что сегодня существует тенденция всё более раннего включения детей в систему формализированного обучения, ребёнку необходимо подрасти, чтобы превратиться в эффективного ученика, а постигать мир ему приходится сразу с рождения. И чем он младше, тем больше ему надо постичь прямо сейчас. Детям остро нужны истории, ведь их собственный опыт пока ничтожен.

Не случайно именно дети стали центром устной литературной культуры. Они уже давно – главные слушатели сказок, хотя изначально фольклорные истории предназначались в первую очередь взрослой аудитории. Но у взрослых более широкий круг жизни, у них есть книги самого разнообразного содержания, и дети подобрали сказки, как больше никому не нужную вещь.

Следует сказать, что поначалу для ребёнка, пытающегося восполнить нехватку знаний о мире, вымысел не имеет особой притягательной силы. Скорее наоборот – приоритет отдаётся правдивым историям. Ребёнок верит, что всё, о чём говорится в сказке, происходило в действительности. Ему надо будет ещё прийти к пониманию того, что содержанием рассказа может быть что-то, чего нет и никогда не было. Эта "вера в сказку" свидетельствует вовсе не об особой включенности в мир фантазий, а об отсутствии механизма верификации поступающей информации. Дети наивны – так говорим мы, взрослые. Утрата наивности в значительной мере состоит как раз в том, чтобы осознать и признать место лжи в человеческом обществе. Маленький ребёнок не владеет понятием лжи – сначала совсем, потом, когда знание лжи к нему приходит, он всё равно ошибается, оценивая её объём. Поддаваясь искушению обмануть, он с трудом допускает то, что могут обманывать и его самого.

Поэтому честнее и правильнее рассказывать маленьким детям непридуманные истории. Для них в этом возрасте любая история – истинная. Однако далеко не каждый взрослый – хороший рассказчик, да и количество ситуаций, которые каждый из нас может превратить в истории, не так уж велико. Потребность ребёнка в неформализированной информации (общих представлениях, образах, моделях) значительно превышает то, что мы ему можем дать, не прибегая к помощи вымысла.

Готовые истории несут уже сформированные и упакованные в удобную форму пакеты информации. Взрослый просто пересказывает запавшее ему в память или читает ребёнку книгу, а перед ребёнком всё шире открывается мир. В этом мире вымысел перемешан с правдой, но предполагается, что в последствии ребёнок легко отделит одно от другого.

Подрастая, дети становятся сложнее; они открывают для себя прелесть вымысла. Теперь истории привлекают их не только тем, что они расширяют горизонты и прорисовывают картину мира; дети начинают получать удовольствие от приключений героев, заведомо не имеющих пересечения с их реальностью. Эмоциональное эхо, пробуждаемое историями, потихоньку набирает силу. Душа ребёнка становится всё более страстной, исходное состояние невинности утрачивается.

Может возникнуть желание затормозить этот процесс, лишив ребёнка вымысла. Но пытаться идти таким путём было бы ошибкой. Прежде всего потому, что изолировать человека от выдуманного или как-то жёстко регламентировать взаимодействие с ним в современной культуре невозможно. Слишком велика его доля: вымысел вошёл в самую сердцевину культуры, и его примесь присутствует практически везде.

Ограничивая ребёнка в вымысле, мы будем отсекать от него один культурный пласт за другим. Довольно быстро это приведёт к тому, что ребёнок, подвергшийся подобному воспитанию, начнёт проигрывать своим сверстникам в количестве известных ему моделей ситуаций и способов их разрешения. Вместо духовной цельности получится интеллектуальная ограниченность, вместо твёрдости – косность и даже чёрствость.

К тому же в большинстве случаев ограничение в вымысле может быть лишь очень кратковременной практикой. Ребёнок всё равно чувствует дефицит модельного ряда, и, как только у него появится толика личной свободы, он, скорее всего, окунётся в вымысел с головой.

С возрастом дефицит моделей преодолевается. Мы начинаем замечать, что ситуации в фильмах и книгах повторяются, а герои являются эмоциональными и поведенческими копиями друг друга. Это ощущение повторяемости весьма субъективно: одна и та же вещь кому-то может показаться захватывающей, а другого заставить скучать. У каждого из нас – персональная культурная история (уже набранный ряд моделей), своя культурная восприимчивость (способность усваивать модели при погружении в вымысел) и индивидуальная потребность в моделях. И всё же общая тенденция такова: мы насыщаемся.

В определённом смысле взросление и есть модельное насыщение. Человек становится готов к тому, что ему может встретиться в жизни; у него вырабатывается умение "прочитывать" ситуацию, выделять главное, видеть вызовы. Также у него складывается система оценок – то, что называется мировоззрением; он понимает, что означает (лично для него) то, с чем ему приходится сталкиваться. И, наконец, в его распоряжении есть набор типовых ответов; человек представляет, как ему следует поступить в том или ином случае. Именно такого человека можно считать взрослым.

Нужен ли ему мир вымысла? По существу – нет. То, что взрослый может получить из вымышленных историй, уже не стоит затрачиваемого на них времени. Потребление вымысла взрослыми людьми объясняется, как правило, не модельным голодом, а чем-то другим: привычкой (неумением иначе организовать свой досуг), амбициями (нежеланием отстать от окружающих в культурном потреблении, оказаться "вне тренда"), а самое главное – нашей страстной природой, удовольствием, которое мы получаем от игры страстей, эмоциональных перепадов, резко выходящих за пределы повседневного эмоционального фона.

И в этом случае правильное устроение духовной жизни, предполагающее последовательную борьбу со своими страстями, неизбежно будет проявляться и в падении интереса к вымышленным историям.  Однако не стоит ставить телегу впереди лошади: снижение увлечённости миром художественного – следствие духовной перестройки, а не её причина. Запрет на чтение художественной литературы или просмотр фильмов сам по себе не сделает человека лучше: потеряв возможность "кормить" свои страсти виртуальными приключениями, он будет искать другие способы их удовлетворения, и последствия этого, скорее всего, окажутся более неприятными для окружающих и более вредными для него самого. Впрочем, подобная оценка относится к художественному вымыслу как таковому, вне зависимости от конкретного содержания того, что нам рассказывается. Многие произведения способны причинить нашей душе очевидный вред, такого вымысла следует сторониться всем и всегда.

Не стоит забывать и о том, что духовное взросление – процесс индивидуальный. Количество прожитых лет тут мало что значит.  Можно дожить до седых волос, но так и не заиметь духовного багажа. Если человек не научился аккумулировать жизненный опыт, его потребность в моделях, а значит, и в художественном вымысле по-прежнему будет острой. Побуждать такого человека к отказу от вымысла – не помогать ему, а мешать.

Таким образом, мы установили, каково надлежащее место вымысла. Он неизбежно присутствует в детстве, а дальше каждый пусть прислушается к себе и решит, обогащают ли его придуманные истории или лишь развлекают. Если они – лишь способ провести время, то, вероятно, вы уже переросли вымысел, и надо потихоньку с ним расставаться.

Достоевский о живописи и живопись Достоевского

Автор Михаил Герман
Доклад М. Ю. Германа, прочитанный 10 ноября 1997 г. на Международной конференции «Достоевский и мировая культура» в Литературно-мемориальном музее Ф. М. Достоевского.
Михаил Юрьевич Герман (1933-2018) - известный петербургский историк искусства, литератор, профессор, доктор искусствоведения.

Владимир Семенов. Ф.М.Достоевский - портрет на фоне города, 1971

Всегда чувствуешь себя несколько неловко, когда вторгаешься с веригами своей профессии в среду людей профессии не только иной, но, в силу объективных причин, более известной, значимой в системе отечественной культуры, поскольку ее литературоцентризм слишком хорошо известен. Извинением служит лишь то, что люди, занимающиеся историей искусства, все-таки читают больше книг, чем литературоведы смотрят картин. Это не хорошо и не плохо, такова природа событий. И самые блестящие умы в области отечественной культурологии и филологии в общем не приходят в тесное соприкосновение с этой областью (история искусства) для подтверждения своих познаний и, более того, концепций. Если мы перелистаем работы великого Лотмана, мы и там не найдем связей с пластическими искусствами.

Да, наш литературоцентризм известен, это общее место. Но не напомнить об этом я не могу. Отсутствие демократических институтов в России возложило ответственность за состояние всей культуры, общественного сознания на писателей. Слово играло в России необычайно важную, самодовлеющую роль. Все остальные искусства по отношению к Слову были (да и остались) второстепенными.

В детстве нас учили не видеть живопись, а раскрывать содержание той или иной картиньг «Боярыня Морозова» была иллюстрацией к истории России, картины Перова— к творчеству Некрасова. Вторичность живописи в отечественной культуре очевидна, и это еще раз напоминает о том, что русское пластическое искусство (может быть, за исключением авангарда, вне зависимости от того, плох он или хорош сам по себе) не является принципиальным вкладом в мировую культуру. Без Сезанна мировая культура немыслима, а без Сурикова обходится. И с этим приходится мириться.

Этот «флюс» привел к отсутствию плюрализма: если нет великой живописи, культурный процесс развивается «узко».

Когда речь идет о такой фигуре, как Достоевский, исследованной глубоко и всесторонне, то можно заметить, что процесс восприятия произведений писателя куда меньше изучен, выявлен, нежели само его творчество.

Невежество российской литературы в отношении изобразительного искусства — это тоже общее место, да и собственно слово «невежество» не совсем корректно. Речь идет скорее не о невежестве, а о некотором надменном пренебрежении той областью культуры, которая, действительно, не владела умами настолько, насколько литература.

К счастью, какое-то движение в области культурологии, которое сейчас у нас имеет место, внушает известные надежды. Если, разумеется, понимать культурологию не как параллельное рассмотрение разных видов искусства, а как некое поле напряжения между разными видами художественной деятельности. С таких позиций мне кажутся достаточно плодотворными любые попытки в этой области, которые пока еще очень робки в силу отсутствия традиций.

Как говорил один из величайших — отнюдь не вежливая метафора, так оно и есть — историков искусства нашего времени Лионелло Вентури: история искусства (читайте: и всех видов искусства) есть история общественного вкуса. Общественному вкусу подвержены не только реципиенты, но и сами создатели новых художественных ценностей. С этой точки зрения и творчество Достоевского может быть рассмотрено пока еще в первом приближении.

Известно, что русские писатели относились к изобразительному искусству — после Гоголя и до начала XX века— абсолютно прагматически. Например, Толстой обращался к Николаю Николаевичу Ге, который был тончайшим знатоком не только книг, но и взглядов Толстого, с просьбой «нарисовать» картинку «против пьянства». Очевидно, если бы художник обратился к писателю с подобным предложением, это было бы скандально и смешно. Но в литературе так велось. А русские художники были блистательными читателями. И то, что в общем-то достаточно скромный живописец Иван Николаевич Крамской писал в 1881 г., после похорон Достоевского, о «Братьях Карамазовых», находя в них нечто апокалиптическое, пророческое и огненное, после чего нельзя уже ни о чем думать, кроме завтрашнего Судного дня, позволяет угадывать и надеяться, что Крамской имел в виду не только систему идей, но и выражал некое потрясение от новых художественных средств, которые он у Достоевского безусловно ощущал.

Вкусы же самого Достоевского известны. Он относился к изобразительному искусству исключительно как к сконцентрированной жизненной реальности, и его немногочисленные отзывы об искусстве говорят о том, что живопись, смею утверждать, он не понимал, (как и большинство русских литераторов второй половины XIX века). Ему было совершенно достаточно того, что он видел в других областях жизни, в самих ее реалиях и, естественно, в той философии, которая его чрезвычайно увлекала.

В этом отношении представляет интерес один эпизод, который достаточно убедительно свидетельствует о вкусах Достоевского того времени.

В 61-м году в Академию художеств чудом попала картина «Нимфа с сатиром» работы Эдуарда Мане, тогда еще мало известного и в самом Париже, это было до Салона отвергнутых. По поводу нее Достоевский писал в статье «Выставка в Академии художеств за 1860-1861 год»: «Ужас, ужас, ужас! Последняя картина выставлена, конечно, с намерением, чтобы показать, до какого безобразия может дойти фантазия художника, который написал самую плоскую вещь и дал телу нимфы колорит пятидневного трупа». Все это, как ни грустно сказать, напоминает наши инвективы времен «кризиса безобразия» и говорит о том, что достижениями современного изобразительного искусства Достоевский не интересовался вовсе.

Опять-таки здесь менее всего я хотел бы сказать, что это как-то снижает вкусовые планки Достоевского. Отнюдь нет! В этом есть некая надменность литератора, свойственная от века нашей изящной словесности.

Думается, у Достоевского, как и у многих русских писателей,— а у Достоевского особенно — была идиосинкразия к несюжетному искусству. У Джека Лондона есть рассказ, где герой встречает индейца, которому показали картину: женщина у постели больного ребенка. Он восхищается и говорит «Да, женщине так плохо, у нее маленький больной ребенок, но я не понимаю, выживет ребенок или нет?»

Нужна какая-то программа или будущее. Статичный сюжет без развития для умного индейца непонятен. А герой рассказа говорит ему: «Представь, что ты проходишь мимо освещенного окна, где такая же женщина сидит у постели больного ребенка». Индеец задумывается и говорит: «Да, я могу это представить». Эта ситуация «женщины в окне» не раз проходит у Достоевского, как такая «освещенная изнутри» картина, но у него всегда есть и стремление раскрыть предысторию героя, его родных и т. п. до конца и в принципе. И этот принцип внутренне, из контекста, противодействует изображению.

Достоевский, как известно, почти никогда не дает никаких описаний природы или внешности героя, из которых у читателя высекалась бы какая-то искра соприкосновения с художественным образом; он может сказать, какие у героя были глаза или щеки, но, как правило, в его изобразительном ряду находится место для вывода, а не для восприятия. Вот, скажем, в «Вечном муже» рассказывается о том, что голова у Вельчанинова была такая-то, щеки были такие-то, но в глазах был особенный цинизм,— то есть писатель переходит от некоей объективной картины не просто к тому, как воспринимает образ собеседник или человек, смотрящий на него, но к выводу, который делается.

Сказать, что у Достоевского никогда не было намерения и стремления дать функциональное определение, функциональную метафору, нельзя. Делакруа говорил: «Я пишу не саблю, а блеск сабли». И этот «блеск сабли» у Достоевского, несомненно, часто возникает. Но при этом не только нет прямых свидетельств, что некий художник, читая Достоевского, начал иначе писать. Этого нет и быть не может. Но заполнение определенного вакуума, особенно в российском художестве, некими катализаторами, тем, что мы сейчас называем знаками, несомненно присутствует.

Обращусь к вашей памяти. Есть в «Подростке» такой эпизод: Аркадий приходит в дом некоего князя В-ского, живущего на Мясницкой, у которого остановился его неведомый брат, сын Версилова. Тут невероятное душевное напряжение, потенциальное унижение и еще много того, что развивает образ героя. Но все, что сказано об этом выходящем брате, сводится к двум простым деталям: к ярко-красному роскошному шелковому халату и пенсне, сквозь которое он смотрит на униженного Долгорукого.

И вот эта словно одним мазком написанная фигура в красном халате... Я отнюдь не страстный семиотик, не стремлюсь все вводить в систему знаковых обозначений, но в данном случае я обратился не к тексту, в котором искал подтверждение этих своих мыслей, а просто к своей читательской памяти и отчетливо вспомнил этот красный халат, словно врезавшийся в память героя, который в общем-то остается и в памяти читателя именно как назойливый, болезненный знак.

Порою эти зрительные образы достигаются не непосредственным изображением, а сопоставлением.

В «Вечном муже» есть эпизод, вряд ли специально замечаемый литературоведами, (может быть, я просто не знаю) где герой, который ненавидит бледные белые петербургские ночи, раскрывает шторы, впускает бледный свет утра в комнату и забывает погасить свечу. Вот вам, пожалуйста, и некое ван-гоговское пространство, где существуют одновременно два световых и временных измерения, где есть и свет дня, и живущая отдельной жизнью свеча. Вот то, что через 15 лет напишет Ван Гог в письме брату своему Тео, где он говорит, что мечтает написать ночное кафе, как место, где можно сойти с ума и совершить преступление. Зрительный образ отсутствует, но информаций о двух противоположных источниках света не только придает необычную зримость, но и сообщает мощные импульсы для того, чтобы зрение художника стало искать какие-то другие опоры, кроме чисто натурного живописания.

И свидетельством тому, как мне представляется, может послужить имеющая определенное место изобразительная мифология, связанная с иллюстрированием произведений Достоевского.

Иллюстрация — это очень сомнительный, с моей точки зрения, вид художественного творчества, где никто и никогда не достигал подлинных вершин. Если эти вершины и достигались, то вне прямой зависимости от литературных источников.

Здесь мне кажется наиболее заслуживающим внимания то, что мы как-то уже устали считать шедеврами. Все говорят: да, да, единственные достойные иллюстрации к Достоевскому — это иллюстрации Добужинского к «Белым ночам» (1922 г.). Думаю, что среди литературоведов есть люди, которые достаточно профессионально, куда более тщательно, чем я, могут проследить топографию рассказов Достоевского. Но я очень внимательно перечитал «Белые ночи». И оказывается, что «Белые ночи» «написаны» в значительной мере Добужинским, с точки зрения их пейзажного обрамления. Нигде не сказано, где все это происходит. Кроме старичка, с которым Мечтатель знакомится на Фонтанке, слова «канал», того, что герой жил в «отдаленнейшей части города» и боя колоколов на отдаленной башне— больше ничего, и этим всем ограничивается изображение Петербурга. (Напомню в скобках: Достоевский, не обладая чувством архитектуры Петербурга, говорил скорее с гораздо большей страстностью о его атмосфере — не буду перечислять всем известные его суждения о городе, но фактически красота классического Петербурга была ему вовсе неведома). Он замечал его эклектику, замечал отдельные дома, но впечатление такое, что творения Росси, Растрелли или Кваренги он не видел или видеть не хотел, ибо подобно художникам будущего изображал мир не таким, каким он его видел, а таким, каким он оставался в его душе. Эго содрогание живой материи у него начинается прежде, чем проявляется сама «материя» городской застройки. Иное дело, что он говорит о доме, который глядит на него «во все окна», о доме, который хочет «лечиться это лето у архитектора». Но это может происходить и в Скотопригоньевске, и в Твери, и в Москве, где угодно. В общем-то, сотворенный им город, в отличие от города Гоголя, или Андрея Белого, или Блока, не являет собой тело Петербурга, а только его душу, точнее это та часть его души, с которой соприкасается душа Достоевского.

Я нередко задавал своим студентам или даже аспирантам вопрос о том (естественно тем, кто по каким-то причинам не помнил дат), кто позже умер — Достоевский или Толстой? Как правило, все они считали, что Достоевский умер позже. Откровенно говоря, я и сам думаю почти так же. Потому что осознание Достоевского в мировом контексте — это уже удел XX века. Это требует дальнейшего серьезного исследования и на многое может открыть глаза.

Разумеется, речь идет не о Ван Гоге, но очень может быть, что Достоевский не то что повлиял на таких художников, как Кокошка или Хольдер, мастеров немецкого экспрессионизма, но что он гораздо раньше, чем они, угадал эту силу иероглифа, которая говорит человеку гораздо больше, чем прямое описание. Уйдя от изобразительной прозы Толстого, он создал систему гениальных провокаций для художников, которые, может быть, вовсе и не читали Достоевского. Но, войдя в мир читающей публики конца XIX — начала XX в., эти художники, это искусство уже не могли мыслить иначе, как сопоставляя отдельный редкий блистательный иероглиф с системой проникновения в сознание и подсознание человека.

И здесь, очевидно, нельзя не вспомнить блестящую фразу Честертона, который говорил, что гений отличается от таланта тем, что талант попадает в цель, в которую никто не может попасть, а гений — в цель, которую никто не видит. Вот именно представление об этой способности попасть в цель изобразительной системы, которую еще никто не видел, а увидели лишь потом, не зная, что создал ее Достоевский,— это, мне кажется, тот первый шаг на пути изучения если не влияния, то, скажем, участия Достоевского в создании современного художественного видения, о котором еще стоит подумать.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3618/95/

Основная функция литературы

Автор: Андрей Карпов

Чем нам интересны вымышленные истории? Что в них есть такого, что мы готовы тратить на них своё время? Какова природа удовольствия, доставляемого погружением в воображаемую реальность? 

Впрочем, вопрос, поставленный подобным образом, содержит в себе немаловажное утверждение, которое стоит проговорить отдельно. Только что было сказано, что мы читаем художественные книги для удовольствия. А так ли это? Из функций художественной литературы легко составить довольно обширный список. Например, применительно к литературе можно говорить о:


  • эстетической функции (литература помогает прикоснуться к прекрасному);

  • поэтической (создание словесных образов) и символической (литература кодирует смыслы, создавая символы и оперируя ими);

  • языкотворческой (литература развивает язык, вводит и закрепляет употребление словесных форм и языковых конструкций);

  • отражающей (литературные произведения – одна из форм культурного освоения мироздания) и рефлексируюшей (пропуская мир через себя, невозможно обойтись без попыток его осмыслить);

  • познавательной (литература расширяет горизонты нашего знания);

  • воспитательной и воздействующей (книги участвуют в формировании нашего мировоззрения и могут подталкивать к тем или иным действиям);

  • коммуникационной (автор нечто сообщает читателю. Но можно смотреть и шире: книги объединяют людей. Читавшие одни и те же книги, проще находят общий язык);

  • функции самовыражения и самоутверждения;

  • и, наконец, о развлекательной и гедонистической функциях.

Однако подобный список на самом деле не имеет права на существование, поскольку в нём смешиваются характеристики разных объектов. У нас здесь не одна, а сразу три литературы, вернее, три её воплощения.

Во-первых, литература как социальная деятельность.

Литература существует внутри общества. Никто не свободен от общества, но между социумом и личностью всегда есть зазор, позволяющий любому из нас сделать свой шаг вовне и увидеть общество как бы со стороны, обретая возможность для анализа всех аспектов социальной жизни, включая литературу. Заняв позицию исследователя, несложно заметить, что литература определённой эпохи отражает современное ей состояние общественного сознания, что составляет историческую функцию литературы (разновидность отражающей функции). Изучение литературы повышает уровень понимания истории.

Также можно увидеть, как художественные произведения влияют на поведение людей. Речь не только о прямой зависимости, вроде "эффекта Вертера" (вышедший в 1774 году роман Гёте "Страдания юного Вертера"[1] вызвал в молодёжной среде волну самоубийств, прокатившуюся по всей Европе), но и о более опосредованных вещах, например, о роли национальной литературы в формировании национального сознания. Литература вносит свой вклад в преображение окружающей реальности, прежде всего, социального пространства.

Эти функции – отражения мировоззрения, принадлежащего к определённой культуре, и воздействия на социум – литература выполняет объективно, независимо от устремлений конкретных людей. Однако возможности сравнительного анализа, которые даёт исследователю массив художественных текстов, это – побочный продукт. Создание произведений – деятельность сугубо преднамеренная, и она задаёт целый комплекс функций литературы, связанных с фигурой автора. Автор самовыражается, рефлексирует, подбирает образы, играет словами, пытается что-либо поведать читателю, изменить его к лучшему или просто манипулировать им.

Большинство функций из составленного ранее списка относятся как раз к литературе с точки зрения автора. А какова она с точки зрения читателя?

Конечно, мы знаем, что книги нас развивают. Тот, кто активно читает, пропускает через своё сознание примерно в сто раз больше слов, чем тот, кто читать не привык[2]. Всякое же слово имеет значение. Большее число слов означает больший объём семантических связей, в которые вовлекается читающий. Для него мир становится более сложным и более разнообразным. Горизонты расширяются. В книгах заключены знания, специально заложенные туда автором или непреднамеренно попавшие из общего культурного фона, и мы можем усвоить их в процессе чтения (познавательная функция).

Новое, что мы можем почерпнуть из книг, необязательно сводится к чистой информации. Художественная литература моделирует ситуации, и мы получаем готовые поведенческие схемы, типовые реакции, образцы правильного и неправильного поведения, шаблоны оценок должного и прекрасного. Так проявляется воспитательная функция.

Однако и познавательная, и воспитательная функции глубоко вторичны. Мы погружаемся в чтение художественного текста вовсе не для того, чтобы что-то узнать. Тот, кто действительно ищет знания, скорее обратится к учебнику или энциклопедии. Также сложно представить, что кто-нибудь решит заняться чтением единственно из желания "воспитаться", стать лучше. Даже если подобное побуждение и подтолкнёт его взять книгу в руки, будет или нет он её читать, определяется другим: насколько она покажется ему интересной.

Фредерик Лейтон. У читального столика

Фредерик Лейтон "У читального столика", 1877

Конечно, в некоторых случаях люди читают и те книги, которые им скучны: школьник, решивший вдруг выполнить требования учителя и подготовиться к уроку литературы; учитель, освежающий в памяти текст произведения перед уроком; литературный критик или журналист, получивший задание осветить новое творение популярного автора; любой из нас, пообещавший кому-нибудь из близких прочитать или оценить текст. Однако во всех этих случаях читатель покидает художественное пространство. Он переходит границу художественной реальности и начинает смотреть на литературу извне. Его мотивация к чтению – профессиональная, исследовательская, а не собственно читательская.

Подлинный читатель – это тот, кто читает книгу добровольно, только потому, что ему хочется её прочесть. Смысл чтения для него ограничивается самой книгой, а не находится где-то ещё.

А поскольку именно свободное и независимое чтение и создаёт феномен литературы – без когорты увлечённых читателей писательство было бы лишь способом проведения личного досуга, не превращаясь в интерперсональное явление с общекультурным значением, – то главная функция литературы-для-читателя и есть определяющая, основная функция литературы вообще. Не было бы книг, которые люди готовы читать просто "за интерес", не было бы и литературы.



Читать текст полностью на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3591/8/