Русская свадьба

В Выставочном комплексе Исторического музея (Москва. площадь Революции, д. 2/3) до 1 апреля 2020 г. проходит выставка "Русская свадьба". 

Миниатюраиз книги Описание бракосочетания царя Михаила Федоровича c Евдокией Лукьяновной Стрешневой 5 февраля 1626 г.

Русский свадебный обряд сформировался уже к XVI веку и сохранялся до конца XVII столетия, а в крестьянской культуре — вплоть до начала XX века. Традиционная свадьба напоминала театрализованное представление, каждое действие которого было наполнено определенным смыслом, а отступление от принятого порядка считалось плохой приметой. Мир изменился, а выражение "играть свадьбу" существует и сегодня. Отдельные элементы свадебной традиции, старинные слова и фразы, давно потеряв свое значение, сохранились и в современной свадьбе.

Выставка Исторического музея знакомит с забытыми и во многом утраченными русскими народными традициями. Посетителям представляется редкая возможность не только увидеть интереснейшие и редко экспонируемые музейные предметы, но и совершить настоящее путешествие по свадебному обряду.

В экспозиции выставки представлены иконы XVII века, написанные царскими изографами в 1680‐е годы: "Покров Богородицы", "Рождество Христово" и "Крещение Господне".

О формировании русской свадебной традиции и пышной царской свадьбе рассказывают чиновные списки свадьбы царей Михаила Федоровича и Алексея Михайловича, венчальная икона царицы Евдокии Федоровны Лопухиной и другие предметы.

Среди редких и особо ценных экспонатов на выставке представлены деревянные горельефы, изображающие крестьянскую свадьбу. Они выполнены неизвестным скульптором конца XVIII — начала XIX века и предоставлены на выставку Тверской областной картинной галереей.

Подлинный ткацкий стан начала XIX века, прядильные гребни, расписные прялки и швейки XVIII–XIX веков из разных регионов России рассказывают о важной роли приданного для невесты и о техниках его приготовления, в том числе вышивки и подготовки "портно" — части традиционного приданого из домотканого или фабричного текстиля.

На выставке можно увидеть большое разнообразие девичьих головных уборов, имеющих большое символическое значение. В разных регионах они играли роль венчальных. После венчания совершали старинный обряд "окручивания": молодой жене расчесывали косу и меняли головной убор на новый, полностью закрывавший волосы. Изменение прически и головного убора свидетельствовали об окончательной смене статуса.

Предметные комплексы дополняют произведения живописи. Среди них знаменитая картина неизвестного художника XVIII века "Девичник в городе Торопце" из собрания Исторического музея, а также известное полотно художника М. Шибанова "Празднество свадебного договора" 1777 года, хранящееся в Третьяковской галерее, и картина "Старинный обряд благословения невесты в г. Муроме" И. С. Куликова из Владимиро‐Суздальского музея‐заповедника.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3728/31/

svadba2.jpgsvadba3.jpgsvadba4.jpgsvadba6.jpgsvadba7.jpgsvadba5.jpg

Вячеслав Загонек. К 100-летию со дня рождения

До 16 февраля 2020 г. в Корпусе Бенуа Русского музея (Санкт-Петербург) проходит выставка «Вячеслав Францевич Загонек (1919—1994). К 100-летию со дня рождения».

Вячеслав Загонек  «Март, будни» (1963-1964)
Народный художник СССР, академик, лауреат Государственной премии РСФСР имени Репина, Вячеслав Загонек прошел долгий профессиональный путь, пережил тяготы войны, но не изменил своему призванию.

В.Ф. Загонек родился 19 декабря 1919 года в Иркутске. В 1927 году семья художника переезжает в Ленинград. С 1932 года Вячеслав Загонек обучался в частной художественной студии, а затем в средней художественной школе.

Загонек – один из многих ленинградских художников, чья учеба была прервана войной или блокадой (Ю.Н. Тулин, А.П. Левитин, Ю.С. Подляский, Б.С. Угаров и другие). За годы службы в армии Вячеслав Францевич участвовал в советско-финской и в Великой Отечественной войне, пока не был по болезни демобилизован в 1942 году. В 1945 году поступает в институт живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, и оканчивает его по мастерской Б.В. Иогансона в 1950 году.

Вячеслав Загонек остался в истории отечественного искусства как один из ведущих мастеров ленинградской пейзажной живописи. В его проникновенных пейзажах запечатлена трогательная романтика родных просторов. Начиная с 1961 года, творчество В. Загонека тесно связано со Старой Ладогой и творческой базой Ленинградского Союза художников. Из многократных творческих командировок Загонек непременно возвращался в Старую Ладогу, неброская красота которой была столь созвучной самому характеру живописного видения художника.

Автор таких крупных и узнаваемых полотен как «Утро» (1959-1960), «Гроза прошла» (1960-1961), «Март, будни» (1963-1964), В.Ф. Загонек был истинным мастером камерного натурного пейзажа («Весенняя вода» 1956; «Ялдом-озеро. Лодки» 1957; «Волхов», 1962). Небольшая экспозиция в корпусе Бенуа позволит в полной мере оценить характер лирического живописного дара замечательного ленинградского художника.

Вячеслав Загонек «Утро» (1959-1960)Вячеслав Загонек «Гроза прошла» (1960-1961)Вячеслав Загонек «Весенняя вода» 1956


Марксизм и культура

Автор: Клейн Л.С.

Как с удивлением отмечали советские исследователи культуры, основоположники марксизма почти не употребляли этого термина и не дали вообще формального определения этого понятия. Во всяком случае в их всеобъемлющей системе понятий философии и социологии («общество», «человек», «труд», «природа», «государство», «класс», «производительные силы», «производственные отношения», «базис», «надстройка», «революция» и проч.) среди фундаментальных понятий нет понятия «культура». Это весьма смущало марксистских теоретиков. Ведь культура неразрывно связана с обществом, человек без нее остается животным, понятие «природа» лишается своего антонима. Почему же Маркс и Энгельс практически обходились без него? Стараясь смягчить это упущение, исследователи спешили добавить, что Маркс и Энгельс обходились не без понятия, а только без предназначенного для него термина, заменяя его другими словами («общество», «государство», «политически-гражданская жизнь», «народный дух») и что в трудах Маркса и Энгельса заложены все предпосылки для построения концепции культуры. Странную картину рисует такое оправдание: термин существует, а классики его избегают, обходясь громоздкими подменами. Видимо они всё-таки не нуждались в собственной концепции культуры.

Между тем их система взглядов была не единственной социологической концепцией, игнорировавшей культуру, и сравнительный анализ может помочь пониманию этой ограниченности первоначального марксизма. Этого понятия не замечали также Сен-Симон, Конт, Спенсер, Дюркгейм. Особенно примечательно, что против его применения выступал антрополог (в широком смысле) Рэдклиф-Браун: «Мы не наблюдаем 'культуру', — писал он в 1940 г., — ибо это слово не обозначает никакую конкретную реальность, а только абстракцию, при том… плохую абстракцию». Он считал, что на самом деле мы наблюдаем лишь поведение, в котором можно выделить отношения, структуры.

Что общего у всех этих концепций? Прежде всего их несомненная политизированность. Политиков мало затрагивала культура как противопоставление натуре, природе.

Более конкретно: все названные ученые были склонны к утопиям, к социалистическим мечтаниям, и мыслили себя реформаторами или основателями религий, если не революционерами — как Маркс и Энгельс. Эта нацеленность Сен-Симона и его секретаря Конта широко известна — позитивизм замышлялся как новая религия. Спенсера, завзятого эволюциониста и борца с клерикализмом, считают апостолом буржуазного либерализма и индивидуализма. Дюркгейм был другом Жореса, вождя социалистов, и читал лекции о социализме. Рэдклиф-Браун в юности испытал влияние своего бирмингемского соседа Кропоткина и получил у своих друзей кличку «Браун Анархия» (Anarchy Brown). Таких людей больше заботила проблема пропаганды своих взглядов, и более широко — проблема воздействия революционной или реформаторской личности на общество.

Между тем понятие культуры воплощало в себе нечто прямо противоположное, а именно — воздействие культуры на каждую личность, формирование личности в соответствии с нормами культуры (энкультурация), достижение конформности. Культура как программа поведения личности, усваиваемая ею от общества, была им не нужна, а то и прямо претила. Таково было и отношение Маркса и Энгельса к понятию культуры. Для них на первом плане оказывались проблемы классовой солидарности, революционной активности масс, индивидуального участия каждого сознательного борца, его личной моральной ответственности за судьбы всего движения — словом, проблемы коллективного воздействия революционных личностей на общество.

Этим проблемам явно уступала в актуальности противоположная проблема — программирования обществом деятельности индивидов, вместе с производной от нее же проблемой — выделения и описания средств этого программирования, т.е. культуры, ее традиций, стереотипов и т.п. Более того, разработка этой проблемы тогда стимулировала бы скорее демобилизацию революционных сил, так как акцентировала бы внимание на действительно глубоких корнях той социальной предопределенности, по отношению к которой революционная деятельность коммунистов стремилась выступать как преодоление и отрицание.

Ситуация изменилась в канун революции и с победой большевиков в России. С точки зрения коммунистов, коль скоро пролетарская революция осуществилась, средства производства национализированы, экономический базис изменился, следовательно, должны были сравнительно быстро измениться все надстройки, не только политическая. А в результате, получив свободу развития при новых производственных отношениях, должно была быстро придти к расцвету всё производство. Должна была наступить счастливая жизнь при коммунизме.

Но этого не произошло. Более того, народ не спешил в коммуны, отлынивал от работы «по-коммунистически», бунтовал. Становилось всё более очевидно, что на коммунистических началах хозяйство с таким народом не поднять. Ленин как прагматик предпринял две операции. Во-первых, в отступление от марксистских догм ввел НЭП — допущение частного предпринимательства. Во-вторых, выдвинул идею, что для достижения коммунизма мало взять власть и сменить производственные отношения, нужен другой народ, нужно вырастить нового, коммунистического человека. Необходимо перевоспитать людей, изменить их навыки, духовный мир, психику. Но это означало коренной отход от марксизма: решающий акт в революционном переустройстве и смене формации отводился не экономике и политике, а морали, идеологической надстройке — совсем по Веберу!

Понятие культуры явилось как спасение лица. Пригодилось именно то, что она отсутствовала в марксистской системе — не относилась ни к производительным силам, ни к базису, ни к надстройке. Было провозглашено, что требуется «культурная революция». Радикальные теоретики (Пролеткульт, РАПП, леф) анонсировали построение новой культуры — вполне пролетарской. Это привело к эксцессам — нападкам на культурное наследие, идейному вандализму. Ленину пришлось осадить горячие головы, признав, что социализм нужно строить с использованием старой культуры. Но тогда статус культурной революции оказался под вопросом. Тем временем понятие культуры всё-таки вошло в марксизм-ленинизм, вошло сбоку — как чуждый элемент.

Ленин не дал определения культуры, но он часто пользовался этим термином, и эти его высказывания характеризуют его представления о понятии «культура». Выдвигая задачи «культурной революции», которой «достаточно теперь.., чтобы оказаться вполне социалистической страной», он оговаривал, что «раньше мы центр тяжести должны были класть на политическую борьбу, революцию, завоевание власти и т.д.», а теперь «центр тяжести… переносится на мирную организационную 'культурную' работу». По крайней мере, в данном контексте политика и военная деятельность не включались в культуру, а организационная деятельность включалась. Важным в его учении о культурной революции было положение об использовании всего позитивного в буржуазном культурном наследии. Раскрывая, что именно входит в это наследие, Ленин тем самым раскрывал состав культуры вообще. «Капиталистическая культура, — писал он, создала крупное производство, фабрики, железные дороги и прочее…» . И позже: «Нужно взять всю культуру, которую капитализм оставил, и из нее построить социализм. Нужно взять всю науку, технику, все знания, искусство». Итак, Ленин, во-первых, не ограничивал культуру только материальной или только духовной сферой, а распространял на обе, а во-вторых, выделяя слово «создала», он очевидно имел в виду, что перечисленные блага — не просто компоненты культуры, а ее порождения, продукты.


Марксистская приверженность классовому антагонизму, конечно, требовала согласования с новым для марксизма диффузным понятием, и Ленин выдвинул положение о двух культурах в одной культуре (социальное расслоение культуры признавалось не только в марксизме — ср. учение Ганса Наумана об «опускании» культуры верхних слоев в нижние). Но Ленин выступал против попыток включить культуру в идеологию — сохранились прямые свидетельства этого. Когда один из лидеров Пролеткульта написал, что «идеология шире культуры», Ленин, читая эту статью, вынес на поля слово «шире», а вскоре появилась в «Правде» статья Я. Яковлева, отредактированная Лениным, в которой об утверждении пролеткультовского лидера сказано: «Тут нелепость явная, ибо культура, совокупность ряда общественных явлений (от морали и права до науки, искусства, философии) есть, конечно, более общее понятие, чем общественная идеология». Однако именно эта трактовка культуры привилась.

В Сталинской империи понятие культуры снова стало лишним. Ведь культура есть программа поведения, уделяемая обществом каждому человеку в процессе энкультурации (научения). Ее отличие от врожденных инстинктов — генетической программы поведения — состоит в том, что культура как программа пластична, предоставляет человеку изрядную свободу выбора. Сталин был вовсе не заинтересован в такой программе. В его тоталитарном государстве человек был только винтиком партийно-государственной машины. От подданного требовалось поведение, запрограммированное очень жестко коммунистической идеологией.

Уже у Гастева предусматривалось чрезвычайно жесткая программа поведения людей в производстве. Теперь такая программа поведения распространялась на все сферы жизни и планировалась не «технократами», как у Гастева, а политическим руководством. Эта программа, выражаемая в идеологии и обеспечиваемая аппаратом государства и политических организаций (партии, профсоюзов и т.п.), по сути не нуждалась в личности, в индивидуальном выборе, а значит, и в особых средствах пластичного программирования деятельности. Реализуемая программа должна была осуществляться «приводными ремнями» детальных инструкций и распоряжений, а также через непосредственное воздействие идеологии на сознание каждого человека, воздействие, подкрепляемое силой и авторитетом политической власти.

Идеалом для советской империи Сталина была бы не культура, а нечто вроде генетической программы поведения, врожденной и не оставляющей индивиду выбора. Как у муравьев или рабочих пчел. Весь громадный аппарат государства и партии был направлен на выработку такого механизма программирования — через воспитание (от яслей до вузов), через включение в общественные структуры (пионерская организация, комсомол, партия), через систему «политпросвещения». И через жесткий отсев (трудновоспитуемых — в лагеря). Человеку навязывалась не столько марксистская идеология, сколько новая, советская психология: психология патернализма, конформизма, послушания. Политизированная идеология была чем-то вроде религии: она должна была обеспечить прочность удержания психологии Homo Soveticus.

Поскольку, однако, культура была введена в марксистский словарь Лениным и, таким образом, освящена, отказаться от этого понятия было уже невозможно. И оно было сведено к идеологии. Предпосылки к такому сужению понятия содержались уже в ленинском положении о двух классовых культурах: если культура так тесно связана с классом, то в ней на первый план выступает то, что носит классовый характер. Теперь идеологическое в культуре представлялось уже не просто ее сердцевиной или ее определяющим аспектом, а ее исчерпывающей и единственной ценностью. Хотя в обиходе существовали и признаки более широкого значения понятия «культура» (физическая культура — физкультура, материальная культура — например, Институт истории материальной культуры), в официальном употреблении понятие означало только духовную культуру, в советском понимании — идеологическую (отделы культуры, культторги, культтовары, культпросвет, Дворцы культуры, Министерство культуры, Институт культуры, выпускавший библиотекарей и клубных работников).

Полная версия материала на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3375/68
#теория_культуры #философия_культуры #марксизм #культура #культурология #история_СССР #история

«Серебряный монокль». Пикториальная фотография Людмилы Таболиной

С 1 января до 2 марта 2020 г. в Музее российской фотографии (г. Коломна, Московская обл.) будет проходить персональная выставка Людмилы Таболиной «Серебряный монокль».

Фотография Людмилы Таболиной
Людмила Таболина родилась в 1941 г. в Вышнем Волочке Калининской области. С 1961 г. живет в Ленинграде (Петербурге). Окончила Ленинградский технологический институт по специальности химик-технолог. Кандидат технических наук.
В 1970-80-е - член фотоклубов при ДК им A.M. Горького и "Зеркало". С 1992 - член Союза фотохудожников России.
Приверженец «серебряной» фотографии и ручной печати. Любимый рабочий объектив - монокль.
Из воспоминаний автора:
"Поселили нас в комнату, где было восемь человек, вдруг приходит девятая девушка. Все стали возмущаться, но я ее отстояла. На шее у нее был фотоаппарат, а через плечо —штатив, очень мне это понравилось. Она в то время уже увлеченно снимала и даже работала в заводской малотиражке. Мы подружились и не расставались все студенческие годы, кстати, дружим и до сих пор. Я купила себе фотоаппарат «Смена – 6», который стоил аж одиннадцать рублей, а стипендия была тринадцать… Мы ходили в походы, гуляли по городу, а потом проявляли пленки и печатали где-то в закутке в общежитии. Так Галина Кабатова стала моим первым учителем фотографии. Ну а потом, спустя некоторое время, последовали клуб при Дворце культуры им. Горького и фотоклуб «Зеркало»  ...
В «Зеркале» я встретилась с замечательными людьми —яркими, талантливыми личностями.Там царил высокий интеллектуальный и духовный уровень, там была совсем другая фотография. Лидером и движущей силой этого коллектива был Евгений Раскопов, который долгое время самоотверженно служил фотографии и был председателем клуба. Он приглашал на встречи известных фотографов, устраивал выставки и «разборы полетов». Каждый творческий отчет в клубе —это полноценное высказывание. На своих коллег я смотрела как на великих мастеров. Многие из них и стали мастерами, хорошо известными в фотографическом мире: Людмила Иванова, Александр Китаев, Борис Михалевкин, Евгений Мохорев, Валерий Потапов, Алексей Титаренко, Андрей Чежин, Дмитрий Шнеерсон и многие другие. Меня всегда восхищали чужие фотографии. У меня с детства был глубокий комплекс: я считала, что я хуже всех, сидела в сторонке и старалась не высовываться. И фотографии мои мне казались хуже всех. Как теперь понимаю, они были просто другими ...
Настал момент, когда я решила расстаться с фотографией, избавиться почти от всех фотопринадлежностей и оставить себе лишь самое необходимое для создания семейного архива. Помешал этому случай.Женя Раскопов увидел мои завалявшиеся с лета пленки, снятые «Любителем». «Давай проявлю? —Бери!» Проявил и даже напечатал несколько сюжетов выставочного формата. Потом отправил меня с ними в Рязань на фотовыставку «Фотографируют женщины». Случилось это в 1991 году. Я привезла туда серию фотографий о деревенском доме моего деда, где я провела детство и где люблю бывать и по сей день".
(Георгий Колосов —яркий представитель пикториальной фотографии и ее теоретик, на фотовыставке был председателем художественного совета Союза фотохудожников России. Он заметил Людмилу и ее фотографии и вскоре подарил ей собственноручно изготовленный мягкорисующий объектив —монокль. )
"...сначала я не понимала, чего хочет от меня монокль. В то время я часто ездила в командировки в Москву, показывала Колосову свои фотографии. Он, человек очень терпеливый, тактичный, смотрел на них с недоумением. А осенью 92 – го он приехал в Петербург и преподал мне настоящий мастер – класс: неделю ходил со мной по городу, заново собрал и настроил мою лабораторию. А когда он напечатал мои фотографии, я удивилась: не ожидала такого результата. Наше общение оказалось для меня потрясающе обогащающим, здесь в огромной степени сказалось влияние его личности. Постепенно во мне появилось понимание, ощущение, что монокль —мой инструмент, моя кисточка. "
monokl2.jpgmonokl3.jpgmonokl4.jpgmonokl5.jpg

Как рождается сказка: книжные миры Бориса Диодорова

До 5 апреля 2020 г.  в Доме Любощинских-Вернадских (Москва) проходит выставка, посвященная одному из ведущих книжных графиков нашего времени, всемирно признанному мастеру книжной иллюстрации Борису Аркадьевичу Диодорову, отметившему в ноябре 2019 года свое 85-летие.

Иллюстрация Бориса Диодорова
Почти за шестьдесят лет интенсивной работы Б. А. Диодоров оформил свыше четырехсот книг, в том числе, произведения А. Милна, Г. Х. Андерсена, А. Линдгрен, С. Лагерлёф, П. Трэверс, Я. Экхольма, Б. В. Заходера, И. С. Тургенева, Л. Н. Толстого, С. Т. Аксакова, А. А. Блока, П. П. Бажова, Л. А. Кассиля, С. Г. Козлова и др. Работы Бориса Аркадьевича отмечены наградами в России и за рубежом: он народный художник Российской Федерации, лауреат премии Президента Российской Федерации в области литературы и искусства за произведения для детей и юношества (2019), врученной «за выдающийся вклад в развитие отечественного и мирового искусства иллюстрации».
С 2017 года Борис Аркадьевич передает в Государственный музей истории российской литературы имени В. И. Даля свои работы. В настоящее время в музейной коллекции хранится свыше 900 книжных иллюстраций, часть из которых представлена на юбилейной выставке. Экспозиция позволяет проследить этапы творческого пути художника. Посетители могут представить, как художник работает над созданием иллюстраций: от замысла — наброска, эскиза — к воплощению: акварель, офорт, книга. Особое место на выставке занимают иллюстрации к любимым всеми нами с детства произведениям А. Милна, Г. Х. Андерсена, Б. В. Заходера.
Один из главных экспонатов — офортный станок, принадлежащий художнику. В рамках специальной программы к выставке ученики Бориса Аркадьевича проведут мастер-классы для детей, на которых посетители узнают о технике офорта и увидят, как делаются оттиски с печатных форм.
diodorov1.jpgdiodorov2.jpgdiodorov3.jpgdiodorov4.jpgdiodorov6.jpg

О пользе и вреде культурологии

 Автор: В.А. Кутырев

Ефим Чепцов Переподготовка учителей

Как известно, в  качестве предмета исследования и преподавания культурология  установилась в России в конце 80-х – 90-е годы. Ее основной, хотя  прямо не объявляемой задачей,  была замена господствовавшего в советскую эпоху  марксистского   мировоззрения в представлениях  об истории  человечества на «общепринятые»   на Западе.   Замена «истматовской» методологии с ее теорией смены общественно-экономических формаций  на культурно-цивилизационную  типологию, когда  вся человеческая история рассматривается через призму культуры.  Типы общества заменяются типами культуры и общество, в сущности, представляется, именуется культурой (цивилизацией). Она, а не экономика  – системообразующий  фактор жизни людей.

Прошло почти тридцать лет. Насколько  актуальна эта замена  в настоящее время? Если да, то в чем состоит данная актуальность?

В это же время по миру прокатилась  волна либерально-рыночных (цветных)  революций, на передовых рубежах обществознания идут толки о наступлении шестого экономического уклада. После известной работы Ф. Фукуямы актуализировалось обсуждение  проблемы  «конца истории», суть которого  в том, что все – идеология, политика, мораль  вытесняется экономикой, рынком и технологиями.  Рыночно-финансовые отношения приобретают глобальный характер. Конец истории  – это, в сущности,  конец культурной истории человечества.  Если в марксизме экономике отводилась  роль базиса, еще была «надстройка», т.е. культура в узком смысле слова, признавалось ее обратное воздействие  на базис, то теперь  мы видим, что экономика  универсализуется, и  все, буквально  все продается/покупается. Люди даже перестают понимать, что такое духовность и бескорыстные отношения.

Парадокс в том, что по мере того как  в реальности   технология и экономика приобретали абсолютный контрольный пакет влияния на все формы жизни и взгляды людей (торжество экономико-технологического детерминизма),  культурология возникла под знаменем  объявления этого процесса  все менее существенным и даже несуществующим: "исторический материализм потерпел крах".

Казалось бы,   действительные события   требуют сделать вывод, что кризис переживает и терпит крах сфера культуры и  культурология все менее  актуальна. Но…

На многие явления, как и на солнце, люди не могут смотреть прямо. Нужно "ложное сознание" – идеология.  Культурология, а адекватнее ее бы надо назвать культурной (идеационной) социологией и стала выполнять эту функцию.   Среди обилия  инициированных потребностью в обмане и самообмане текстов,   уже в самом  начале возникновения культурологии были   вполне четко показывающие  ее социально-теоретическое предназначение.[1] Таким  путем  (через культурологию) российские  теоретики перешли  от  материалистической  трактовки  общественного развития к идеалистической  (веберовской). От его определения характером производства, о чем вопиют все факты и тенденции происходящей технологической революции,  к определению (будто бы) духовными ценностями, которые на наших глазах  радикально изменяются под влиянием именно этой   революции.  К идеологии, отвечающей своему понятию ложного сознания и тем самым прикрывающей  происходящую   технологизацию всех жизненных отношений и торжество   сугубо прагматического принципа выгоды и эффективности. Постдуховного,  контркультурного. В этом ее вредно-полезная  роль  для  понимания того, что на самом деле происходит в современном обществе, да и для судьбы самой культуры[2].

Только интеллектуальное высокомерие заставляет теоретиков думать, что результаты их деятельности чем-то отличаются от результатов в политике, когда все получается по принципу "хотели как лучше, а вышло как всегда" или "шел в комнату, попал в другую". Введение культурологии в образование вместе с  «избавлением от марксистской схоластики»  рассматривалось как решающий вклад в его гуманизацию. Энтузиасты предполагали, что она усилит эмоциональную составляющую педагогики, представительство "правого полушария" в ней, тем более, что в вузах почти исчезло самодеятельное художественное творчество. Преподавание культурологии должно преодолеть, наконец, выпуск частичных людей, узких и опасных технократов, способствуя развитию целостной личности. Начальный  пафос культурологического движения состоял в приобщении студентов к культуре, ее высшим достижениям и решении тем самым задачи гуманистического (вместо коммунистического) воспитания молодого поколения нашей страны.

Но что мы имеем на практике в трактовке культурологии  и соответственно, какую роль  она играет  в образовании? 

До возникновения культурологии   теоретически   духовная  жизнь общества   находилась в области разного рода "ведений":  искусствоведения, моралеведения, религиоведения (атеизма), литературной,  театральной, художественной и прочей «критики».   Появление культурологии позволило рассуждать об этой сфере в целом, интегративно, на что давно был запрос. Их специализации как бы прорастали друг в друга и требовали комплексного подхода. Культурология дала такую возможность,  в этом была ее польза.  Помещая их в социально-исторический контекст, она позволяет проследить условия их развития и взаимодействия, "перетекания" друг в друга различных духовных практик. Культурология привлекает внимание к культуре, "разносит" ее флюиды по всему обществу, показывает важность для жизни, ориентирует на поддержание как высшей ценности человеческой истории. Культурологи – апологеты и адепты культуры, передающие ее достижения новым поколениям, несущие эту эстафету в будущее. Но вот диалектическое  коварство развития:  в силу и ради более универсального подхода и общей рационализации жизни, она все больше редуцирует их к знательности и информационности. Вместо "ведения", которое тоже несколько оттесняет, подменяет  реальное приобщение к культуре, "логия" встает по отношению к ней в позицию анатома, анализирующего ее как внешний для себя объект. То как культурология преподается сейчас, она иссушает   культуру, высасывая из нее живое начало  и трансформирует   в социально-гуманитарные технологии,  превращая  в   своеобразную  «тектуру». 

Отражая ситуацию подавления традиционной  = «живой» культуры абстрактным теоретизированием, культурология, в лучшем случае,   отправляет ее в прошлое.  Литература, музыка, живопись, ценности веры и добра относятся к области наследия, к традиции. В учебных программах и министерских классификациях феномены культуры как таковой проходят по разряду "прикладной культурологии". Не культурология обслуживает, исследует культуру, помогая понять ее содержание и смысл, ход и тенденции развития, а культура "прилагается" к развитию теории о ней – к культурологии. Культурология первична, культура вторична. Все тоже оборачивание мира с ног на голову: сначала информация, потом жизнь.      Природа,   уходя у нас из-под ног, уносит  с собой и  культуру, оставляя человека  один на один с "логиями", с чисто теоретическим разумом.  Нас – "недотехнологичных" и "недорациональных", традиционных и исторических. Если в XX веке основное противоречие человеческой  жизни представало как противоречие между природой и культурой, то к XXI веку оно приобрело облик противоречия между культурой и технологией.  А переход от первой ко второй  происходит через культурологию.

Придав  культуре статус всеобщности, ее под влиянием технологических процессов  стали отождествлять со всем искусственным, а  искусственное как таковое – продукт техники.  И по всем признакам видно, что мы становимся пленниками  технототалитаризма. Культурные, т.е. духовные  регуляторы социальных отношений  (добро/зло, служение,  грех, долг, честь, ответственность, совесть и др)   заменяются внешними: алгоритмами и  регламентами, визуальным, а «где надо»  и звукозаписывающим   наблюдением,  технологиями учета и контроля, вплоть до чтения и перепрограммирования мыслей. Человечество переходит к дигитализму и когнитивизму, то есть не смысловой, а формализованной форме мышления и поведения. Сознание все большего числа людей, особенно  получающих  компьютеризованное  образование и рефлекторно отражающих этот уровень культурологов,    захвачено тенденциями становления полностью техногенного  мира  и  под аккомпанемент разговоров о благах безудержного новационного прогресса мы теряем собственно человеческую сущность.

Таким образом,  роль культурологи  в образовании амбивалентна. Привлекая внимание к культуре, она одновременно заменяет  ее   своего рода   «кустарной технологией». Тем самым  как бы  готовя  почву для распространения социальной и гуманитарной технологий, которые начинают вытеснять  духовную жизнь и саму культуру  как ее  институциональное выражение. Возникла очевидная тенденция подмены культуры культурологией, которая становится своего рода "ослабленным раствором" культуры, промежуточным этапом на пути ее вытеснения Техносом, когда отношения между людьми регулируются не ценностями, а функциями и из них изгоняются эстетические, да и не только эстетические, а  вообще – чувства.

Для продолжения жизни человечества надо честно признать трагичность эпохи, в которую оно вступает, возникновение  антагонизма между культурой и техникой и отстаивать те ее сферы, что  должны существовать спонтанно.  Надо бороться с редукцией жизни к разуму, разума к исчислениям. Культура – продукт слова, а не цифры. Для некоторых форм социума и поведения человека процесс рационализации идентичен процессу их уничтожения. Любовь, дружба, эстетика и вдохновение, вообще чувства, воспитание детей и семейные отношения, когда их ставят на "технологическую  основу" – умирают. Значит,  для нашего выживания главное уметь различать, что подлежит культуре, а что принадлежит технологиям, хотя бы и называющим себя «гуманитарными» и иметь волю поддерживать те области, которые нуждаются в помощи и защите. Этим, прежде всего,  и должна заниматься  культурология. Экология живой  культуры, приобщение к традиции   –  главная задача и  смысл ее  существования  в образовании. Представляется, что только такая  трактовка культурологии  полезна человеку и отвечает  задачам  сохранения его идентичности   как Homo genus (созданного Богом или природного, родового, исторического)  –  тех, чье сознание еще   не захвачено   идеологией мутантов трансгуманизма  и кто  хочет оставаться  человеком.     

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3372/57/

Выставка «Охотник за изразцами»

В Петропавловской крепости, в Музее архитектурной керамики (Санкт-Петербург) с 24 декабря 2019 г. по 14 апреля 2019 г. будет проходить выставка «Охотник за изразцами».

Охотник за изразцами

Выставка посвящена мало знакомому петербургскому зрителю материалу — архитектурной художественной керамике XV — первой половины XVII века, важного и интересного периода в истории отечественного зодчества, когда на Руси формировалась традиция использования новых видов декора, а в интерьер и быт вошли изразцовые печи. Речь идет о терракотовых фризах, практически неотличимых от белокаменной резьбы, а также о первых опытах русских зодчих по введению цвета в декоративное убранство фасадов, о «красных» печных изразцах и изразцах муравленых, украшавших не только печи, но и фасады Москвы, Костромы, Углича, Ярославля и целого ряда других городов.

Лишь малое число памятников архитектуры этого периода сохранили свое первоначальное керамическое убранство. Церкви перестраивали, а в ХХ столетии — варварски разрушали. Печи — перекладывали, но чаще — просто разбирали. Сохранению «древних» изразцов во многом способствовал труд исследователей-подвижников. Среди них — Сергей Александрович Маслих (1901–1991), посвятивший несколько десятков лет своей жизни изучению и популяризации искусства русского изразца. На выставке представлены созданные им графические листы и подлинные образцы архитектурной керамики из фондов Государственного музея архитектуры имени А. В. Щусева и Центрального музея древнерусской культуры и искусства имени Андрея Рублева.

С. А. Маслих был архитектором, коллегой и соратником знаменитых братьев Весниных, в мастерской которых он работал на протяжении многих лет, занимаясь в основном типовым жилищным строительством. Исполненные им или под его руководством проекты широко использовались на всей территории СССР. «Постоянные частые поездки по местам строительства, осуществляемого по нашим проектам, и путешествия по древним городам и старинным усадьбам позволяли мне знакомиться и изучать памятники русской архитектуры, без знания которой я не мыслил своей работы над современным жильем», — вспоминал архитектор впоследствии.

В 1957 году С. А. Маслих перенес два инфаркта, а после выздоровления был вынужден уйти на пенсию и сменить сферу своих занятий. Он увлекся изразцами и стал вести планомерную фиксацию архитектурной керамики, сохранившейся как на фасадах исторических памятников, так и в музейных собраниях. Насмотренность, системность мышления и накопленные знания позволили С. А. Маслиху атрибутировать многие изразцы, систематизировать их по хронологии, географии, школам и даже открыть ранее неизвестные центры изразцового производства.

В 1969 году, когда число созданных им графических листов превысило пятьсот, исследователь организовал в Музее архитектуры имени А. В. Щусева выставку, получившую тогда самые восторженные отзывы. Пятьдесят лет спустя графика С. А. Маслиха вновь представлена публике, на этот раз — рядом с подлинными изразцами.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3722/31/

izrazec2.jpgizrazec3.jpg

На Севере диком

В Городском историко-краеведческом музее г. Полярный (Мурманская обл.) до 20 января 2020 г. проходит выставка «На Севере диком».

На Севере диком
Конец XIX — начало ХХ века был временем всеобщего увлечения Арктикой. На Русский Север направляются многочисленные научные экспедиции, туда едут писатели и художники.
Один из пионеров освоения Русского Севера, Савва Иванович Мамонтов, строивший железную дорогу от Вологды до Архангельска, предложил художникам Константину Алексеевичу Коровину и Валентину Александровичу Серову совершить по Белому морю и Кольскому полуострову путешествие в Швецию и Норвегию: «Вот что: в Нижнем будет Всероссийская выставка, мы решили предложить вам сделать проект павильона «Крайний Север», и вы должны поехать на Мурман. Вот и Антон Серов (прозвище В.А. Серова) хочет ехать с вами. Покуда Архангельская дорога ещё строится, вы поедете от Вологды по Сухоне, Северной Двине, а там на пароходе «Ломоносов» по Ледовитому океану. Я уже говорил с Витте, и он сочувствует моей затее построить этот отдел на выставке».
В августе 1894 года художники отправились в двухмесячное путешествие. Они выехали из Ярославля в Архангельск по трассе строящейся железной дороги, затем по Сухоне и Северной Двине добрались до Архангельска. На пароходе товарищества Архангельско-Мурманского срочного пароходства «Ломоносов» К.А. Коровин и В.А. Серов вышли в Белое море. Идя вдоль побережья Кольского полуострова на запад, они посетили Святой Нос, промысловые становища восточного Мурманского берега — Рынду, Териберку и Лодейное, западный Мурманский берег, Печенгу и Трифонов Печенгский монастырь. В 1895 году К.А. Коровин вновь совершил аналогичную поездку совместно с художниками Н.А. Праховым и Н.В. Досекиным. Фотоснимки, сделанные в ходе путешествия, были использованы при написании декоративных панно «Фактория на Мурмане», «У становища корабля», «Мурманский берег», «Пристань у фактории на Мурмане».
Работы К.А. Коровина составили основу декоративных панно для павильона «Крайний Север» XIV Всероссийской промышленной и художественной выставки 1896 года в Нижнем Новгороде, а также Русского павильона Всемирной выставки 1900 года в Париже. В дальнейшем панно находились в собственности С.И. Мамонтова и до 1961 года украшали стены главного вестибюля Ярославского вокзала. В настоящее время работы хранятся в Государственной Третьяковской галерее и Государственном Русском музее.
Снимки были выполнены на стеклянных фотопластинах. Коллекцию передала в дар Мурманскому областному краеведческому музею в 1963 году заслуженная артистка РСФСР Надежда Ивановна Комаровская. Экспонируются впервые.
Посетители увидят фотографии и созданные на их основе художественные работы К.А. Коровина. Фотоснимки, сделанные в ходе путешествия, были использованы при написании декоративных панно, оформлявших павильон «Крайний Север» XIV Всероссийской промышленной и художественной выставки 1896 года в Нижнем Новгороде и Русский павильон Всемирной выставки 1900 года в Париже.
korovin1.jpgkorovin2.jpgkorovin4.jpgkorovin5.jpg

Объязычивание Рождества



Путешествие в Рождество 2018-2019. Фото с сайта ландшафтной компании Ли-Эр Ильи Васецкого

Мы усвоили себе привычку думать о России как о православной цивилизации. Мы – не Запад. Мы – альтернатива. У нас сохраняются истинные христианские ценности, духовный взгляд на вещи.

Эта точка зрения имеет серьёзную историко-литературную базу. Как цивилизация с соответствующими признаками Россия описана у Данилевского[1]. Православие является ключевой характеристикой русской цивилизации у Тойнби[2]. Более того, именно в России находили потенциал для будущего духовного обновления. Шпенглер в современном ему большевизме вдруг увидел создание новой разновидности христианства[3]. А Шубарт, очарованный русской душой, утверждал, что будущее принадлежит России[4]

Наконец, внушительным аргументом в пользу православности нашей цивилизации является сонм российских святых. Правда, две трети из них – это новомученики, пострадавшие за Христа и веру как бы уже внутри этой особой цивилизационной общности.

***

Человеческая культура имеет двухъярусное строение[5]. Верхний ярус – это уровень самопрезентации общества. Он задаётся смыслами, которые приняты в официальном дискурсе. О них говорят, на них ссылаются, по ним пишутся статьи и защищаются диссертации. Параллельно существуют и другие смыслы, в соответствии с которыми протекает повседневная жизнь. Зазор между этими двумя ярусами есть всегда, и он даже необходим, поскольку к верхнему ярусу принадлежат идеалы и цели, задающие обществу планку, к которой надо тянуться. Когда в качестве нормы утверждается то, что отсутствует в реальной жизни, это стимулирует, мобилизует, заставляет работать над собой и развивает.

Но развитие происходит лишь в том случае, когда существуют механизмы, с помощью которых "высокие" смыслы усваиваются обществом на бытовом уровне, входят в повседневную жизнь, складываясь в регулярные практики. Если такого не случается, разрыв между уровнями увеличивается, что может привести к переменам уже на верхнем ярусе. Общество вдруг осознаёт, что идеалы и принципы лишь декларируются, что это –  только слова и ничего, кроме слов. Смыслы, заключённые в этих словах, объявляются пустыми, устаревшими или ложными. И в качестве официальных смыслов утверждаются другие, заимствованные "снизу", уже находящиеся в каждодневном употреблении. Подобная семантическая революция, как правило, становится очередной ступенькой на пути духовной деградации.

И мы сегодня находимся в преддверии очередной семантической катастрофы, в которой рискуем потерять свою "православность". Конечно, само Православие не исчезнет, и Церковь Христова устоит до кончины мира, однако мы как никогда близки к тому, чтобы утратить имя православной страны. При этом каких-либо внешних потрясений может и не быть, именование отпадёт от России, как отходит от стены и осыпается старая штукатурка. Просто однажды кто-то скажет, что Россия некогда была православной, и это не вызовет больших возражений.

У нас уже и сегодня не слишком много оснований считать, что мы составляем православное общество. Наша повседневная жизнь регулируется многими правилами, но сколько из них хоть как-то соотносится с Православием? Экономика и политика строятся на принципах целесообразности и семантически с Православием не сообщаются. Бытовое поведение большинства граждан страны также не отягчено соблюдением православной традиции. Разве на Масленицу все охотно едят блины, поскольку это позволяет разнообразить стол. В то же время пост никак не сказывается на ассортименте магазинов и кафе. Снижения продаж мясной и молочной продукции не наблюдается. Аналогично и развлекательные заведения не жалуются на снижение кассы. Вечером в субботу и утром в воскресенье люди не стягиваются к храмам.  Матерщина легко срывается с губ, люди уже не ругаются, а разговаривают матом, не спотыкаясь ни языком, ни слухом о матерные слова. Женщины, даже только отстоявших службу, выходя за порог храма снимают платочки и достают помаду, чтобы подкрасить губы.

На бытовом уровне мы все, за очень малым исключением, – светские люди. Причину этого можно определить, конечно, как духовное невежество, но не следует путать невежество с незнанием. Со знанием сегодня проблем нет. В интернете несложно найти всё, что необходимо знать православному человеку. Все владеют грамотой, а интернет практически повсеместен. Тот, кто не любит или не имеет времени читать, может слушать – в сеть выложено множество проповедей разных священников, чуть ли ни на все возможные темы.

Другое дело, что параллельно с тем, что правильно и истинно, интернет полнится и другой, самой различной информацией –  от откровенно неправославной и даже антиправославной до всяческих мнений и домыслов, имеющих вполне православный вид, но восходящих лишь к личным представлениям их авторов. Всё это информационное изобилие позволяет любому человеку выбирать по своему вкусу. При желании каждый может подобрать подходящие кирпичики, чтобы сложить собственную версию православия, которая будет соотноситься с истинным Православием постольку-поскольку. Если ты не хочешь принуждать себя к духовному труду, легко найдёшь вариант, при котором заданные тобой условия православности будут соблюдены, но это не будет тебе мешать жить по тем же житейским правилам, что усвоило себе современное человечество.

Совершенно чуждое православному духу бытовое поведение вроде бы православных людей – не только их личная проблема, это серьёзнейшая угроза для нашей культуры. Само наше русское православие объязычивается, у нас идут те же процессы паганизации, что переформатировали западную цивилизацию из христианской (пусть и католической) в то, что мы видим на Западе сегодня.

Чем стало, например, Рождество для современного европейца? Поводом украсить свой быт, вкусно поесть и подарить друг другу подарки.  Но сначала эти подарки нужно купить. Праздник, предполагающий подарки, прекрасно стимулирует продажи. Глупо этим не воспользоваться, расширив ассортимент и подтолкнув покупателей с помощью скидок к ещё большим покупкам. В результате Рождество утонуло в магазинном ажиотаже. Но даже когда вспоминают, что праздник –  это нечто большее, чем еда и новые вещи, и пытаются вернуть ощущение чуда, это чудо связывают скорее со сказкой, с Сантой, а не с библейской историей и именем Христа.

Но у них имя Христа хотя бы зашито в само название праздника (Christmas), у нас же нет и этого. Двигаясь вслед за Европой, мы способны на куда большее беспамятство, утратив ответ, чьё же Рождество мы празднуем. Семантическая ампутация позволит целиком и полностью сосредоточиться на житейской стороне праздника, как в нашей истории уже произошло с воскресеньем, превратившемся в простой выходной и уже не напоминающем людям о смерти и воскресении Бога. Даже православные ходят в храм по воскресеньям потому, что такова церковная практика, а не потому, что воскресенье.

А сегодня мы наблюдаем объязычивание Рождества.

Московские власти придумали концепцию "Путешествия в Рождество". Наверное, они считают это удачной находкой. Современный официальный календарь таков, что Рождество заканчивает довольно продолжительные новогодние каникулы. Поэтому его легко назначить конечной точкой, целью путешествия. Но что в данной концепции составляет движение к цели, из чего состоит путь? Из череды чисто развлекательных мероприятий, в которых в подавляющем большинстве так или иначе обыгрывается зима, новолетие и смена времён года, что вызывает естественные отсылки к народному календарю и будит сюжеты языческого прошлого. Ничего от духа христианства в этом "Путешествии" нет. Оно побуждает к легкомыслию и веселью в самый разгар поста, когда христианину надлежит заниматься совсем другим – уборкой в своей душе, предуготовляя её к встрече со Спасителем, грядущим в наш грешный мир. Фактически Москва в полную силу, с оттяжкой, не считаясь с постом, празднует несвоевременный Новый год, но благопристойно прикрывает это действие именем Рождества.

Фото с сайта Московского правительства. Фестиваль Путешествие в Рождество 2020

Новый год, приходящийся на пост, безусловно, является культурным вызовом и духовным испытанием для русского Православия. Не каждый может устоять перед искушением отпраздновать новолетие по международному светскому канону. Однако, если назвать всё своими именами, человек будет знать, что он вступает в конфликт с православной традицией. Маскировка именем Рождества сглаживает остроту конфликта, делает его незаметным. Принимая эту игру, соглашаясь с допустимостью подобной манипуляции, мы теряем пост – один из краеугольных камней нашей веры.

И то, что "Путешествие в Рождество" прижилось и стало регулярной культурной практикой, показывает, насколько истончились духовные основы того мира, который мы пока по-прежнему называем православной цивилизацией.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3720/20/

Многоликая Россия. Фотографии Российской империи второй половины XIX — начала XX века

С 25 декабря 2019 г. до 23 февраля 2020г. в Музейно-выставочном центре РОСФОТО (Санкт-Петербург) пройдёт выставка «Многоликая Россия. Фотографии Российской империи второй половины XIX — начала XX века из коллекции РОСФОТО», приуроченная к 180-летию фотографии.

Москва. Вид Красной площади П. П. Павлов 1894–1900

На фотографиях запечатлены виды крупных городских центров Российской империи: Санкт-Петербурга, Москвы, Великого Новгорода, Архангельска, Ростова, Ярославля, а также аутентичная жизнь национальных окраин. Видовые, этнографические и портретные снимки отражают культурное и социальное разнообразие многонациональной страны. Панораму образов многоликой России составляют фотографии исторических и архитектурных памятников, среди которых Софийский собор в Новгороде, церковь Спаса на Нередице, Георгиевский собор в Нижнем Новгороде; строительство транспортных магистралей, национальные костюмы и обряды.
Работы известных мастеров фотографического искусства второй половины XIX века: Ивана Барщевского, ателье «Буассона и Эгглер», Максима Дмитриева, Дмитрия Ермакова, Вильяма Каррика, Альфреда Лоренса, графа Ностица, Якова Лейцингера, Карла Буллы и многих других — с исторической точностью и художественной выразительностью передают разнообразие жизненного уклада населения российского государства.
На протяжении многих веков столицей Российского государства была Москва, в центре которой — старинный Московский Кремль. Виды Кремля, собора Василия Блаженного, Сухаревой башни, колокольни Ивана Великого, ставших символами России, были выполнены фотографами Петром Павловым и графом Иваном Григорьевичем Ностицем, проводившими крупномасштабную съемку достопримечательных мест Москвы и ее архитектурных памятников.
В Успенском соборе Кремля происходило венчание на царство российских императоров. Эта традиция сохранилась даже после 1703 года, когда император Петр I своим указом перенес столицу в Санкт-Петербург. В 1896 году в Москве был венчан на царство последний российский император Николай II.
Резиденцией царствующего дома Романовых был Зимний дворец в Санкт-Петербурге. Здесь же в Петропавловском соборе Петропавловской крепости была усыпальница русских царей, начиная с Петра Великого. В Санкт-Петербурге находились Правительствующий Сенат, высший судебно-административный орган дореволюционной России, и Святейший Синод — высший орган управления русской православной церковью.
Познакомиться не только с парадными достопримечательностями, но и с повседневностью большого города в середине XIX — начале XX века позволяют снимки городских типов: дворников, извозчиков, торговцев. Отдельные фотографии посвящены крестьянским типам, уникальные изображения которых создал выдающийся мастер светописи Вильям Андреевич Каррик. Его авторству также принадлежат видовые и жанровые съемки русской деревни.
В начале XX века Российская империя имела огромную территорию. Ее населяли многочисленные народы, исповедовавшие различные религии и сохранявшие свои обычаи и уклад жизни. Именно фотография тогда была призвана отразить этнографическое и географическое  многообразие, расширить представление о труднодоступных и отдаленных территориях и познакомить столицу с жизнью и народностями окраин империи.
История фотографической экспансии и развития жанра этнографической фотографии в Российской империи середины XIX — начала XX века неразрывно связана с именем русского фотографа, путешественника и предпринимателя Дмитрия Ивановича Ермакова. Невозможно переоценить значимость его авторского наследия для истории и культуры России, Грузии, Азербайджана, Армении, Персии, Турции. Работая в этих странах в составе археологических, топографических и географических экспедиций с середины 1860-х по 1910-е годы, Ермаков создал более 40 000 негативов на стекле и более 120 фотографических альбомов. В проекте «Многоликая Россия» представлены некоторые его работы, выполненные им на Кавказе и в Грузии.
Отличающийся жанровым разнообразием проект «Многоликая Россия» знакомит зрителя с уникальными фотоматериалами из собственной коллекции музея, которые позволяют соприкоснуться с историей и жизнью России XIX столетия. На выставке представлены оригинальные отпечатки.
Симбирская губерния. Крестьянский обед во время жатвы Вильям Каррик 1870-еАрхангельск. Групповой портрет Я. И. Лейцингер 1880-е — 1910-еЕлец. Знаменский монастырь Т. Богданов 1850-е — 1900-еЕлизаветпольский уезд, Нуха. Промывка шелковичных коконов Д. И. Ермаков 1870-е — 1890-еimp8.jpgТифлисская губерния. Млеты. Церковь Георгия Победоносца 1900–1915Москва. Грузовая телега на Красной площади 1897