Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Сайт КУЛЬТУРОЛОГ приглашает читателей и авторов

Мы будем рады, если Вы посетите наш сайт http://culturolog.ru/, посвященный культуре как таковой и современной культуре в частности.

Ждём Ваших материалов (новости и статьи по тематике сайта). Присылайте их на kulturolog@narod.ru .

МИССИЯ КУЛЬТУРОЛОГА


Мы видим своей задачей организацию пространства, в котором явления культуры учитываются, оцениваются и анализируются. Систему координат для этой деятельности призвана дать картина мира, основанная на традиционных ценностях. Эту картину ещё предстоит местами дорисовать, так как многое из того, что происходит вокруг нас, с традиционными ценностями ещё никогда не соотносилось или соотносилось неправильно.

Существенное значение имеет критика современной культуры. Однако по-настоящему главное – это не выявление и оценка недолжного, хотя без этого не обойтись, а обнаружение, поддержка и пропаганда актуальных реализаций традиционных ценностей – всего того, что является доброкачественным наследованием нашей богатой и высокой культурной истории. К сожалению, в мутном потоке современных нам культурных событий порой так сложно разглядеть подлинно прекрасное и действительно чистое. А оно есть. И именно оно задаёт необходимую планку этического и эстетического мироощущения человека, без чего человек теряет человеческое достоинство и превращается в животное, и даже хуже того. У животного - здоровые инстинкты, а у забывшего о высоком человеке инстинкты искажены его концентрацией на инстинктах, то есть извращены.

Мы хотим, чтобы вокруг «Культуролога» сформировалось сообщество людей, которых заботит судьба нашей культуры. Чтобы корпус текстов «Культуролога» представлял собой серьёзную научную, культурную и общественно значимую величину. Чтобы на «Культурологе» собирались новости о событиях, поддерживающих добрые традиции и задающих доброкачественный культурный контекст.


Православная литература

По дороге в бессмертие…

До 21 января 2022 г. в музее-мастерской С.С. Косенкова (Белгород) проходит юбилейная выставка «По дороге в бессмертие …», приуроченная 80-летию художника-графика.

Станислав Косенков

В экспозиции выставки будут представлены наиболее значимые работы С. С. Косенкова разных периодов его творчества. Это серии иллюстраций к романам Ф.М. Достоевского, книге стихотворений А.Т. Прасолова, серии «Прохоровское поле», «Детство», «Чернобыль России — деревня» и др. Дополняют экспозицию фотографии российского фотографа и земляка Косенкова — П.П. Кривцова.

За иллюстрации к роману Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание»  получил две золотые медали: в 1971 году в Германии в Лейпциге и в 1976 году в Чехословакии в Брно. За работы из цикла «Детство» удостоен диплома Академии художеств СССР. За иллюстрации к А.Т. Прасолову он удостоен Диплома II степени на Всесоюзном конкурсе «Искусство книги». Эта выставка дань памяти заслуженного художника РФ С. С. Косенкова, его заслугам перед Отечеством и русским народом. Станислав Косенков, как художник-патриот, создал произведения большого воспитательного значения. Особенно актуально звучит его творчество в наше непростое время.

На сайте: https://culturolog.ru/content/view/4247/31/

kos1.jpgkos3.jpgkos4.jpgkos5.jpgkos6.jpg

Книга в культуре православного славянства

Автор: Любовь Левшун

Нынешний человек мало интересуется книгами; мы не устаём сетовать на то, что наши дети мало читают. Вместе с тем мало кто из нас осознаёт, что в предыдущую, «читающую», эпоху чтение и книга были возведены в ранг своего рода культурного фетиша и безоговорочно признаны панацеей от всех духовных катастроф. И ещё меньше тех, кто задумывается, отчего именно в ту «читающую» эпоху вызрела и разразилась культурная катастрофа, которую мы ныне переживаем. В современной социально-гуманитарной сфере продолжает существовать как самоочевидное убеждение, что художественная литература помогает читателю познавать мир и приобщает человека к «разумному, доброму, вечному». На вопрос: почему общество перестало читать, мы отвечаем: потому что в нём угасает дух и возобладает плоть (Ин. 3:6, 8:5; Кор. 2:14 и др.). А на вопрос: почему общество духовно деградирует, мы отвечаем: потому что мало читает, тем самым оставаясь в неведении относительно «разумного, доброго, вечного», знания о чём несут книги. Такой вот замкнутый круг…

Впрочем, разомкнуть его нетрудно: думается, и отсутствие интереса к чтению, и угасание духовности имеют одну и ту же причину – коренное изменение содержания современных книг. Оно – причина как морального упадка читателя, так и отказа от чтения!

Произошло это потому, что само понятие «книга» извратилось и получило несвойственное ему значение. А о первоначальном, исконном значении этого понятия, привнесенном в культуру славян равноапостольными учителями свв. Кириллом и Мефодием, сейчас уже никто не помнит – ни писатели, ни богословы, ни лингвисты, исследующие происхождение слов (их этимологию), даже самые авторитетные из них.

Так, значение слова «книга» В. Даль определяет как «сшитые в один переплёт листы бумаги или пергамента», а Д. Ушаков – как «печатное произведение (в старое время также рукопись) в форме сброшюрованных или переплетённых вместе листов с каким-нибудь текстом, иногда и рисунками»; БСЭ – как «непериодическое издание в виде сброшюрованных листов печатного материала». Получается, что главные признаки книги – «сшитые в один переплёт листы» и нанесённый на них «какой-нибудьтекст»! И именно это словарное значение понятия «книга» прочно закрепилось в современном культурном сознании.

Между тем, в церковнославянском языке это понятие передается как кънигы и имеет форму постоянного множественного числа (как, к примеру, озимые, яровые, посевы и т. п.). Современные словарные статьи лишь отчасти объясняют эту форму – множество сшитых вместе тетрадей и листов; и один из возможных вариантов происхождения этого слова из праиндоевропейского языка таков: приставка *kъn- + корень *ig- из *jug- (*ieug-) = "соединять, связывать", что и даёт значение "некое множество, соединённое в одно целое".

Но действительно ли имеются в виду листы и тетради? Или в книге как явлении культуры главное всё же не то, как и из чего она сделана, а то, что в ней содержится некая совокупность каким-то образом взаимосвязанных текстов, выражающих некие, взаимосвязанные смыслы? Напомню: трудясь над переводом Священного писания на славянский язык свв. Кирилл и Мефодий столкнулись со многими трудностями; в частности, с тем, что в языке славян, не имевшем в то время своей письменности, отсутствовала лексема, обозначающая письменно зафиксированный текст. Славенские первоучители сконструировали эту лексему (к слову сказать, историки языка до сих пор не пришли к единому мнению об этимологии этого слова); по звучанию она похожа на современное слово, но по семантике едва ли не противоположна ему. Речь идет о понятии и выражающем его существительном «кънигы», которым свв. Кирилл и Мефодий передали в старославянском переводе древнегреческое βίβλια. Примечательно, что βίβλια – это форма множественного числа существительного βίβλος, первоначально означавшего "бумага из папируса ", ‘текст, записанный на свитке папируса’; а ко времени свв. Кирилла и Мефодия (IX в.) – еще и канонические тексты Писания. Старославянское же кънигы – форма постоянного множественного числа, и формы единственного числа эта лексема долгое время не имела.

Из многочисленных контекстов очевидно, что словом кънигы славянские первоучители обозначили вовсе не «сшитые вместе листы и тетради», а именно совокупность священных христианских текстов. «Мефодии же посади 2 попа, скорописца зело, и преложи вся книги исполнь от гречьска языка въ словенеск", – читаем в Лаврентьевской летописи под 898 годом; то есть скорописцы, взятые в помощники Мефодием, записали – во-видимому, под его диктовку – «все книги», переведенные первоучителями с греческого языка на старославянский. Очевидно, что под «всеми книгами» здесь не разумеются в буквальном смысле все греческие тексты, известные в то время (эпические, драматические, лирические произведения разных жанров), а именно все священные для христиан тексты. Подтверждение тому находим в Житиях Кирилла и Мефодия, где конкретно названы кънигы, переведенные с греческого языка на славянский равноапостольными первоучителями: Константин Философ «начатъ беседу писати Евангельску: испрьва бе Слово и Слово бе у Бога, и Бог бе Слово (то есть именно тот текст Ин. 1:1, с которого, согласно церковному Уставу, начинается литургический год) и прочее…», а доехав до Моравии, «…въскоре же весь црьковный чин приемь, научи я (их, то есть своих учеников-преемников) утрьницыи часовом и пророчьскому словеси и Таинеи службе (то есть Литургии)…».

Таким образом, понятно, что термином кънигы (в форме постоянного множественного числа!) в традиции, заложенной свв. Кириллом и Мефодием, назывался именно тот нераздельно-неслиянный комплекс текстов, который необходим для литургической жизни Церкви, – прежде всего это тексты Новозаветного канона. Постепенно к этому ядру добавились произведения, поясняющие, дополняющие и иллюстрирующие тексты Писания, элементы богослужения, основные положения христианского вероучения (всевозможные толкования, оглашения, поучения, сборники святоотеческих высказываний, житий святых и подвижников, паломнические повествования о Святой земле и т. п.). Тексты иного содержания именовались по-другому.


Полный текст на сайте:  https://culturolog.ru/content/view/3870/95/

Сознание: от понятия к клипу

АвторФ.И. Гиренок

Кадр из мультфильма Петя и Красная шапочка, 1958

Девочка двух с половиной лет просит прочитать сказку «Красная шапочка». Ей начинают читать. Она останавливает чтение и предлагает сразу же прочесть ту сцену, в которой появляются охотники. Ребенок внимательно слушает финальный рассказ известной сказки несколько раз подряд. Зададимся вопросом? Какое мышление у ребенка? На мой взгляд, у девочки клиповое мышление. Почему? Потому что секущие плоскости ее мышления превратили сказку в серию эпизодов, из которых был выбран один - самый интересный, самый главный и самый непонятный, а именно: появление съеденных волком бабушки и внучки целыми и невредимыми из живота волка. Девочку не интересует морализирующая сторона сказки. Это взрослым кажется, что сказка должна научить девочку не разговаривать с незнакомыми людьми. У взрослых – понятийное мышление. Ребенка занимает алогичность сказки, абсурдность произошедшего события.

Сознание, которое извлекает логику из события, является понятийным. Сознание, извлекающее абсурдность события, является клиповым. Указанное различие позволяет по-новому взглянуть на сознание со стороны самости.

САМОСТЬ

Под самостью человека понимается то, чего больше нет ни у кого в мире: область внутренней детерминации, определение себя в своем отношении к миру. Условием самости является прекращение внешней детерминации и превращение невозможного в естественной среде в единственную возможность существования. Эта возможность связана с освобождением из-под запрета реакции на воображаемое, реакции на то, что не существует наяву, но существует как сновидение, как греза, как означаемое без означающего. Закрытость самости противоположна открытости коммуникации, которая организована вокруг означающего без означаемого, то есть Я. Отсюда следует, что самость по природе своей не коммуникабельна, а коммуникация в каждой точке своего пространства не принадлежит самости. То есть либо человек сам, и тогда у него проблемы с коммуникацией, либо он в коммуникации, и тогда у него проблемы с самостью.

СОЗНАНИЕ

Сознание –  это свойство  самости, которая может двигаться в своей  организации либо по направлению к Я, либо от Я. До Я сознание не обнаруживает себя и существует вне представления самому себе. Для него нет зеркала, в котором оно могло бы увидеть себя. И поэтому сознание существует в области не видимого человеком извне. Вот это сознание является темным. Оно существует как самоаффектирующая самость.

Темное сознание просто есть как сон, как настроение, как крик эмоции. Но это есть недоступно для языка, ибо оно не отсчитывается от Я, принадлежа плану  воображаемого. Точка отсчета возможна после слов «Я есть». С заполнения пустоты «Я есть» начинается язык. В точке пересечения языка и сознания возникает языковое сознание, «говорящее Я».

Движение сознания, отталкивающегося от факта существования Я, обнаруживает все, кроме себя, ибо в этом движении оно является движением от первого лица. Я может выразить через себя любой предмет из бесконечного множества предметов. В этой бесконечности есть все, кроме самого Я. Но это все -  не-Я. Это все предметы. Вот это движение сознания от Я к тому, что Я не является, стали называть предметным сознанием.

ЛОСКУТКИ

Все знают, что такое лоскутное одеяло. Практикой пэтчуорка владели наши бабушки. Они хорошо делали половички. Но вот теперь мы узнали, что и наше сознание может быть сшито из лоскутков. Но узнали мы об этом не от ученых, а от художников. Не наука, а искусство раскрывает перед нами клиповую сторону сознания. Именно в науке применение стандартных приемов сознания оказалось наиболее спорным. Апроприация, пастиш, палимпсест выявили в науке ее «свое иное», ее тяготение к скрытым заимствованиям и открытому плагиату. Сегодня даже аспиранты знают, что диссертации и книги носят не понятийный характер. Они сшиваются так же, как одеяло, из лоскутков фраз, из обрывков чужих мыслей, из фрагментов, которые называются открытыми цитатами, референциями, аллюзиями, скрытыми цитатами, пересказами и критикой. Даже ирония стала сегодня способом присвоения того, что принадлежит сфере чужого ума.

ШКОЛА 

Первыми забили тревогу учителя школы. Они обнаружили неготовность своих учеников читать большие тексты и слушать длинные речи. Учителя обвинили учеников в том, что у них не развито понятийное мышление, что они не умеют обобщать.

В музее, глядя на картины Пикассо, я могу видеть одновременно передний план и задний план изображаемого предмета. В магазине я прошу сделать мне нарезку. Секущая плоскость ножа превращает колбасу во множество фрагментов некогда монолитного куска. В школе составляют расписание. Секущая плоскость взгляда завуча превращает монотонное время во множество не связанных друг с другом уроков. Школьник в школе, как зритель перед телевизором, меняет один урок на другой. Смена уроков вызывает иллюзию огромной скорости движения, такую же, как у зрителя перед телевизором. Только у школьника – расписание, а у зрителя – пульт. Студента просят сделать конспект книги. Конспект – это монтаж мыслей, изложенных в книге. Студент, как пассажир автобуса, может одновременно слушать музыку, читать книгу и общаться в социальных сетях. Из вузов и школы исчезла идея.

ИДЕЯ

Идея – это социально приемлемая паранойя, которая может быть выражена в линейном порядке слов, а также может закручиваться в спираль, сворачиваться в круг, ветвиться, как дерево. Но все эти фигуры, как рисунки в пустыне Наска, должны были прочерчиваться одной линией. Эта линия не должна была прерываться, потому что, прервавшись, она создавала разрыв в порядке, трещину в бытии, в которой может обосноваться хаос. А хаос – это, как броуновское движение атомов, ничем не связанные между собой серии и потоки множественного, образовавшегося на месте сингулярного (единичного). Поэтому логос запрещает прыгать с одной линии на другую, метаться между разными линиями, ибо в результате этих метаний будет существовать не что-то, а ничто. Охранять линейную последовательность философия поручила категориям гармонии и субстанции. Но субстанция служит не сознанию, а языку. Язык линеен, сознание множественно.

ИММАНЕНЦИЯ

В момент, когда сознание перестает быть тем, что оно есть, оно скрывает свою истину. Ни психологи, ни лингвисты не могут говорить на языке его истины, ибо они объективируют сознание, делая его чужим по отношению к себе. Сознание гибнет в мире любых объективаций, прежде всего, предметных и языковых. Потому нам нужно поймать сознание в глубине его имманенции, в момент, когда оно находится у себя дома. Нам нужно живое сознание, не отчужденное от самого себя в языке и, следовательно, в знании. У себя дома оно у маленьких детей и, возможно, у сумасшедших.

САМОАФФЕКТАЦИЯ

Краснеть от смущения – значит находиться у себя дома, в глубине имманенции своего сознания. В самоаффектации сознание присутствует по отношению к самому себе, и это присутствие нельзя получить никаким внешним образом. Все знают, что если ты нарушаешь табу, запрет, то тебя будет мучить совесть. Человек может умереть от самонаказания. В лучшем случае у него может произойти нервный срыв, психическое заболевание, и физически здоровый человек может оглохнуть или ослепнуть. Результаты работы сознания можно наблюдать телесно, как, например, парализованную руку или ногу, как вполне реальный ожог.

Когда тело начинает реагировать не на внешнюю причину, а на призрак, тогда возникает мое тело, которое я переживаю в отличие от другого тела, которое я только наблюдаю.

ВРЕМЯ

Любое мышление требует времени и сосредоточенности на чем-то одном. Нельзя думать и говорить одновременно. Клиповое сознание нас спрашивает: вы хотите думать? Пожалуйста, думайте, но думать – значит быстро думать. Вы хотите понимать? Ради бога. Но понимать – значит быстро понимать, а не танцевать герменевтические церемониальные танцы. Все, что мешает быстро думать и быстро принимать решение, должно быть оставлено без внимания.

Клиповое сознание – это монтаж.

Быстроте мысли мешает увалень-язык. Клиповое мышление старается избежать встречи  с языком, свести к минимуму его присутствие. Поэтому первый признак клипового мышления – это языковой минимализм. Мгновенное схватывание сути дела происходит в образе или наглядной схеме. Клиповое мышление интересует не способ связывания одного суждения с другим, а наглядное изображение мысли в целом.

Другим признаком клипового мышления является обращение не к опыту, а к воображению. Опыт закрывает возможность связи с априорными ресурсами мышления. Воображение, как раз, использует эти ресурсы. Визуальное мышление актуализирует их.

Особенность клипового сознания состоит в том, что его нельзя представлять как поток. Оно перестает течь куда-либо. Это сознание вне времени. Это серия взрывающихся галлюцинаций, лопающихся пузырей субъективности, обусловленных сжатием границ антропологического в человеке. Человеческое теперь задается технически, как то, что не воображает и расположено вне самоаффектации. Коммуникация съела самость.

ЛОГОС ПРИРОДЫ

Природа запрещает человеку отождествлять бытие и мысль о бытии. Она против Парменида и против Хайдеггера. Грезящая материя должна лишиться грез, то есть онтологического, чтобы оставить только онтическое. «Бытие не тождественно мысли», - говорит нам все живое и неживое. Жизнь – это не логика, а абсурд. Чтобы не было абсурда, грезы материи нужно закупорить. И только в этом случае будет возможна эволюция, возможен отбор. Если бытие равно пониманию бытия, то эволюция невозможна. И человек невозможен. Ведь человек – это девиация, отклонение от тождества. Как назвать того, кто не отличает бытие от мысли о бытии? Сумасшедшим. И первым это, видимо, понял Парменид. Что будет с человеком, если для него съесть банан и подумать о том, чтобы его съесть, одно и то же? Он умрет. Его забракует эволюция.

Поэтому для человека важно научиться соединять воображаемое и реальное.

На сайте:
https://culturolog.ru/content/view/3857/111/


Н.С. Лесков за границей и дома

Автор: Алла Новикова-Строганова

В рассказе «Пламенная патриотка» Николай Семёнович Лесков (1831–1885) вспоминал: «Я был за границею три раза, из которых два раза проезжал “столбовою” русскою дорогою, прямо из Петербурга в Париж, а в третий, по обстоятельствам, сделал крюк и заехал в Вену» . Эти «обстоятельства» – поездка летом 1884 года в Мариенбад, где писатель лечился целебными водами. История пребывания здесь нашего славного земляка достаточно показательна и заслуживает внимания.

Лескову был оказан самый тёплый, дружественный приём. Глубокое уважение к русскому автору проявили местные власти. «Немцы ко мне очень благосклонны, делился он своими впечатлениями в письме к редактору «Исторического вестника» С.Н. Шубинскому, – так что даже заставили завидовать мне настоящих генералов, которых теперь много привалило из Франции. Меня сделали “почётным гостем”, прислали “почётный билет” в собрания, клуб и библиотеку; не пожелали взять с меня податей (около 25 гульденов) и за пользование врачебными пособиями. Всего одолжили, пожалуй, гульденов на 100».

У себя на родине честный и независимый писатель, который плыл «против течений», не подчинялся «ни партийным, никаким другим давлениям», подобной заботой избалован никогда не был: «Дома, в отечестве, со мною ещё такого казуса не было».

Соотечественники, долго живущие за границей и знающие Лескова по его книгам, стремились лично познакомиться с любимым писателем. Так, русские студенты из Вены нанесли ему визит. Дамы дарили корзины цветов. Лесков испытывал смущение и неловкость от чрезмерного женского внимания, но приписывал его дамскому капризу и здешней скуке: «Дамские гонения не устают, но я уже махнул рукою, потому что всё равно работать нельзя, да и скрыться некуда. Здесь им делать нечего от скуки» .

Но случались и настоящие «трогательности». Любопытен такой факт. Священник русского посольства Ладинский приехал из Веймара и трижды приходил к Лескову домой, однако не заставал его. На веймарской визитной карточке Ладинского не был указан местный адрес. Лесков искал своего визитёра по всему Мариенбаду, но безуспешно. И тогда в один из воскресных дней писатель отправился в русскую походную церковь. Богослужение проводил Ладинский. «Подходя к кресту, – пишет Шубинскому Лесков, – я сказал ему моё имя. Он сию же минуту вернулся в алтарь, подал мне просфору и вдруг сказал: “Знаете ли, господа, кто это? Это наш умница Николай Семёнович Лесков”. Я переконфузился, а он добавил: “Да, да, наш милый, честный, прекрасный умница”. Потом перекрестил меня и сказал: “Я 25 лет на чужбине и 18 лет мечтал о счастии Вас видеть и обнять”. Мы оба растрогались и… чего-то заплакали. Это, может быть, не умно, но тепло вышло…».

А в это время в России фельетонист «Новостей и Биржевой газеты» продажный еврей-сионист В.О. Михневич по поводу сердечного приёма, оказанного Лескову в Мариенбаде, опубликовал довольно неуклюжую язвительную статью. Тему подхватила газета «Новое время», которую возглавлял А.С. Суворин – по отзыву Лескова, его «милый, но коварный благоприятель». Была напечатана насмешливая статейка «Маленькая хроника», иронически выставляющая ситуацию в фарсовом виде: будто бы Лесков, приехав на отдых и лечение, озаботился прежде всего тем, чтобы сообщить, что он известный русский писатель, дабы получить определённые льготы и преимущества, и теперь раздувается от чванства, принимая оказанные ему за границей почести. Российские газеты приписали Лескову грехи нескромности и бахвальства, в которых его никогда нельзя было упрекнуть. В очередной раз замечательный писатель был «освистан» недоброжелательно настроенной прессой, не терпящей его честного талантливого слова.

В Мариенбаде профанные печатные материалы попались на глаза Лескову. По этому поводу он писал Шубинскому: «“Свистать” надо мною можно как над всяким, но в подлости и лицемерии меня едва ли можно уличить, как можно в том уличить бы гг. свистунов. Михневич всё сделал неловко и грубо, не зная дела. То, что оказано городским муниципалитетом мне, – постоянно по коренному здешнему обычаю оказывается каждому писателю – эллину же, яко и иудею, то есть немецкому, как и иностранцу, к какой бы нации он ни принадлежал. Это так здесь всегда и для всех писателей, которых знают. Почему же узнали меня? (Тут и изощрялось надо мною остроумие). А дело весьма просто, и причин тому много» .

В первый же день по прибытии на отдых Лесков записался в читальный зал «на чтение книг русских и польских». В библиотечном собрании хранились книги самого Лескова, и библиотекарь-чех по фамилии Шигай сразу признал писателя. Кроме того, Шигай был также издателем местной газеты «Marienbader Zeitung». Поэтому не удивительно, что крохотный Мариенбад размером «с тарелку» мгновенно облетела новость о приезде русского автора. Лесков уже был известен в Германии по вышедшему здесь сборнику Бокка «Гражданство и администрация в России», где третья часть была составлена из перевода лесковских статей об Остзейском крае. Немцы жадно прочитали книгу, «с большими и даже, может быть, излишними мне похвалами, – замечал Лесков, – за “благородное беспристрастие и справедливость”». Так что ему не было надобности «титуловаться» в курортном городке, который «весь собирается ежедневно у одного источника» и где писателя сразу могли узнать. Вот простые и понятные причины популярности Лескова в его последний приезд за границу. «Здесь просто – люди вежливы, и занятие литературою пользуется вниманием. Более ничего, – отмечал писатель. – Тут и в библиотеках с литераторов не берут денег за чтение, как с лекарей в аптеках за лекарства».

По поводу пасквильных статеек русской прессы в его адрес Лесков писал Шубинскому: «я нескромностию и нахальством никогда не отличался, а если меня знают попы, дамы и студенты, то уж это так само от дел сделалось. Над чем же свистать-то? Что их русского человека поставили не ниже, чем француза или поляка из Кракова, или венгерца из Пешта?! Экие тактичные люди мои собраты! Разъясните им, пожалуйста, при случае, что дело могло обходиться без моего радетельства об известности».

«Была бы душа в сборе да работали бы руки», – писал Лесков за год до этих событий своему другу Ф.А. Терновскому – киевскому профессору, историку Церкви. Он был писателю «мил и близок по симпатиям и даже по несчастию»: «Оба мы были одинаково и одновременно оклеветаны и вышвырнуты из службы как люди “несомненно вредного направления”. История эта подлая и возмутительная по своему гнусному и глупому составу, была тяжела для меня (и остаётся такою), а Филиппа Алексеевича она стёрла с земли» .

Перед самым отъездом в Мариенбад пришло известие о смерти Терновского, судьба которого была во многом схожа с лесковской: «Мы с ним одновременно понесли одинаковые гонения несправедливых людей, и я это перенёс, или, кажется, будто перенёс, а он, – с его удивительно философским отношением к жизни, – опочил… Пожалуй, не выдержал…»

Об отношении в России к честным людям, которые слушались прежде всего голоса христианской совести и, подобно самому Лескову, отказывались «с притворным благоговением нести мишурные шнуры чьего бы то ни было направленского штандарта», писатель не раз отзывался строками пушкинского стихотворения: «Здесь человека берегут, как на турецкой перестрелке!»

«Законникам разноглагольного закона», подменяющим заповеди Божьи лукавыми социально-политическими установлениями, Лесков противопоставил Христа, «Который дал нам глаголы вечной жизни».

Фарисеям и законникам Господь Иисус Христос адресовал гневное обличение: «Он сказал: и вам, законникам, горе, что налагаете на людей бремена неудобоносимые, а сами и одним перстом своим не дотрагиваетесь до них» (Лк. 11:46).

Лесков продолжал переносить несправедливые нападки фарисеев, но до конца дней своих готов был служить Родине, насколько хватало сил.




На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3844/112/

Пьесы-сказки Евгения Шварца

Автор: Исаева Е.И.

Судьба драматических сказок Евгения Шварца складывалась парадоксально. При жизни он считался писателем по преимуществу детским, пьесы же для взрослых оставались текстами, не обретая сценической жизни. «Голый король» (1934) был запрещен еще до окончания работы над спектаклем, блистательно поставленная режиссером Николаем Акимовым «Тень» (1940) шла в возглавгяемом им Ленинградском театре Комедии всего несколько месяцев, «Дракон» (1944) лишь единожды был показан публике.

Ситуацию не изменила поставленная в Германии на волне идейного преодоления фашизма «Тень» (Театр имени Рейнгардта в Берлине, 1947). Перелом произошел только в эпоху «оттепели», когда в московском театре-студии «Современник» 5 апреля 1960 года был впервые показан «Голый король» — спектакль, который превратился в легенду и начал новую сценическую жизнь драматургии Шварца и на отечественной, и на европейской сцене. Среди европейских постановок самыми резонасными стали «Дракон» в Немецком театре (режиссер Бено Бессон, 1965) и в Независимом театре во Франции (режиссер Антуан Витес, 1968).

Однако, несмотря на трудную судьбу, именно философские сказки Шварца — в отличие от большого пласта пьес советской эпохи — стали явлением наднациональным. Сущность этого феномена отнюдь не исчерпывается столь актуальной для новейшего времени антитоталитарной направленностью его произведений. Их связь с европейской драматургией может быть осмыслена не только в категориях тематической общности, но и на уровне эстетической близости. Здесь можно обозначить несколько аспектов, которые и являются предметом рассмотрения в данной статье.

Это тип конфликта, обусловленные его особенностями способы построения характера и сюжета, а также формирующиеся на этой основе природа жанра и своеобразие стиля.

Отправным является вопрос о природе конфликта — определяющей категории для драматического произведения. В пьесах Шварца доминирует новый тип конфликта, который возникает в начале века и получает свое теоретическое истолкование и практическое воплощение в творчестве Бернарда Шоу. В его работе «Квинтэссенция ибсенизма» определение звучит так: «В новых пьесах драматический конфликт строится не вокруг вульгарных склонностей человека, его жадности или щедрости, обиды и честолюбия, недоразумения и случайностей и всего прочего, что само по себе не рождает моральных проблем, а вокруг столкновения различных идеалов»1. Причины возниковения и последующего развития такого конфликта американский историк и теоретик драмы Эрик Бентли связывал с утратой «общей веры, философии и идеи», с эпохой «хаоса идей»2.

Для Шварца «хаос идей» был отнюдь не отвлеченным понятием. Его поколение пережило кардинальную смену идейных вех, реализацию универсальных социальных теорий, мировые войны, восхождение и падение многообразных типов тоталитаризма.

Изменение «цветов времени» напрямую формировало его жизнь и творчество. На обсуждении пьесы «Дракон» он сформулировал это так: «Мы — единственное поколение, может быть, которое имело возможость наблюдать не только судьбы народов, но и судьбы государств. На наших глазах государства переживали необычайно трагические времена, и эти вещи задевали нас лично. Мы были связаны с ними, как будто это происходило рядом»3.

Специфика сказки оказалась созвучной такому конфликту идей. Во-первых, это особенности характеров, обобщенных по самой своей жанровой природе, несущих пласты ассоциаций, возникающих благодаря многообразным интерпретациям сказочных типов. У Шварца такие ассоциации выполняют двойную функцию. С их помощью выстраивается предыстория персонажа, с которой он входит в пьесу — то, что на театральном языке называют «шлейфом предлагаемых обстоятельств». Накопленная таким образом смысловая энергия делает этих персонажей некими интеллектуальными моделями, воплощением определенной этической или — шире — мировоззренческой позиции. Второй фактор заключается в том, что на традиционном фоне новизна трактовки заостряется. Так, скажем, в пьесе «Тень» принцип сказочной предыстории у каждого персонажа изначально мотивирован тем, что действие происходит « ...в особенной стране. Все, что рассказывают в сказках, все, что кажется у других народов выдумкой, — у нас бывает на самом деле каждый день. Вот, например, Спящая красавица жила в пяти часах ходьбы от табачной лавочки — той, что направо от фонтана. ... Людоед до сих пор жив и работает в городском ломбарде оценщиком. Мальчик С Пальчик женился на очень высокой женщине».

Во-вторых, традиционная сюжетика (будь то прямое воспроизведение бродячего сюжета или типологическое сходство) дает возможность остраненного воссоздания современных коллизий. «В экзотической или фантастической обстановке философская идея пьесы, освобожденная от оков знакомого и привычного быта, «очуждается» и легче достигает общезначимости»4. В уже упомянутой пьесе «Тень», сюжет имеет долгую родословную — от фольклора до «Необычайных приключений Петера Шлемиля» Адельберта Шамиссо и сказки Андерсена. Исходное событие определяется тем, что главный герой, Ученый, поселился в комнате, где жил его друг, Ганс-Христиан Андерсен, а исход происходящего предсказывают, вспоминая печальные сказки о человеке, потерявшем тень.

Эти особенности традиционных образов и сюжетов — для жанра сказки институциональные — оказались чрезвычайно плодотворными при выстраивании конфликта идей в европейской драме в целом. Обращение к бродячим мотивам стало одним из типологических признаков театра ХХ века. Оно характеризовало интеллектуальную драму — целый пласт произведений Жана Ануя, Жан- Поль Сартра, пьесы Бертольта Брехта. Таким образом, творчество Шварца оказалось в русле общих жанровых исканий драматургии ХХ века.

Принципы конфликта идей начали воплощаться в драматургии Шварца по мере того как он начал писать пьесы для взрослых. Впервые они получили воплощение в пьесе «Тень». Время создания пьесы было знаковым — работа над ней завершалась в сентябре-начале октября 1939 года, в начале Второй мировой войны. Историческим контекстом для этого замысла стала эпоха, поставившая под вопрос само существование моральных основ бытия.

В «Тени» берет начало тот философский спор о нравственной природе человека, который станет отныне ведущим мотивом творчества драматурга и достигнет высшей точки в пьесе «Дракон». В основе столкновения двух противников — рыцаря Ланцелота и Дракона, чье поведение заранее предопределено тем, что они традиционно воплощают силы добра и зла, — лежат их представления о самой возможности — или невозможности — сохранения человечности.

Дракон. Если бы ты увидел их души — ох, задрожал бы.

Ланцелот. Нет.

Дракон. Убежал бы даже. Не стал бы умирать из-за калек. Я же их, любезный мой, лично покалечил. Как требуется, так и покалечил. Человеческие души, любезный мой, очень живучи. Разбудишь тело пополам — человек околеет. А душу разорвешь — станет послушней и только. Нет, нет, таких душ нигде не подберешь. Только в моем городе. Безрукие души, безногие души, глухонемые души, цепные души, легавые души, окаянные души.

Сюжет пьесы складывается как система доводов и контрдоводов, подтверждение или опровержение позиции противников. Это подчеркивается тем, что обыграна одна из существенных особенностей конфликта идей — то, что личные взаимоотношения не опеределяют его существа, а лишь сопутствуют, аккомпанируют ему. Так, Ланцелот решает вступить в бой с Драконом как «профессиональный герой», еще не видя Эльзы, девушки, которую он спасает. «Будь на твоем месте старая дура, он все равно полез бы сражаться, — уверяет Эльзу ее жених. — Ему все равно кого спасать. Он так обучен». Возникшая влюбленность Ланцелота не определяет его решения, но дает происходящему эмоциональный, а не только «профессионально геройский» объем.

Органично вписалась сказка и в жанровую систему новой эпохи. Наибольшую близость здесь можно констатировать по линии сказка — притча. Древний по своим корням жанр притчи в усложенном, трансформированном виде занял значительное место в драме ХХ века. Притча давала возможность абстрагироваться от житейской конкретики, от детализированного воспроизведения характеров, что сообщало утверждаемой идее общезначимость, чем не могла не дорожить подчернуто интеллектуальная новая драма. Притча стала излюбленным жанром позднего Шоу, приверженностью к ней характеризуется творчество Жана Ануя, Жана Жироду, Робера Мерля, Жан-Поль Сартра. Усложненная, развернутая притча господствовала в драматургии Бертольта Брехта, значимым для его системы эпического театра оказались и свойственные притче назидательность, элементы поучения и проповеди.


Полный текст статьи  на сайте:  http://culturolog.ru/content/view/3833/96/

Слово "цивилизация у А.С. Пушкина

Автор: Сугай Л.А. 



Слово "цивилизация", вошедшее в русский словарный состав так же, как и "культура", в середине 30-х годов XIX столетия, в отличие от слова "культура" Пушкин неоднократно употреблял в критико-публицистических работах, письмах и дневниковых записях, причем встречаются три написания: "сивилизация", "цивилизация" и "la civilisation" (последнее – в письмах на французском языке). Но что любопытно и на что лексикографы не обратили должного внимания, – поэт обращался к данной лексеме или когда писал по-французски, или когда передавал высказывания иностранцев, или когда его собственный текст был порожден осмыслением иностранного источника. Так, 30 ноября 1833 года Пушкин передает в дневнике "любопытный разговор" с английским поверенным в дедах России Джоном Блайем, произошедший на балу у военного историка графа Д.П. Бутурлина: "Вчера бал у Батурлина (Жомини). Любопытный разговор с Блайем: зачем у вас флот в Балтийском море? для безопасности Петербурга? но он защищен Кронштадтом. Игрушка! – Долго ли вам распространяться? (Мы смотрели карту постепенного распространения России, составленную Бутурлиным[21]) Ваше место Азия; там совершите вы достойный подвиг сивилизации... etc."

Ясно, что о "подвиге" русской "сивилизации" и ее месте в Азии рассуждал англичанин, причем рассуждал, скорее всего, по-английски или по-французски – пушкинское написание слова подчеркивает его "заморское" происхождение. Слово для россиян еще ново, траслитерация его не устоялась.

Несколько раз употребил Пушкин слово "цивилизация" в статье "Джон Теннер", напечатанной в третьей книжке "Современника" за 1836 год. Правильнее было бы назвать данную работу ивным изложением "Записок" Джона Теннера, изданных в Нью-Йорке в 1830 году, не случайно Пушкин опубликовал данный материал с подписью The Reviewer ("обозреватель" – англ.). Большую часть текста занимает перевод отдельных мест из "Записок", сделанный, скорее всего, с французского издания 1835 года и сжатый пересказ основного содержания книги - истории жизни Теннера среди индейцев Северной Америки. Изложение и переводы сопровождают пушкинские комментарии и критические заметки в адрес американской демократии и "европейской цивилизации". Как указывают исследователи, на формирование авторской позиции и на сам ход рассуждений Пушкина оказала влияние книга, А. Токвиля "De la democratic en Amerique" (1835).

В публикации зрелого Пушкина уже нет ни руссоистской идеализации "диких народов", ни романтического преклонения перед неиспорченными "просвещением" нравами. Пушкин иронизирует над описаниями знаменитых романистов, "открывших" европейцам мир индейских племен, и приводит высказывание В. Ирвинга: "Дикари, выставленные в романах, так же похожи на настоящих дикарей, как идиллические пастухи на пастухов обыкновенных". «"Записки Джона Теннера", проведшего тридцать лет в пустынях Северной Америки, между дикими ее обитателями», особенно ценны тем, считает комментатор, что "они самый полный и, вероятно, последний документ бытия народа, коего скоро не останется следов". По словам Пушкина, "показания простодушные и бесстрастные, они наконец будут свидетельствовать перед светом о средствах, которые Американские Штаты употребили в XIX столетии к распространению своего владычества и христианской цивилизации". Трезво, без романтической приподнятости оценивая мир "индийцев", обозреватель "Современника" в то же время с нескрываемой иронией, гневом и болью пишет о христианской (европейской) "цивилизации", уничтожающей "бытие" целых народов: "Американские дикари все вообще звероловы. Цивилизация европейская, вытеснив из наследственных пустынь, подарила им порох и свинец: тем и ограничилось ее благодетельное влияние". Критика "плодов цивилизации" в литературно-критических и публицистических работах Пушкина-реалиста еще более жесткая, чем в прежних поэтических формулах стихотворца-романтика, разоблачавшего "оковы просвещенья".

В пушкинских текстах позднего периода (в той же статье "Джон Теннер", например) наряду с новым термином "цивилизация" встречаем и выступающие как его синонимы традиционные для Пушкина и вообще языка его времени слова "образованность" и "просвещение". Контекст, в котором они употреблены, еще раз демонстрирует пушкинское неприятие понятия "цивилизация-просвещение": "...рабство негров посреди образованности и свободы" ; "Уважение к сему новому народу и к его уложению, плоду новейшего просвещения, сильно поколебалось".
Мысль о губительности "просвещения" для блага человека и блага народов, обретая новые оттенки и новую силу, продолжала звучать в  творчестве зрелого Пушкина.

Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3809/70/

Н.С. Лесков перед смертью

Автор: Алла Новикова-Строганова
Когда дни Лескова были уже сочтены - 12 февраля 1895 года - в Прощеное воскресенье - к его дому пришёл, не решаясь переступить порог, «злейший его враг и ревностный гонитель, государственный контролёр в министерском ранге» Тертий («Терций») Иванович Филиппов, упорно и много вредивший писателю. Сцену их встречи в знаменательный день, когда православным положено «каяться друг перед другом во взаимно содеянных грехах и гнусностях», Лесков взволнованно передавал сыну Андрею:
«- Вы меня примете, Николай Семёнович? - спросил Филиппов.
- Я принимаю всех, имеющих нужду говорить со мною.
- Перечитал я Вас всего начисто, передумал многое и пришёл просить, если в силах, простить меня за всё сделанное Вам зло.
И с этим, можешь себе представить, опускается передо мною на колени и снова говорит:
- Просить так просить: простите!
Как тут было не растеряться? А он стоит, вот где ты, на ковре, на коленях. Не поднимать же мне его по-царски. Опустился и я, чтобы сравнять положение. Так и стоим друг перед другом, два старика. А потом вдруг обнялись и расплакались… Может, это и смешно вышло, да ведь смешное часто и трогательно бывает <…> всё-таки лучше помириться, чем продолжать злобиться <…> Врагов у меня всюду много, а вот только один понял меня и пришёл утешить. Много ли даже в литературе-то найдётся лиц, перечитывающих меня в настоящее время, чтобы судить более правильно обо мне и придти ко мне с миром? <…> Я очень взволнован его визитом и рад. По крайней мере кланяться будем на том свете».
В последние годы писатель страдал тяжёлым недугом сердца. Первый приступ болезни он испытал на лестнице суворинской типографии, где печаталось собрание его сочинений, в знаменательный день 16 августа 1889 года, когда Лесков узнал о цензурном аресте шестого тома его сочинений. С тех пор он не мог не думать о «великом шаге», постоянно ощущал «истому от дыхания недалеко ожидающей смерти», сжился с мыслью о ней. «Распряжки», как Лесков называл смерть, и «вывода из оглобель» он не страшился. Затронув вопрос о неизбежном, старался ободрить и близкого человека. «Может быть, так легко выпряжешься, что и не заметишь, куда оглобли свалятся» (468), - писал он сестре Геннадии.
Склонность «заглядывать за край того видимого пространства, которое мы уже достаточно исходили своими ногами» Лесков всё чаще обнаруживал во многих беседах и письмах последних лет. Писатель имел «ясную веру в нескончаемость жизни». «Но, - писал Лесков, - как ни изучай теорию, а на практике-то всё-таки это случится впервые и доведётся исполнить “кое-как”, так как будет это “дело внове”».
Болезнь Лескова как будто отпустила, и 13 февраля 1895 года, в «чистый понедельник», на первой неделе Великого поста, писатель посетил выставку картин художников-передвижников в залах Академии художеств. Здесь был помещён его портрет кисти В.А. Серова. Во время работы художника Лесков с радостью и шутливой гордостью делился впечатлениями: «Я возвышаюсь до чрезвычайности! Был у меня Третьяков и просил меня, чтобы я дал списать с себя портрет, для чего из Москвы прибыл и художник Валентин Александрович Серов, сын знаменитого композитора Александра Николаевича Серова. Сделаны два сеанса, и портрет, кажется, будет превосходный».
Однако на выставке портрет смутил писателя, произвел на него тягостное впечатление: изображение было помещено в тёмную раму, которая показалась Лескову почти траурной. Чтобы развеять мрачные мысли и предчувствия, он морозным днём отправился на прогулку в Таврический сад - в любимую свою «Тавриду». С удовольствием вдыхал полной грудью свежий воздух - и простудил легкие. «Непростительная неосторожность», - сказал впоследствии доктор.
21 февраля (5 марта) 1895 г. в 1 час 20 минут сын Андрей нашёл Лескова бездыханным. Писатель скончался во сне, «отрешился от тела скоро и просто». В православном чине отпевания есть слова о безобразии смерти: «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижду во гробе лежащую по образу Божию созданную нашу красоту безобразною, бесславною, не имущею вида». Лицо же Лескова, по воспоминаниям современников, приняло самое лучшее выражение, какое у него было при жизни: выражение вдумчивого покоя и примирения. Исполнилось моление о «мирной и непостыдной кончине живота нашего».
В «Посмертной просьбе» Лесков просил похоронить его «самым скромным и дешёвым порядком», «по самому низшему, последнему разряду»; не устраивать церемоний и не произносить никаких речей; не ставить на могиле «никакого иного памятника, кроме обыкновенного, простого деревянного креста. Если крест этот обветшает и найдётся человек, который захочет заменить его новым, пусть он это сделает и примет мою признательность за память. Если же такого доброхота не будет, значит, и прошло время помнить о моей могиле».


Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3790/10/

О книге К. Леонтьева «Отец Климент (Зедергольм) — иеромонах Оптиной Пустыни»

Автор: Усманов С.М.

Книга К. Леонтьева «Отец Климент (Зедергольм) — иеромонах Оптиной Пустыни» впервые напечатана в «Русском вестнике» в 1879 г., вышла при жизни автора отдельными изданиями ещё дважды — в 1880 и 1882 гг.).

В этой работе Константин Леонтьев весьма рельефно изобразил свои диалоги с отцом Климентом, включая споры и разногласия по ряду вопросов. В частности, Леонтьев упоминал о высказывающихся им симпатиях к римскому католичеству в его борьбе с западными либералами, об интересе к исламу и других своих спорных или неприемлемых для отца Климента суждениях. Причем, Константин Николаевич приводил и доводы в пользу таких своих предпочтений: «Я никак не могу забыть ту исполинскую культурную борьбу ясного и выработанного старого с неопределенным и неясным новым, которая ведется теперь по всему земному шару».

Но в книге приводятся и возражения Леонтьеву отца Климента (Зедергольма), который предостерегал своего собеседника: «Я понимаю, что это очень полезно для начала уважать всякую религию, даже буддизм, и предпочитать всякое исповедание пустоте мнимого прогресса. Да, для начала обращения… Но останавливаться на этом нельзя… Надо идти дальше и чувствовать духовное омерзение ко всему, что не Православие». Леонтьев приводит в книге и ещё одно, очень характерное и существенное предупреждение в свой адрес «православного немца» иеромонаха Климента: «Враг пользуется всеми нашими наклонностями, всеми слабостями… и вот ваша любовь к поэзии, которой конечно, много в неправильных религиях, даже в язычестве… она вредит вам в этом случае. Дьявол знает, чем каждого из нас взять…».

Самое, пожалуй, впечатляющее для нашей темы в этом сочинении К. Н. Леонтьева — это его резюме всех диалогов об истории и культуре с отцом Климентом: «Он не исправил меня, сознаюсь — я все тот же. Я не умею упростить себя, как он упростил себя умственно. Может быть, мы оба правы… Он был монах — я мирянин». Впрочем, Константин Николаевич вспоминал усилия своего собеседника с благодарностью: «Подобными беседами он заставлял меня нередко рассматривать предметы веры и жизни с новых сторон и привлекал мое внимание на то, на что оно ещё ни разу не обращалось… Этим он сделал мне много добра».


Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3767/68/

Александр Баумгартен и его «Философские размышления о поэзии»

Автор: В.В. Прозерский 

В своем трактате о поэзии Баумгартен ставит задачу раскрыть природу поэтического познания; затем показать, что такое поэтический метод, общий всем видам поэзии. Необходимо, считал он, также прояснить язык поэзии, что будет составлять третью часть работы. Можно заметить, что уже эта ранняя работа философа построена в той трехчастной структуре, которая позже будет развита в его «Эстетике» (1750–1758), где эти части обретут названия: а) содержание излагаемой мысли — эвристика; б) их порядок — методология, в) способ выражения — язык (семиотика).

Идею, содержащуюся в поэтическом произведении, Баумгартен называет поэтическим дискурсом. «Поэтический дискурс выражен последовательностью слов, обозначающих связанные представления». Отсюда вытекает определение поэзии: поэзия — это совершенный чувственный дискурс, включающий поэму (поэтическое произведение, дающее совершенное чувственное знание); поэтику (набор правил, по которым построена поэма); поэта — создателя поэмы.

Поэтическими Баумгартен предлагает называть те средства, что способствует достижению поэмой статуса совершенства. Понятие совершенства заимствовано им из метафизики Г. Лейбница и Х. Вольфа. По Вольфу, совершенство может быть достигнуто в мыслях, но может быть также и в чувствах. «У Вольфа понятие совершенства означало, прежде всего, наличие правильной связи между понятиями, их непротиворечивое единство согласно общим логически законам. Вместе с тем, понятие совершенства Вольф относил и к единству многообразия восприятий в чувственном представлении, причем, что особенно важно, созерцание этого единства или совершенства он связывал с чувством удовольствия». Тем не менее Вольф не придавал чувственной ступени серьезного значения, а чувство удовольствия, возникающее при достижении чувственными образами совершенства, он подчинил представлению о благе — достижению морального совершенствования. Этим он закрыл возможность признания автономного существования чувственной деятельности.

Можно сказать, что Баумгартен начал там, где его учитель Вольф остановился. Даже в написанной позже «Метафизике» Баумгартен уделил чувственной сфере, которая входила в раздел «Эмпирическая психология» (учение о душе в связи с телом) гораздо больше места, чем другим разделам, где рассматривались такие важные для метафизики вопросы, как онтология, теология, рациональная психология (анализ души вне ее зависимости от тела) и бессмертие души. Но начало его размышления о проблемах чувственности лежит в его «Философской поэтике». Кроме того, важно помнить, что Баумгартен учился не только у Вольфа, но умел брать и все полезное для себя у Г. Лейбница. Можно допустить, что отдаленным импульсом к обращению Баумгартена к эстетике послужили известные слова Лейбница о красоте как совершенстве чувственного восприятия.

Что касается учения о чувственном познании, то общим для всего рационализма XVII–XVIII веков было именование его как «низшей формы познания». Познание рассматривалось как ступенчатый ряд восхождения к истине. Ступенями на этом пути были: 1. «темное» знание (бессознательные ощущения); 2. ясное, но смутное (синонимы: слитное, спутанное — scientia clara sed confusa); 3. ясное и отчетливое (scientia clara et distincta). Только последний вид знания добывался умом, что же касается чувственного познания, то оно относилось к «низшей области» темного и ясного, но смутного знания. Под ясным-смутным познанием Лейбниц понимал такое, которое доставляется органами чувств, позволяющими узнать предмет в целом, но не дифференцирующего его различительные признаки и тем более не могущего объяснить причину его появления. Последнее — прерогатива только знания рационального. Философ приводил в пример художников, которые могут говорить о красоте картины, оценивать ее, но объяснить причины своего суждения и оценки не могут. Обычно они ссылаются на неуловимость красоты, о которой можно лишь сказать: «нечто», «не знаю что» (non scio quod — мем, распространенный, начиная с Ренессанса, во всех европейских языках).

Чтение магистерской диссертации Баумгартена убеждает, что вся рационалистичекая концепция познания в ней присутствует. Но именно здесь он начинает разработку собственного учения о совершенстве чувственного познания, отталкиваясь от положения Вольфа о совершенстве, как единстве многого в одном образе. Из этого семени вырастет не только философская поэтика, но в дальнейшем мощное разветвленное древо эстетики.

«Философская поэтика» направлена на то, чтобы доказать, что поэтическое чувственное познание, выходит за рамки узко эмпирического. Оно восполняет систему познания мира до целого, так как открывает способ постижения таких сторон реальности, которые не схватываются рациональным логическим знанием. Поэзия создает особые формы познания — экстенсивные представления в противовес интенсивным научным. Поэзия — высший род всего чувственного познания, поэтому теория поэзии — это вид теории познания, «гносеологии» (термин, введенный Баумгартеном в философию несколько позже — в «Метафизике»), направленный к совершенству и достижению истины. Но, так как совершенство (истина) чувственного познания, существует не в абстрактном мышлении, а в чувственных образах, представлениях, то это есть красота. Такой поворот во взгляде на поэзию коренным образом меняет понимание ее содержания и смысла. В то время как Лейбниц и Вольф, подобно Готшеду, считали содержанием поэзии моральные идеи и видели ее цель в поучении и жизненном наставлении читателя, у Баумгартена прослеживается крен в сторону признания права поэзии считаться самостоятельной деятельностью, не зависящей от выполнения каких-либо внешних целей.

В последних параграфах «Философских размышлений» ставится вопрос о логике высшей и низшей сферы познания. Если логика является наукой, направленной на усовершенствование познания, то тогда философы должны найти такие инструменты, с помощью которых можно было бы улучшать не только высшую, но и «низшую» способность познания. В параграфе 116 подводится итог пути, пройденного «Философской поэтикой»: «Так как психология открывает нам значащие принципы душевной деятельности, мы не сомневаемся, что возможна наука, которая могла бы направлять к совершенству низшую познавательную способность чувственного познания вещей. Поскольку наша дефиниция подготовлена, точное определение может быть легко сформулировано: греческие философы и отцы церкви тщательно различали вещи чувственные — эстета (aistheta) и вещи, познаваемые умом (noeta) <…> Поэтому познаваемые вещи должны познаваться высшей способностью как объекты логики; вещи, чувственно воспринимаемые, должны познаваться низшей способностью как объекты науки чувственного восприятия, или эстетики».

Определение эстетики, данное в параграфе 116, говорит о том, что первоначально эстетика мыслилась, не как философия красоты и искусства, а как теория чувственного познания — сенсивистика (scientia cognitionis sensitivae). Что включала метафизика того времени в сферу чувственного познания и чувств вообще, мы можем узнать из раздела «Эмпирическая психология», составляющего параграфы с 534 по 623 «Метафизики» Баумгартена. Здесь перечисляются следующие элементы чувственной сферы: ощущения, воображение, способность вымысла, чувственная память, проницательность, способность предвидения, суждение чувств, чувственные ожидания, чувственное познание знаков.



Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3764/76/