Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Образ монастыря в творчестве М.Ю. Лермонтова

Автор Юхнова И.С.

Монастыри всегда занимали особое место в духовной жизни России не только потому, что были местом святой отшельнической жизни, куда человек удалялся для того, чтобы служить высшей карающей и всепрощающей силе – Богу, но прежде всего потому, что они были центрами духовности (все русские искусства пошли из монастырей) и мощными интеллектуальными центрами, где создавались книги как для церковных надобностей, так и обращенные к мирянам, но побуждающие их жить по заветам Бога.

Герман Травников. Горицкий монастырь

Монахи были зачастую очень образованными людьми и несли свое знание в мир. Сошлюсь лишь на один пример, касающийся братии нижегородского Печерского монастыря. Летописи рассказывают об ученом монахе Павле Высоком, который «книжен был вельми и философ велик». Высокообразованным человеком и писателем был нижегородский епископ Дионисий, который неоднократно посещал иностранные государства. По его «благословению» и, вероятно, с его помощью монах Лаврентий создал в 1377 году древнейшую из дошедших до нас летописей – Лаврентьевскую.

Русский человек обретал себя в монастыре. В тяжелые, кризисные моменты своей жизни он зачастую уходил жить при монастыре, не помышляя при этом порывать со светской жизнью. Монастырская жизнь позволяла, уйдя от житейской суеты, найти в себе силы для духовного воскресения.

Традиционными были и паломничества по святым местам – в литературе был популярен особый род путевых заметок, в которых и рассказывалось о путешествиях к святыням. В первой половине XIX века были известны записки Д.В. Дашкова, О.И. Сенковского, А.Н. Муравьева, П.А. Вяземского.

Сохранились мемуарные свидетельства об аналогичных посещениях святых мест М.Ю. Лермонтовым. В биографии поэта зафиксировано два подобных события, которые художественно претворились в стихотворениях «Оставленная пустынь предо мною» и «Нищий» (1830). В них появляется образ храма, монастыря, который станет сквозным в лермонтовском творчестве.

Поэт изображает монастырь как некую духовную универсалию, так как здесь сходится земное и небесное, личность и некая надличная сила.

В произведениях поэта изображаются две разновидности монастыря: кавказский и русский. Конечно, навеяно это жизненными впечатлениями. Лермонтов хорошо знал Кавказ, бывал там и в детстве, и позже, «по казенной надобности». Многие рисунки поэта, сделанные на Кавказе, представляют собой пейзажные зарисовки, на которых изображен монастырь, церковь. Но в кавказских пейзажах монастырь не подавляет. Он не архитектурная, и скорее географическая доминанта, хотя и рукотворная. Он очень органично вписан в природу. Кавказский монастырь располагается между двумя горами, скрыт ими. Кавказский храм венчает собой горы, а потому устремлен в небо. Кавказский храм стоит особняком, всегда в уединении, поэтому он, как правило, безлюден, там слышны лишь одинокие шаги сторожа, служителя. Человек оказывается наедине с Богом, ближе к небу, потому он преображается, превращается в бесплотный дух, скорее это силуэт человека.

Русский монастырь расположен на равнине, маковки церквей, купола колоколен оказываются в этих условиях ярко выраженной пространственной доминантой. Монастырь виден издалека, он стягивает к себе людей. Русский монастырь – место, куда идут странники, паломники даже тогда, когда монастырь перестает действовать как обитель («Оставленная пустынь предо мною»). Поэтому на монастырском подворье в миниатюре предстает все людское сообщество с его социальной иерархией, суетностью и т.д. Монастырь у Лермонтова не меняет, преображает человека, но выявляет его сущность. Здесь, во время службы, беседы с Богом проступают его истинные черты.

Примечателен в этом отношении монастырь в незаконченном романе «Вадим». В нем четко разделены монахи (постоянные обитатели монастыря) и богомольцы. Лермонтов подчеркивает такую деталь: «Звонили к вечерне; монахи и служки ходили взад и вперед по каменным плитам, ведущим от кельи архимандрита в храм; длинные, черные мантии с шорохом обметали пыль вслед за ними: и они толкали богомольцев с таким важным видом, как будто это была их главная должность». Как видим, братия выказывает свое пренебрежение, презрение к толпе богомольцев.

Еще одна группа людей привязана к монастырю: вокруг него группируются «увечные и нищие», отвергнутые обществом люди, для которых обитель оказывается единственным пристанищем, не дающим умереть от голода. Но само сообщество маргиналов не знакомо с понятиями милосердия и сострадания. Это жестокий мир, где «спорили, бранились, делили медные деньги, которые звенели в больших посконных мешках…».

Быть нищим – своего рода промысел, передающийся по наследству. Встреча Вадима с безногим нищим как раз и показывает нам изнанку этого мира. Этим людям неведомо чувство сострадания, а свой порок, физический изъян они превращают в предмет торга. Это среда, где уважают порок, а не добродетель, где выживает жестокий и сильный. Именно такое положение в среде нищих и занимает Вадим. Этот герой и молится своеобразно: «…нищий стоял сложа руки и рассматривал дьявола, изображенного поблекшими красками на святых вратах, и внутренно сожалел об нем; он думал: «Если б я был черт, то не мучил бы людей, а презирал бы их; стоят ли они, чтоб их соблазнял изгнанник рая, соперник бога!.. другое дело человек; чтоб кончить презрением, он должен начать с ненависти!».

Монастырь у Лермонтова – место, где решается судьба. На монастырском подворье встречаются враги, и встреча эта ведет не к прощению, а противостоянию. Именно здесь Вадим увидел Палицына, и этот миг оказывается поворотным в судьбе героя и его сестры.

Монастырь у Лермонтова – место, где человек борется со своими страстями, проходит свое испытание сомнением, искушением («Демон», «Мцыри»).

Монастырь – знак памяти, поэтому часто Лермонтов изображает его разрушающимся, как бы уходящим в небытие. Монастырь – знак памяти еще и потому, что, убегая от мира, стремясь через монастырскую жизнь обрести забвение, «забыть» страдания, лермонтовский человек понимает, что забвение невозможно, что «ни вериги, ни клобук не облегчают наших мук».

Монастырь у Лермонтова – тюрьма и спасение одновременно. Первое значение реализуется в поэме «Мцыри», «Вадиме». В монастыре юным героям спасают жизнь, но сама жизнь теряет для них смысл, так как они лишены свободы выбора. Монастырь как место спасения, обретения себя осмыслен в поэме «Демон».

Провинциальный монастырь – место, где человеку является откровение, истинная сущность мира и отношений людей. Причем и в монастыре человек продолжает грешить, он не преображается. И здесь есть место кощунству, надругательству над слабым, увечным и беззащитным («Нищий», сцены в «Вадиме»). Именно поэтому мысль Лермонтова о разобщении людей, о глобальном одиночестве человека в мире, о подмене ценностей (добра злом, надежды отчаянием, милосердия насмешкой, любви враждой) приходит у ворот храма, в стенах монастыря.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3662/97/

Богоискательство в русской живописи XIX века

Автор: Лилия Ратнер
...Александр Иванов тоже отдал дань романтизму, что выразилось у него в стремлении к теме «вселенского масштаба». «Нужно выбирать сюжеты из жизни народа, выше которых не существовало в истории», – так он думал и писал. И художник, наделенный высшей честностью, которая дается истинной верой, такой сюжет нашел.

Тут необходимо заметить, что А. Иванов был новатором не столько в нахождении сюжета, сколько в отношении к главному Герою картины – Иисусу Христу. Тематика и круг сюжетов, характерные для академической живописи XVIII – начала XIX века определялись образами историческими и мифологическими. В их число входили и библейские сюжеты. Образ Христа чаще всего воспринимался в ряду других, так называемых «исторических» персонажей. Грамотному построению композиции, отточенности художественного мастерства уделялось больше внимания, чем самому смыслу произведения.

А. Иванов же, блестящий выпускник Академии Художеств, отнесся к сюжету как к самой важной вехе в жизни не только одного народа, но всего человечества. Такой выбор и такое к ней отношение поражает смелостью. С другой стороны, после XVIII века – века Просвещения, века откровенного атеизма, породившего неизменные иронию и скептицизм по отношению к вере и Церкви, исповедовавшего культ наслаждения, – переход к романтизму был естественен. Но зачеркнуть прошлое, забыть разрыв с Богом невозможно.

В.Г. Белинский писал: «…нам мало наслаждаться искусством, мы хотим знать, без знания для нас нет наслаждения». Эпоха, поддавшись искушению рационализмом, хочет «знать» и «понимать». Хочет поверить алгеброй гармонию, сохранив природу гармонии.

И в это сложное время, в середине XIX века, А. Иванов создает поистине ренессансную картину, которой отдает практически всю свою жизнь. Отдает ее величественной проповеди христианства, пытаясь познать то, что дается только верой. Этот подвижник и аскет создает произведение, которое, в отличие от «возвышающего обмана» брюлловской «Помпеи» было встречено современниками более чем холодно. Его блистательное мастерство, его удивительная честность, его жажда веры разбились о равнодушие зрителей. Сам А. Иванов ненадолго пережил свою картину. И только сейчас, мы, пережившие так много тяжелого, начинаем понимать тайну этого произведения, в котором есть откровения и о роли художника, и о его современниках, да и о нас, потомках.




Картина кажется композиционного простой. На первом плане толпа, по-разному принимающая Мессию. В глубине – Он сам. Попробуем прочесть эту композицию как текст, как Слово, написанное на языке народа, к которому Мессия пришел, т.е. справа налево. Так не принято рассматривать произведения искусства, но эта картина допускает исключение, т.к. в ней разорвать Слово и Образ невозможно, а европеец не может забыть, что «В начале было Слово».

Итак, справа толпа фарисеев, повернутых спиной к Иисусу. Их лица и позы демонстрируют неприятие и осуждение. Кажется, что группа эта оползает вниз, словно наткнувшись на незримую преграду. Она немного уплощена, расплющена, и выглядит цельным монолитом, выражающим суровое отторжение Мессии.

Расположившаяся на первом плане картины группа образует как бы архитектурный фриз, справа и слева замкнутый как колоннами, группами из двух человек (справа – мужчина и мальчик, слева – старик и мальчик). Обе пары повернуты к зрителю и глаза их устремлены на Иоанна Предтечу. На лицах робкая надежда. Сидящий на корточках раб – ключевая фигура композиции толпы. Тут все многозначно: поза, свет, озаряющий лицо, улыбка безоговорочной радости. Его взгляд прямо приводит нас к могучей, больше натуральной величины фигуре Иоанна Предтечи, как бы раскрывающему объятия навстречу Христу.

В левой руке Иоанна крест, правая указывает на Идущего, но по сути дела – на толпу фарисеев, обличая их неверие. Этот двойственный жест напоминает предсказание Предтечи о том, что за ним идет Тот, Чьи сандалии он не достоин развязать, и что потом из тюрьмы он пошлет учеников спросить: «Ты ли это, или ждать нам Другого?» Фигура Иоанна Богослова, следующего за Предтечей напоминает огненную птицу, распростершую крылья. Он, женственный и прекрасный, – сама любовь. Апостолы Андрей и Петр решительно устремляются к Идущему. Группа апостолов неожиданно завершается фигурой так называемого «сомневающегося», останавливающей это движение.

Необходимо сказать и о пейзаже, на фоне которого происходит действие. Природа тоже реагирует на чудо явления Мессии, а художник раскрывает нам смысл событий и через пейзаж. Действие происходит на берегу Иордана. Христос идет к толпе, как бы спускаясь с гор, подернутых любимой итальянскими живописцами голубоватой дымкой – «сфумато».

Небо над головой Иисуса, явно утреннее, рассветное, тогда как в левом верхнем углу картины оно, скорее, закатное. И не только разные времена дня изображены в картине, но и разные времена года. В группе деревьев слева сухая ветвь оливы похожа на вскинутую в прощальном жесте руку, к людям же и Самому Христу обращена другая, молодая ветка, полная жизни – как полно жизни Его Пришествие. Собственно, это не только времена года, это еще и духовное событие: старое уходит, новое нарождается.

Взгляды А. Иванова претерпели сложную эволюцию в процессе работы над холстом. Желание «знать» и «понимать» было свойственно Иванову, как истинному сыну своего времени, когда умами владели Шеллинг и Гегель, а сам художник зачитывался Штраусом. Но эта эволюция шла в определенную сторону: хотя некоторый рационализм в картине ощутим, но вопреки влиянию немецкой философии, христианская идея, философия истинная побеждает, и это видно в трактовке А. Ивановым пространства картины.

На этом, чрезвычайно важном в каждом произведении изобразительного искусства решении пространства, надо остановиться особо. Собственно, пространств в картине два. Очень тонко трактует тему двух пространств исследователь творчества А. Иванова – искусствовед М. Алленов. Он разделяет их на сложное, сплетенное в смысловое и эмоциональное целое пространство, где обитают люди; и другое, недосягаемое, где находится Мессия.

Оно (это второе пространство) существует отдельно, как бы неслиянно с первым. Между Мессией и остальной группой существует незримая преграда. Христос кажется парящим над головами толпы. Он нисходит к ним, а они могут только смотреть. Эти два пространства невозможно объединить. «Смысл этой магии в том, что, рассматривая изображение, мы из близкого сразу шагаем в далекое – природа встает, возникает, является сразу как далекий образ, остающийся за магической чертой недоступности… Фигура Христа кажется и близкой и далекой. Он «здесь» и «там» одновременно. Он «на пороге как бы двойного бытия» (Тютчев).

Далее Алленов пишет: «Расстояние, разделяющее зрителей «здесь» и Христа «там» невозможно мысленно измерить количеством шагов, пространство это поистине безмерно» (М. Алленов. Александр Иванов. – Москва: Трилистник, 1997).

Пророческое видение А. Иванова заключено в том, что эпоха хотела и не могла удержать живое чувство единения с Богом. Но Иванову удалось передать ощущение сакральности события, не прибегая к традиционным символам — нимбам, крыльям, свечению и пр.

По удивительно верному замечанию Виппера, «пространство картины является не местом действия, а временем пребывания». «Человечество на перепутье из физических сил в духовные», – так сам Иванов определил свое видение, и именно это – тема его картины. Сам А. Иванов считал, что утратил веру за 20 лет работы над холстом, но его «Библейские эскизы» говорят нам другое. Иванов потерял стереотипы веры XIX века, а на деле — он от них освободился.

Хочется остановиться еще на важном изображении, помещенном художником почти в центр группы людей – автопортрете, который Иванов расположил в тени фигуры Иоанна Предтечи. Одетый в европейское, а не в библейское платье, автор соединен в одну группу с Предтечей и Иоанном Богословом, составляет с ними своего рода триумвират. Это, во-первых, Предтеча, последний пророк Ветхого Завета, Креститель, призывающий к покаянию. Во-вторых, Иоанн Богослов, символизирующий радостное приятие Благой Вести, дух Нового Завета. И сам автор, «всевидящее око», воплощающий честность, напряженную мысль, вопрошание, символизирующий новое время.
Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3653/79/

Мироздание как вызов

Автор: Андрей Карпов

Анатолий Мущенко. Космос

Бывает нечто, о чем говорят: "смотри, вот это
новое"; но это было уже в веках, бывших прежде нас.

Еккл 1:10

Мироздание предстоит человеку, и в этом отношении оно перестаёт быть просто вместилищем бытия или средой обитания, каковыми является для неживой природы и всевозможных проявлений жизни, сознанием не обладающих. Для человека, – существа, наделённого сознанием и способного мыслить, т.е. познавать мир умозрительно, с помощью инструментария ума, – мироздание ощущается словом, адресованным лично ему. Факт бытия мира слишком значителен, чтобы оставить его без внимания. Этот факт постоянно щекочет наш разум, побуждая к интеллектуальной работе. Мы слышим неизбывный шёпот, которым задаётся самый главный вопрос: что такое ты, человек? И нам нужно найти какой-нибудь подходящий ответ, чтобы, опираясь на него, идти дальше, строить свою жизнь тем или иным образом, а не стоять на краю пропасти безумия, в которую несложно упасть, оставшись без смысла существования.

Океан, состоящий из капель, велик.
Из песчинок слагается материк.
Твой приход и уход – не имеют значенья,
Просто муха в окно залетела на миг...

Так выразил своё ощущение мира персидский поэт Омар Хайям (1048-1123). Впрочем, это мы титулуем его прежде всего поэтом, а для своих современников он был учёным – математиком и астрономом. Он смотрел в небо и приходил к выводам, которым порою придавал стихотворную форму. Величие мира оказалось для него неподъёмной ношей; он попытался справиться с ней силой одного разума и, не чувствуя рядом с собой Бога, надорвался. Поэтому единственное, что Омар Хайям может посоветовать самому себе, – это наслаждаться жизнью, пока она ещё не закончилась. Вино и любовные утехи он противопоставляет страху неизбежной смерти.

Так как истина вечно уходит из рук –
Не пытайся понять непонятное, друг,
Чашу в руки бери, оставайся невеждой,
Нету смысла, поверь, в изученье наук!

В небо смотрели не только на Востоке, но и на Западе. Иммануил Кант (1724-1804) вполне ощущал этот беззвучный, но требовательный вопрос со стороны мироздания. Стоит привести цитату из его "Критики практического разума" (1788), содержащую известные слова, в развернутом виде, не сводя их к затасканному афоризму. Это самая настоящая поэзия от философии.

"Две вещи наполняют душу всегда новым и все более сильным удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее размышляю о них, – это звездное небо надо мной и моральный закон во мне. И то и другое мне нет надобности искать и только предполагать как нечто окутанное мраком или лежащее за пределами моего кругозора; я вижу их перед собой и непосредственно связываю их с сознанием своего существования. Первое начинается с того места, которое я занимаю во внешнем чувственно воспринимаемом мире, и в необозримую даль расширяет связь, в которой я нахожусь, с мирами над мирами и системами систем, в безграничном времени их периодического движения, их начала и продолжительности. Второй начинается с моей невидимой самости, с моей личности, и представляет меня в мире, который поистине бесконечен, но который ощущается только рассудком и с которым (а через него и со всеми видимыми мирами) я познаю себя не только в случайной связи, как там, а во всеобщей и необходимой связи. Первый взгляд на бесчисленное множество миров как бы уничтожает мое значение как животной твари, которая снова должна отдать планете (только точке во вселенной) ту материю, из которой она возникла, после того как эта материя короткое время неизвестно каким образом была наделена жизненной силой. Второй, напротив, бесконечно возвышает мою ценность как интеллигенции через мою личность, в которой моральный закон открывает мне жизнь, независимую от животной природы и даже от всего чувственно воспринимаемого мира, по крайней мере поскольку это можно видеть из целесообразности назначения моего существования через этот закон, которое не ограничено условиями и границами этой жизни, но идет в бесконечное."

Очевидно, что Кант так же подавлен величием мироздания, как и Хайям, но, видя в человеке этическое начало, философ распознаёт в нём загадку, равновеликую миру. Чаши весов выравниваются. Человек вырывается из-под гнёта космических величин – он получает право думать о своём особом назначении. Будучи в масштабах космоса не более, чем материальной точкой, человек –вовсе не песчинка; он находится на острие цели бытия, а не выполняет функцию декорации.

Это настроение – не есть достижение европейской мысли Нового времени, оно прослеживается далеко вглубь веков. Псалмопевец царь Давид восклицал:

"Когда увижу небеса – дела перстов Твоих, луну и звёзды, которые Ты утвердил, то что – человек, что Ты помнишь его, или сын человеческий, что посещаешь его? Чем-то малым Ты умалил его пред Ангелами, славою и честью увенчал его, и поставил его над делами рук Твоих, всё покорил под ноги его: овец и всех волов, а ещё и скот на полях, птиц небесных и рыб морских, всё проходящее стезями морскими." (Пс. 8:3-8)

В России величием звёздного неба восхищался современник Канта Михаил Васильевич Ломоносов (1711-1765). До сих пор популярны его строки:

Открылась бездна звезд полна;
Звездам числа нет, бездне дна.

Обычно цитирование этим двустишием и заканчивается. Между тем оно – часть довольно объемного произведения, которое называется "Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния" (1743). Сразу после наиболее известных двух строк следует строфа, в которой явственно звучит интонация подавленности масштабом Вселенной, господствующая у Хайяма и читающаяся у Канта.

Песчинка как в морских волнах,
Как мала искра в вечном льде,
Как в сильном вихре тонкой прах,
В свирепом как перо огне,
Так я, в сей бездне углублен,
Теряюсь, мысльми утомлен!

Далее Ломоносов обращается к сонму мыслителей, мудрецам века сего, от которых требует ответа:

О вы, которых быстрый зрак
Пронзает в книгу вечных прав,
Которым малый вещи знак
Являет естества устав,
Вам путь известен всех планет;
Скажите, что нас так мятет?

Поводом для написания оды стало северное сияние, природа которого в то время ещё была неизвестной. Именно это незнание используется Ломоносовым, чтобы показать ограниченность человеческого познания. Сегодня северное сияние не является загадкой, однако принципиально ситуация не поменялась. Научная картина мира по-прежнему зияет лакунами. Поэтому финальный упрёк Ломоносова тем, кто считает, что мироздание может подчиниться рациональной способности человека, остаётся актуальным:

Сомнений полон ваш ответ
О том, что окрест ближних мест.
Скажите ж, коль пространен свет?
И что малейших дале звезд?
Несведом тварей вам конец?
Скажите ж, коль велик Творец?

Для Ломоносова очевидно, что мир не может быть познан до конца. Вопросы, которые он задаёт в последней строфе оды, – риторические. Предполагается, что наука должна здесь признать своё бессилие. Отсюда следует вывод о величии Бога, Который создал мир, несравнимо превосходящий любые возможности человека, в том числе и познавательные.

Впрочем, многие учёные с Ломоносовым не согласятся. Сложность мира они интерпретируют как естественную, а, значит, ничего в нём принципиально непознаваемого нет. Бог же в этом мировоззрении оказывается избыточной категорией. У всех на слуху высказывание Лапласа (1749-1827), французского математика и астронома: "Я в этой гипотезе (Бога) не нуждаюсь".

О ситуации, породившей эту фразу, рассказывают немного по-разному. Вот как её изложил шотландский математик Огастес де Морган в журнале «The Athenaeum» (1864, цит.  по книге К.В. Душенко "История знаменитых цитат"):

"Наполеон спросил:

– Господин Лаплас, я слышал, что вы написали большую книгу о системе мироздания и ни разу не упомянули о ее Творце.

Лаплас ответил:

– В этой гипотезе я не нуждался.

Наполеона это весьма позабавило, и он рассказал об этом ответе Лагранжу, знаменитому математику и астроному. Тот воскликнул:

– Ах, это прекрасная гипотеза; она очень многое объясняет!"

Впрочем, по-видимому, шутка Лапласа не столько повеселила Наполеона, сколько напрягла. Французский император от позиции своего учёного, которого весьма уважал, в данном вопросе был далёк. Английский астроном Уильям Гершель описал в дневнике свой, совместный с Лапласом, визит во дворец Наполеона (запись датирована 1802 годом). Поговорив о величии звёздного неба, Первый консул (Наполеон тогда носил этот титул) восхищённо воскликнул "И кто же создал всё это!", на что Лаплас ответил, что возникновение и поддержание в гармонии небесной механики вполне объяснимо с помощью цепи естественных причин. Как заметил Гершель, Наполеону это объяснение не понравилось.

Я думаю, что приведённого материала достаточно для следующего вывода. Мироздание нависает над человеком, побуждая своей громадностью соотнести его с собой и так определить своё место в мире. Для одних мир – Естественное Откровение, с помощью которого, наравне с Писанием, Бог открывает Себя человеку. Для других действие естественных законов на столь обширном пространстве становится поводом для исключения Бога из актуальной картины; место Бога занимает Природа.

Всё упирается в веру. У нас как-то принято считать, что сегодня верить сложнее: человечеством накоплен огромный массив естественно-научных данных, подтверждающих способность систем самого разного таксономического уровня существовать, обходясь без прямого божественного вмешательства. Мы много знаем и о малом, и о великом. Учёные моделируют поведение элементарных частиц и развитие объединяющей всё Вселенной. Горизонты раздвинулись в сотни, тысячи и даже миллионы раз, и во всём этом приобретённом знании о мироздании не прибавилось и на пядь места несомненного присутствия Божия.

Но на самом деле принципиально ничего не поменялось. Давайте по пунктам.

1. МИР СТРАШНО БОЛЬШОЙ.

Человек, скажем, Средних веков уверенно знал территорию, прилегающую к месту своего обитания. Если это был крестьянин, то известная ему область вряд ли простиралась дальше ближайшего города. О том, что лежит за её пределами, он знал в пересказах. Рассказывалось же разное: по мере того, как рассказчик уводил историю от места, где находились его слушатели, повествование обрастало слухами, потом само превращалось в слух, который постепенно приобретал мифологические черты и, наконец, выходило на край чистой мифологии, очерчивающий область абсолютно неизвестного.

Новое время сделало мир меньше, а сегодня мы живём в глобальной системе: современные технологии позволяют заглянуть чуть ли ни в любой уголок планеты в режиме реального времени.

Однако параллельно с субъективным уменьшением размеров Земли, человечество обретало всё новые объёмы космоса. Звёзды складывались в галактики, те – в метагалактики, наконец, заговорили о множественных Вселенных. Мы снова имеем страшно большой мир, но стоит помнить, что мы имели его всегда.

2. НЕВОЗМОЖНОСТЬ ДОСТИЖЕНИЯ ГРАНИЦЫ МИРА.

Современное человечество думает, что оно в общих чертах знает, как устроена Вселенная. Однако следует иметь в виду, что это – знание локального наблюдателя. Мы привязаны к одной точке пространства и, вооруженные телескопами и математикой, пытаемся судить об общих процессах. У нас нет возможности отправиться к интересному космическому объекту и изучить ситуацию там вблизи. Наше знание умозрительно, но это нам не мешает: мы вполне уверены в адекватности нашей картины мира.

Так было и прежде. Человек думал, что живёт на диске, а землетрясения объяснял шевелением слонов, поддерживающих этот диск. Модель плоского мира устраивала людей, пока она не противоречила известным им фактам. Если ты не путешествуешь, сложно заметить кривизну мира. И можно уверенно говорить о существовании края, полагая, что никому не хватит жизни, чтобы до него дойти.

Во все века человек был вынужден мириться с тем, что способен непосредственно изучить и освоить лишь ничтожную часть известного ему мира.

3. БЫТИЕ НА ПЕРИФЕРИИ.

Солнце – просто одна из бесчисленных звёзд.  Можно полагать, что существует множество звёздных систем, обладающих планетами земного класса. С точки зрения астрономии, мы лишены уникальности. Наше месторасположение в пространстве тоже не представляет собой ничего особенного. Мы находимся вовсе не в центре мира, и даже не в центре нашей галактики, скорее уж –на её окраине. И как житель предместья может взирать на цветущий огнями центр своего города как некий внешний объект, так и мы, выходя под ночное небо, видим свой космический "город" со стороны. Для того, чтобы понять, что наша планета тоже принадлежит к Млечному Пути, потребовалось длительное развитие науки.

По галактическим меркам мы – безнадёжные провинциалы. Но разве провинциализм для христианского сознания – какая-то новинка? Центром поздней античности, без сомнения, был Рим. Иерусалим был региональным и национальным центром. Но Господь родился не в Иерусалиме, а Вифлееме, жил же в Капернауме, за пределами Иудеи, а в Риме за время Своей земной жизни вообще не был ни разу.

distant view of Nazareth 1861

Уильям Холман Хант "Вид на Назарет", 1860-1861

Если заглянуть в историю ещё глубже, мы увидим, как евреи обретают землю обетованную (обещанную им Богом). Но это – вовсе не один из центров существующих цивилизаций. Израиль оказывается территорией, равноудалённой от Египта и Вавилона, имевших тогда наибольшее политическое и культурное значение, то есть по земным меркам – сугубой периферией.

Топологический фактор в христианском мироощущении никогда не имел существенного значения. Христианская святость обреталась в пустынях, в отдалении от жилых мест. Господь Сам подчёркивает это, говоря народу об Иоанне Крестителе: "что смотреть ходили вы в пустыню? трость ли, ветром колеблемую? Что же смотреть ходили вы? человека ли, одетого в мягкие одежды? Носящие мягкие одежды находятся в чертогах царских. Что же смотреть ходили вы? пророка? Да, говорю вам, и больше пророка. Ибо он тот, о котором написано: «се, Я посылаю Ангела Моего пред лицом Твоим, который приготовит путь Твой пред Тобою». Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя; но меньший в Царстве Небесном больше его." (Мф 11:7-11). Царские чертоги должны остаться вне фокуса внимания, если тебя влекут истинные ценности. Привычные центр и периферия как бы меняются местами. "Многие же будут первые последними, и последние первыми" (Мф 19:30). Как говорит апостол Павел: "Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых, и немощное мира избрал Бог, чтобы посрамить сильное; и незнатное мира и уничиженное и ничего не значащее избрал Бог, чтобы упразднить значащее" (1 Кор 1:27-28). Это необходимо, "чтобы никакая плоть не хвалилась пред Богом" (1 Кор 1:29). Иными словами, у человека не должно быть никакого "естественного" основания, чтобы считать себя значимым, иначе он будет уповать на себя или законы естества, а не на Бога. И мы, сегодняшние, обнаруживая, что наша планета находится в глухом углу громадного космоса, сталкиваемся с ещё одним проявлением этого правила.

Обширность и сложность мира будят в нашей душе чувства, издавна известные человечеству. Но порой может возникать иллюзия, что мир прост и понятен. Пусть его нельзя досконально обследовать, но этого и не требуется, – достаточно хорошей теории, и всё сущее можно будет разложить по полочкам – как то, что находится рядом, так и то, что пребывает неведомо где. В такие моменты человек чувствует себя властелином мира, пускай пока что потенциальным.

Обладание полнотой власти означает, что ты – сам себе господин и выше тебя никого нет. Владыкам не нужен Господь. Вера в способность разума понять и подчинить себе мир перечёркивает веру в Бога.

Атмосфера научного оптимизма, сложившаяся в результате стремительного развития наук, получившего имя научно-технической революции, стала благодатной почвой для распространения атеизма. Впервые в истории атеизм стал массовым явлением. И даже больше того: атеизм можно считать одним из базовых факторов, определяющих современное состояние массового сознания. Но этот эффект никак не связан с ростом числа известных человечеству фактов о мире. Факты говорят о том, что мир сложен. Атеистическая интенция питается не фактами, а претензиями комплекса научных теорий на полное объяснение мира, то есть научной гордыней.

Сегодня наивная уверенность, что вот-вот будет определена система уравнений, способная описать мир, в значительной степени уже утрачена. В мире оказалось куда больше загадок, чем представлялось учёным, впервые почувствовавшим эвристическую эффективность точных (или – как говорили раньше – положительных) наук. Юношеский задор науки проходит, а зрелость неизбежно приносит скептические интонации.  Мы снова возвращаемся в большой мир, в котором нами освоена и осмыслена только малая область. Зеркало рефлексии говорит, что корона властелина мироздания на голове человека выглядит глупо. И нам остаётся на выбор два настроения: быть подавленными огромностью мира (ощущать себя мухой, залетевшей в окно бытия, как Омар Хайям, или разумной плесенью, подобно Артуру Шопенгауэру*) или, по слову Ломоносова, восхищаться Божиим величеством. Каждый выбирает для себя.

*Артур Шопенгауэр (1788-1860), немецкий философ, использовал образ плесени, говоря о биосфере Земли, с которой «только впервые и приходит на сцену сознание», в своей поздней работе «Parerga und Paralipomena»

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3638/10/

Есть ли будущее у бумажных человечков?



Рут Валдез - Дежавю, 2018

Почему вера делает человека сильнее? 

Вера, по слову апостола Павла, есть уверенность в невидимом. Она расширяет наши горизонты, взламывает капсулу «здесь и сейчас», и мы открываем для себя трансцендентность. Главное же: вера выводит человека за границы смерти. Смерть перестаёт быть концом всего. Мой мир не исчезает вместе с моим последним дыханием. Меняется лишь качество бытия, способ соотношения меня и мира. А значит, те смыслы, которые меня вели по жизни, сохраняются и после моей смерти. Они не обнуляются. Смерть не способна их отменить. «Смерть! где твоё жало? ад! где твоя победа?»

Искренне верующий человек не боится смерти. Чем сильнее вера, тем меньше он боится. Поэтому он может смотреть смерти в глаза, рисковать собственной шкурой: целостность шкуры вовсе не главное. У верующего человека другие цели и приоритеты. И это делает его сильным. Он может больше вынести и большего добиться.

Стойкость и героизм русского народа, так удивлявшие рафинированных европейцев, были замешаны на вере. В картине русского мира всегда присутствовала трансцендентность, выход за край. Наш человек жил под высоким небом, с горизонтами, уводящими вдаль. Порою он был безалаберным, «безбашенным», пренебрегал опасностью и презирал выгоду, действовал нерасчетливо и нерационально. Но это всё потому, что мир, где от тебя требуется лишь выживать, казался ему тесным. Он знал, что человеческая логика ущербна, поскольку истина больше. Подлинно сущее не заключается в трёх или даже (с учётом времени) — в четырёх измерениях, Оно взирает на нас из вечности, и то, что мы здесь делаем или не делаем, те обстоятельства, которые нам даны, — это лишь экзамен, который мы должны сдать. Иной ценности у жизни нет; подлинность нашего бытия измеряется готовностью к смерти и встрече с вечностью.

И русский человек продирался сквозь обстоятельства, не выпуская вечности из виду. У него на крайний случай всегда был резервный ресурс — Бог за пазухой. Это не только и не просто крестик, напоминающий, что мы в одной связке с Богом; русский знал, что он мог позвать Бога в любой момент. Господь, Богородица, святые — близко, на расстоянии молитвы, которой, конечно, должно сопутствовать покаяние. В самой тяжёлой ситуации Господь укрепит и придёт на помощь, потому что не посылаются человеку испытания, которых он не в силах понести. И с Божьей помощью оказывается возможным то, что кажется невозможным по человеческому рассуждению. 

Русская история — это, на самом деле, история взаимоотношений с Богом. И трагедии, и победы определялись тем, насколько мы отошли от Его заповедей или следуем им. И ни стихийные бедствия, ни болезнь, ни война, какими бы ужасными они ни были, не могли погубить русский народ. Гибли люди, пресекались конкретные судьбы, но пока мы были с Богом, а Бог — с нами, смерть была на своём месте, выполняя роль кары для негодяев и неся избавление от страданий для праведников. Иногда Бог её отводил — по слёзной и неотступной молитве, и она оставляла свои жертвы.

Собственно, подобный круговорот жизни и смерти нормален. В мире, где есть грех и страдание, смерть неизбежна и необходима, она, как волк в лесу, выполняет санитарную функцию.

Но случилось действительно страшное. Люди потеряли Бога — Он выпал у нас из-за пазухи. Мы продолжаем считать себя православными. И действительно, разве для этого нет оснований? Стоят по России храмы, в них по-прежнему находятся мощи святых и святые иконы, проходят службы и возносятся молитвы. Народ причащается Христовых Таин. Всё по канону, всё благодатно. 

Но вмещается ли в нас благодать? Есть ли у нас для неё хоть какой-то объём? Мы стали плоскими, как бумага. Мы все развёрстаны в горизонтальной проекции — среди обстоятельств этого мира, и наша вера тоже стала мирским обстоятельством — некой особенностью национальной и личной культуры. Принято ходить в храм — мы и ходим, положено причащаться — мы исповедуемся и причащаемся. Быть христианином потихоньку свелось лишь к соблюдению порядка, заведённого в Церкви. Православная жизнь оказалась чисто земным устроением, трансцендентная составляющая затёрлась и потерялась. Потерялось чувство близкого присутствия Бога. Мы навыкли в нашей повседневности обходиться без Него.

И сразу же исчез этот всегдашний русский ресурс. Когда всё остальное закачивалось или выказывало слабину, ранее у русских оставался Бог, и этого уже было достаточно. А сегодня уповать на Бога как-то несовременно. Заученные нами молитвы содержат обращение «Господи!», но, произнося привычную формулу, мы ухитряемся не обращать внимания на её смысл. Бог есть Господь, то есть господин. Господин чего? Всего сущего, включая нас самих и обстоятельства нашей жизни. Устами мы это свидетельствуем, но действуем, исходя из совсем других соображений. Ещё то и дело говорим об уповании на Бога, но эти слова — просто риторическая фигура. Всерьёз же мы уповаем лишь на себя — на свои знания, человеческие установления и инициативы.

Нам кажется, что мы готовы встретить во всеоружии любой сюрприз бытия, но на поверку выходит, что такого замечательного оснащения недостаточно. Мир всегда оказывается превосходящим нашу способность контролировать ситуацию. И если горизонт реальности исчерпывается человеком, противостоящим стихиям мира, то шансов выстоять у человека не много. Налетающий ветер треплет бумажные фигурки. Человеку становится страшно. 

Ранее человек умел справляться со своим страхом. Теперь же вера во всемогущество науки подорвана, а доверия к Богу нет. И человечество меняет свою базовую реакцию на вызовы. Вместо того, чтобы встречать их грудью, принимая боль, лишения и потери как цену преодоления, оно старается уклониться, заранее минимизировав количество точек, где могут возникнуть проблемы. Это стремление гарантировать абсолютную защищённость мало того, что утопично по своей природе (попытки сбежать от проблем неизбежно порождают новые уязвимости), оно ещё и крайне мешает развитию. Желание уклониться от опасности легко перетекает в отказ от использования технологий, снижение активности, запрет на инициативу, замену реального взаимодействия виртуальными коммуникациями. 

У того, кто прячется, остаётся только один вариант будущего — прятаться и дальше. И чем дольше мы будем руководствоваться страхом, тем больше нам придётся бояться и глубже прятаться. Поэтому все сценарии развития сегодня можно пускать на растопку, нас ждёт период отката, если не угасания цивилизации.

Между камешком и мегалитом



На сайте Русской народной линии опубликован роман Павла Тихомирова «С камешком в башмаке». РНЛ – православный ресурс и Павел Тихомиров является помощником её главного редактора, поэтому имеет смысл разбирать роман прежде всего как образец православной художественной литературы.

По своему жанру «С камешком в башмаке» – классическая антиутопия. Но мы сегодня переживаем такое время, когда многое, что выглядело как антиутопия, становится элементом реальной жизни.  Интерес к роману подстёгивается ещё и тем, что в нём есть прямые отсылки к самым болезненным сегодняшним проявлениям «антиутопичности»: мир романа – это постковидный мир.  Подавляющее большинство антиутопий серьёзно промахнулись, не предусмотрев обоснование установления тотального контроля необходимостью борьбой с инфекциями.  Поэтому любопытно, как Павел Тихомиров конструирует вариант будущего с учётом уже свершившегося факта «борьбы с пандемией».

Надо сказать, что структура представленного постковидного мира выглядит достаточно убедительной. И политическая его организация, и показанные социальные практики (скучивание людей в агломерациях, охота за нарушителями масочного режима и т.п.) вполне узнаваемы. Всего лишь чуть-чуть усилий заинтересованных лиц, и мы действительно можем оказаться в этой реальности.

Но не само по себе описание будущего было целью автора. Все эти наброски широким мазком – не более чем фон, на котором развёртывается сюжет. Сюжетных линий в романе две. Первая – это действия группы сопротивления, созданной на территории бывшей России под крылом одной из силовых структур. Вторая – это иностранный проект по выращиванию клонов; клоны используются как запасные части для организмов своих хозяев – тех людей, что дали свой генетический материал для создания такого персонального живого «склада».

В романе линия с клонами подаётся как знак выхода на очередной виток инфернальности. Выращивание людей с единственной целью – получить здоровые и молодые органы для «ремонта» организма богачей, способных оплатить подобную роскошь, говорит о том, насколько сильно расчеловечился мир. И здоровые силы внутри отечественной силовой структуры, в которую оказываются инкорпорированы главные герои романа, видят борьбу с этим проектом корпорации «Мёбиус» в числе самых важных своих задач.

Есть и задача максимум – вообще прихлопнуть существующую систему. Но как это сделать, если система господствует и контролирует всё и вся? Нужна сила, превосходящая силы системы. И такую силу можно найти в прошлом. Основное внимание подпольщики уделяют таинственным мегалитам (древним сооружениям из гигантских каменных глыб), раскиданным по просторам планеты. Вероятно, это – допотопные (в буквальном смысле этого слова) энергетические установки. И если удастся их запустить… Впрочем, никто толком не знает, что тогда получится и как это сделать.

По ходу романа выясняется, что тему мегалитов нашей структуре подкинули люди из «Мёбиуса», чтобы потом публично высмеять. И таким образом обнулить тлеющее сопротивление. Что, впрочем, не отменяет реальное существование тайны мегалитов. Герои, вроде бы, остаются у разбитого корыта, – у них нет средства для борьбы с системой, нет больше цели, к которой надо стремиться… Но, – говорит нам автор, – самое важное ведь совсем другое. Погоня за тайной мегалитов позволила всем людям из этой группы не оказаться в числе тех, кто радостно едет в направлении преисподней. Они «отстали» от идущего туда поезда, поскольку вовремя удачно захромали, почувствовав камешек в башмаке. Так объясняется название романа. Не важно, что послужило таким камешком, – в данном случае это были мегалиты, – люди очнулись от дурмана внутрисистемного бытия и научились смотреть на мир по-другому. И теперь, уяснив это, они могут подкидывать камешки в башмаки других людей и сдёргивать тех с поезда, идущего в погибель.

Таков, по мысли автора, православный остаток, который должен остаться в сознании читателя. Персонажи, им созданные, отражают реально существующие психологические типы. Узнав себя в героях романа, люди задумаются о том, как они живут сейчас – насколько они погрязли в нашей ещё не пост-, но уже вполне ковидной повседневности, которая тоже, по большому счёту, ни что иное, как поезд, идущий в преисподнюю. И, глядишь, у каждого найдётся какой-нибудь камешек в башмаке.

Авторские чаяния, конечно, похвальные, однако, на мой взгляд, Павел Тихомиров крупно ошибается с тем, как воспринимается его роман. В первую очередь непонятно, на какую аудиторию он рассчитан. Вероятно, предполагается, что – на довольно широкую.

Непосредственных проекций Православия в романе крайне мало. Герои в лучшем случае вспоминают о молитве, но молитвенное делание в романе отсутствует. Нет внутренних диалогов с обращением к Богу, нет покаянного чувства, внешние диалоги героев могут касаться религии, но их внутренние монологи скудны на духовную борьбу и выдают крайне поверхностное отношение к вере. Монастыри показываются как место, куда можно по случаю зайти, – это даже не паломничество, а что-то типа духовного туризма. В Пасху герои куда-то перемещаются, у них не рождается мысли, что надо участвовать в пасхальной службе.

То есть автор явно не хочет «грузить» читателя православной спецификой. И, соответственно, ждёт, что роман будут читать далёкие от Православия люди. Которые найдут в этом романе нечто, что как-то их приблизит к спасению.

Но человека, воспитанного вне православной традиции, роман вряд ли заинтересует. В нём нет привычных компонентов популярного чтива: любовная линия подана крайне слабо, динамичная сцена, пожалуй, только одна – погоня патруля санитарной службы за главными героями, которые оказались, где не надо, без масок. Нет ни душещипательных выяснений отношений, ни ужасов. Никаких сильных эмоциональных встрясок. Мало интриги.

Вернее, интрига есть, но она – совсем особого рода. Это – постоянное возвращение героев к секретам мегалитических конструкций, интрига чисто интеллектуальная. Видно, что автор сам всерьёз увлечён этой темой. И именно она дала основной массив текста романа.

Наиболее интересен роман будет тем, кто окажется с автором на одной волне. Тем, кто интересуется всем странным, тем, что можно определить как историческую конспирологию. Эти люди будут вычитывать из романа лишь мысли о мегалитах, и вряд ли их положение по отношению к спасению в результате прочтения романа изменится в лучшую сторону.

А как же концепция «камешка в башмаке»? Тут я должен прямо сказать, что считаю её принципиально неверной. Есть только одна дорога к спасению, и тысячи дорог, идущих к бездне. Дьявол любит обманывать людей, подкидывая им ложные цели. И когда человек вдруг понимает, что шёл к ложной цели, дьявол заменяет её на другую, столь же неверную. Очень приятно думать, что ты опоздал на поезд в преисподнюю, потому что тебе подвернулся камешек, заставивший тебя захромать и выпасть из общего строя. Но для нежелающих шагать в общем строю у дьявола заготовлены нишевые и эксклюзивные варианты. Поэтому важно не то, что ты перестал делать, а что ты теперь делаешь. Если ты вместо молитвы и покаяния раньше не отрываясь смотрел «тоннели реальности» (аналог СМИ в романе), а теперь тратишь всё время на расследование тайны мегалитов, то ты просто пересел из одного поезда в другой. И мало верится, что фиаско мегалитического проекта в конце романа, подвигнет его героев обрести действительно православную жизнь. Ведь это не они ушли от темы, а тема от них. Они-то остались прежними.

Невозможно показать обращение человека от лжи к истине, не погружая читателя в общение с истиной. Если в романе нет православной доминанты, полных пригоршней православного духа, очень сложно убедить читателя в истинности православного выбора героя, и уж тем более – увлечь самим Православием. Необходимо присутствие в ткани повествования абсолютного добра, чтобы в его свете исключить присущую нам этическую запутанность.

Вот и у Павла Тихомирова есть моменты, когда зло и добро оказываются неразличимы.  Клоны, о которых говорилось выше, обладают личностным сознанием и душой. В какой-то момент они догадываются об обмане и понимают, что их только используют. Более того, будучи более духовными, нежели люди, они имеют возможность напрямую почувствовать Бога. И, чтобы навредить хозяевам «Мёбиуса» и сорвать весь проект, они отказываются есть, то есть убивают себя. С точки зрения внутренней этики романа – это правильный и героический поступок. В то же время мы знаем, что самоубийство – грех. Но, прочитав роман, возможно прийти к мысли, что в определённых условиях Бог может одобрить самоубийство – если ты этим срываешь планы врага.

Литература постоянно вмешивается в жизнь. Люди читают в книгах то, что сочиняют авторы, а потом поступают в соответствии с тем, что прочитали. И если прочтённое не имеет надёжного этического основания, последствия могут быть весьма печальными. Если в принципе существует индульгенция на самоубийство, то нетрудно подогнать интерпретацию действительности под вычитанную разрешительную формулу. Человек легко способен сконструировать образ врага и убедить себя, что нужно лишь умереть, – и враг будет повержен. 

Человек также легко может принять мысль, что поросшие мхом или занесённые песком мегалиты имеют реальное значение. Это ведь своего рода «металитература»: то, что ранее имело статус вымысла, «вычитывается» из реальности. Литературизация реальности привлекает внимание гораздо сильнее чистого вымысла. Как раз этот эффект используют СМИ, когда потчуют нас расследованиями загадок, криминальными историями и публичным обнажением личных отношений. Путь к мегалитам оказывается одной из довольно утоптанных дорожек прочь от духовной жизни.

Человеческая психика пластична, и это налагает огромную ответственность на тех, кто рискует писать художественные произведения. Писатель выдумывает и впускает в мир то, чего прежде не существовало. Теперь же оно становится фактом бытия, пускай лишь в виде текста. Но, будучи фактом, оно порождает множественные пересечения смыслов. Люди пользуются книгами, чтобы наполнить своё время, а вместе с ним – и свою душу. И если есть вероятность, что кто-то дальше по жизни пойдёт с какой-то сомнительной идеей, взятой из твоей книги, то лучше её не писать.

Эпоха Просвещения в контексте абсолютной мифологии А.Ф. Лосева

Автор: Соломеина Л. А. 
Можно начать с того, что Лосев отказывает деятелям Просвещения в какой бы то ни было глубине и оригинальности мысли, одаривая их более чем нелестными эпитетами: «под этим Просвещением кроется мелкое мещанское убожество, ужасающее вырожденство, бездарность и слепота сознания». И это важный момент, вызывающий столь резко-пренебрежительное отношение Лосева к Просвещению. Поверхностность, отсутствие глубины мысли, логики и анализа, отмечаемые многими критиками Просвещения, вызывают у Лосева особое неприятие. Просвещение обрезает личность до разума, понимаемого упрощенно, лишает реальности Бога, не делая, с точки зрения Лосева, никаких приращений. Немецкая же классическая философия, в лице «безбожников» Канта, Фихте, и «гениальнейшего философа мифологии» Шеллинга возвращает «утерянную со времени Средних веков» полноту субъекту и мифу, в тоже время углубляя самосознание личности. А это принципиально и очень ценно для Лосева. Именно на этом пути происходит рождение личности. Лосев убежден, что только дойдя до последних глубин отпадения от Бога, что неразрывно связано с самопознанием и индивидуализмом, человек способен осознать необходимость обратного движения – собирания себя в Боге. Только познав всю глубину индивидуалистического одиночества и разорванности, человек сможет осознать необходимость возвращения к Богу, дающему полноту цельной жизни и тогда он увидит, что тьмы не существует, что всё есть свет, что всё есть Бог. «… Христос говорит на кресте: «Боже мой, почто меня оставил?» А это было намерением Бога – довести человека до полного отпадения и оторванности его существа. Отпадения! Когда человек пройдёт через это – конец истории. Человека Бог проводит через этот предел, через это последнее отпадение, через полный мрак и ужас. И человек должен через всё пройти». С таким ощущением истории как трагедии у Лосева связано ощущение её как эсхатологии. Лосев видит ценность тех философских концепций и их авторов, которые углубили самосознание личности, пусть и уводя ее пока еще в сторону от Бога, но создавая условия для обратного движения. Поэтому безбожники – Кант, Фихте, Шеллинг, имеют для Лосева большую ценность нежели деятели Просвещения. Ничего в этом смысле не дало Просвещение, здесь, по Лосеву, одни потери, и никаких приращений – «XVIII век, эпоха подъема буржуазии, дал французских «философов» революции, которые оказываются пустыми салонными болтунами и верхоглядами, в сравнении с немецкими идеалистами…»
Полный текст доступен по ссылке: http://culturolog.ru/content/view/3598/68/

Святая Русь. Пейзаж в творчестве художников XIX – начала XX в.

Две экспозиции из собрания Государственного Русского музея начали работу на площадке Музея изобразительных искусств Кузбасса (Кемерово): выставка одной картины Михаила Нестерова «Святая Русь» и «Пейзаж в творчестве художников XIX – начала XX века». Работа экспозиций продлится до 15 февраля 2021 года.

Виноградов Сергей Арсеньевич - Весна, 1911

Вниманию посетителей представлены отреставрированный в 2019 году специалистами Русского музея шедевр Михаила Нестерова «Святая Русь», созданный в 1905 году, а также 40 пейзажных полотен известнейших русских художников Василия Поленова, Алексея Саврасова, Ивана Шишкина, Исаака Левитана, Аполлинария Васнецова, Архипа Куинджи, Абрама Архипова и других.

Михаил Нестеров писал картину «Святая Русь» шесть лет, внося изменения в композицию, цветовое решение, переписывая фрагменты. Из-за этого картину отличает многослойность и отсутствие обработок между слоями. При этом работа не была закончена, художник не проводил финальную консервацию. Со временем развился кракелюр (трещины красочного слоя) и частично утратился верхний слой картины, пострадал и авторский подрамник, что привело к деформации холста.

Перед специалистами Русского музея стояла задача исследовать и восстановить связь между слоями буквально под микроскопом с применением специального рентгена и передовых методов консервационной реставрации, вернуть авторский слой, удалив последствия старых реставраций. Масштабное восстановление «Святой Руси» было решено проводить не в Отделе реставрации, а оборудовать реставрационную мастерскую в экспозиционном зале корпуса Бенуа, который расположен рядом с местом, где выставлялась картина. Теперь она готова к экспонированию на передвижных выставках. Посетители экспозиции в Кемерове смогут посмотреть фильм о реставрации картины, длившейся полгода.

В 2020 году исполняется 150 лет со дня основания Товарищества передвижных художественных выставок – крупнейшего творческого объединения России. Оно было организовано в 1870 году молодыми художниками и просуществовало до 1923 года, когда прошла последняя, 48-я выставка объединения. Сторонники демократических идей и реализма в искусстве, передвижники противостояли официальному академизму, который препятствовал гражданскому, социально направленному пониманию искусства. Трудно переоценить достижения передвижников в исторической, портретной, пейзажной, бытовой живописи.

Пейзажисты-передвижники стремились к созданию картин, наполненных живым восприятием национальной природы, видя красоту в простом и будничном, неярком очаровании родного пейзажа. Организованная Русским музеем выставка «Пейзаж в творчестве художников XIX – начала XX века» в Кемерове в юбилейный год продолжает традиции Товарищества передвижных художественных выставок уже в XXI веке.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/3986/31/

Михаил Нестеров - Святая Русь, 1905Федор Васильев. «Деревня», 1869



Религия труда

Автор: Михель Гофман

Протестантизм поставил под сомнение идеи Нового Завета и призывал вернуться к первоисточнику, к Ветхому Завету, в котором труд понимался как инструмент создания Царства Божьего на бренной земле. Протестантизм полностью перевернул значение труда в человеческой жизни, не трудиться, чтобы жить, а жить для того чтобы трудиться. Любая работа – это молитва. Работать, значит выполнить свой долг перед Богом.

Новая религия стала официальной лишь в двух европейских странах, Британии и Германии, которые раньше других начали проводить индустриализацию своей экономики. Протестантизм предлагал новую форму жизни тем, кто, в результате индустриальной революции (сгон крестьян с их земель для создания овечьих пастбищ и создания текстильной мануфактуры в Англии), лишился источника существования, связей с общиной, и оказался предоставленным сам себе.

Протестантизм давал ответ как жить тем миллионам людей, кто оказался оторванным от своих корней, от общины и остался один на один с окружающим враждебным миром. В условиях всеобщей миграции каждый был представлен сам себе в практической жизни и искал свой, индивидуальный путь к Богу, читая Священное Писание. Каждый должен был строить свою жизнь сам, не обращаясь ни к обществу, ни к церкви. Индивидуальная связь с Богом была психологической подготовкой к индивидуальному характеру всех сфер человеческой деятельности, подготовкой к первому этапу новых форм общественных отношений, к капитализму.

Протестантизм дал религиозное обоснование жизни один на один с Богом, и один на один с обществом и новой форме труда, индивидуальному предпринимательству. Недаром книга Даниэля Дефо, «Приключения Робинзона Крузо», превратилась в настольную книгу для многих поколений. Герой, выживающий во враждебном мире природы, ассоциировался с новой формой жизни, борьбы за выживание во враждебном обществе, войне “все против всех”.

Католицизм же предоставлял верующему возможность раствориться внутри общины, церковь была пастухом, пасущим стадо, и брала ответственность за индивидуальные грехи на себя. Прощение грехов создавало атмосферу беззаботности жизни и доказывало всепрощающую любовь Бога ко всем без исключения – все Божьи дети. Католическая церковь рассматривала жизнь во всей ее полноте и красоте, как подарок небес, как вечный праздник, в котором труд существует для увеличения объема богатства жизни. Богатства не цель, а средство, ведущее к обогащению чувственного, интеллектуального и эмоционального мира, к достижению духовных жизненных целей.

Протестантизм же отрицал не только католическую идею жизни как праздника, но и всякую социальную иерархию, классовые привилегии, само государство и личные различия, «Перед Богом все равны.». Те, кто создает новые богатства не менее важен, чем те кто его имеет по принципу принадлежности к имущему классу.

Протестантизм противопоставил себя не только католицизму, идеи Возрождения также были неприемлемы для новой философии жизни. Возрождение провозгласило, что человек от природы добр, поэтому нужно предоставить каждому право на свободное самовыражение. Личность в период Возрождения приобрела небывалую свободу, а полная свобода не могла не привести к освобождению всех стихий человеческих страстей. Без жесточайших ограничений и полицейских мер человек превращался в убийцу, грабителя и насильника.

Протестанты предложили альтернативу идеям Возрождения и идеям средневековья в контроле греха. Труд, как форма служения Богу, сделает возможным обуздание стихий в человеке, так как труд требует самодисциплины и добровольного подчинения системе экономических отношений.

Первый лидер новой религии, провозгласивший идею порочности католицизма с его идеей жизни, как праздника, а саму религию протестантизмом, немец Мартин Лютер, утверждал, что любые добродетели не гарантируют прощения, и лишь труд во имя Бога может, не гарантирует, но может, принести спасение души.

Другой протестантский лидер, француз Кальвин, разделял людей на тех, кто от рождения несет в себе добро и тех, кто несет зло. Одним изначально предуготовано спасение, другие изначально прокляты. И только в труде человек может забыть, заглушить чувство беспомощности и бессилия перед Богом и своей греховной природой.


Во времена средневековья единственным местом, где верующий мог спасти свою душу, оградить себя от тлетворного влияния общества, погрязшего в пороках, был монастырь, где каждый из членов монастырской общины, давая обет воздержания, вознаграждался правом на многочасовой труд, скудную диету и возможностью совершенствоваться в своем духовном развитии.«В своем развитии кальвинизм выдвинул доктрину спасения, которая базируется на труде и создании богатств, которые не гарантируют спасения, но сам материальный успех есть знак Божеского расположения. Никто не знает будет ли спасена его душа или нет. Спасение души не зависит от количества добрых или злых дел, которые человек совершил в течении жизни. Человек не знает к чему он приговорен, к спасению или вечному проклятию. Результат станет известен только на Страшном суде. Контроль над материальным миром человек приобретал в процессе создания богатств и это давало ему ощущение власти над своей судьбой, по крайней мере, на бренной земле.» Немецкий социолог конца 19-го, начала ХХ века, Макс Вебер.

Протестантизм превратил монастырь в идеал общественного устройства, где главная добродетель человека его способность трудиться самоотверженно и беззаветно, где во имя труда, как формы служения Богу, человек должен отказаться от многих греховных желаний. В создании богатств он должен был видеть смысл своей жизни, а само ее содержание в его глазах утрачивало свою ценность.

«Лютер и Кальвин психологически приготовили человека к той роли, которую он играет в сегодняшнем обществе». Эрих Фромм. Город Женеву, разгульный торговый город, Кальвин превратил в огромный монастырь, живущий высшей религиозной целью, созданием богатств. Экономическая деятельность была выделена в особую сферу жизни, в которой моральный закон, забота о ближнем, переставал быть абсолютом. Добродетельность каждого члена общины оценивалась через труд, тем, что он создал. Финансы превратились в основную индустрию страны, а впоследствии в финансовую столицу Европы так как финансовая деятельность не была ограничена религиозной моралью.

Кальвин создал город-монастырь, живущий накоплением богатств. Оливер Кромвель, лидер протестантской, по духу и буржуазной по сути, революции нового класса в Британии, целью которой было свержение власти аристократии, королевской власти, попытался создать большее, нежели город-монастырь, монастырь-государство. Школой, создававшей принципы нового общества, стала армия Кромвеля. Солдаты Кромвеля воевали за новую мораль, мораль всеобщего равенства и всеобщего труда, солдаты короля за деньги и военную добычу. Армию короля, воевавшего с Кромвелем, называли «Белой Армией», так как она была одета в белые мундиры, армию Кромвеля «Красной Армией», ее солдаты носили красные мундиры. Солдаты армии Кромвеля были глубоко религиозны и их командирами были священники, проповедники, прообраз политических комиссаров Красной Армии Советской России.

В армиях тогдашней Европы дисциплина воинства была довольно относительной. Пьянство и драки считались естественной частью армейской жизни, воплощением мужского начала. Грабеж, мародерство, насилие над женщинами во время войны не только не порицались, но были частью награды за службу. Армия же Кромвеля несла службу не за награды, солдаты Кромвеля служили Богу. Солдат-протестант нес в своем ранце “не жезл маршала”, а Библию. За свои поступки он отвечал не столько перед командиром, сколько индивидуально перед Богом. Дисциплина создавалась не наказаниями, а была результатом религиозных убеждений.

Армия Кромвеля стала школой в которой воспитывались такие качества, как сознательность, т.е. самоконтроль, самодисциплина. Работник мануфактуры должен был не только подчиниться дисциплине труда, как солдат армейской дисциплине, он должен был научиться самодисциплине, работать не из-за страха перед наказанием, а осознавать правила, как необходимость, как признак улучшения своей собственной природы, склонной к анархии и своеволию. Эти качества были необходимы для нарастающей индустрии машинного производства.

Возникавшие фабрики и мануфактуры нуждались не в крестьянине, с его спонтанной, стихийной формой жизни, связанной с природой, у машины мог работать только тот, кто добровольно подчинил себя порядку, который требовала новая форма экономики – индустриальная. Кромвель первым ввел в обращение термин “сознательность”, который означал ответственность перед Богом. Впоследствии термин стал широко применяться в Советской России, но подразумевал ответственность не перед Богом, а перед государством, обществом.

Термин “сознательность” в советском словаре предполагал, что задачи и идеалы партии, часто противоречащие идеалам и задачам индивидуума, каждый воспринимает как свои собственные, как самопожертвование, как отказ от индивидуальных целей во имя целей высших, общественных. Сознательность естественно приводила к аскетизму в материальной жизни и оскоплению жизни внутренней. Сознательный советский человек должен был подавить в себе те импульсы, желания, идеи и идеалы, которые противоречили требованиям общества и государства.

Несмотря на внешнее различие форм протестантской сознательности, построенной на индивидуализме и советской, на коллективизме, целью воспитания сознательности была дисциплина, подчинение, принятое на индивидуальном уровне, сознательно.

“Сознательность” протестантизма, самоограничение во имя создания нового богатства. Kоличество созданных богатств доказывали степень веры и, следовательно, возможность прощения, надежду на рай в загробном мире. В советском контексте, сознательность, т.е. самоотверженный труд, давал право на вхождение в новый мир, мир коммунизма, который был вариацией на всю ту же тему, правда, не рая на небесах, а рая на земле.

Хотя революция Кромвеля потерпела поражение, протестантизм стал государственной религией в Британии, но англиканство, как эта религия была названа, включало в себя многочисленные элементы католицизма. Начали появляться протестантские секты, не принявшие англиканство, которое, в их глазах, было предательством основных идей протестантизма. Наиболее распространенными стали секты квакеров и пуритан, они бросили вызов церкви и власти, называя власть и личное богатство ценностями Антихриста, а не Христа. Квакеры требовали от членов секты полного посвящения своей жизни труду, и аскетизма в потребностях. На кладбищах квакеров 17-18 веков на надгробьях не обозначены ни годы жизни и смерти, ни имена. «Здесь похоронен плотник и отец 10 детей». Человек пришел из праха и ушел в прах. Человек пришел в этот мир только для того, чтобы выполнить свой долг, он сам, содержание его жизни, не имеют никакой цены. Сам он ничто, пыль перед лицом Бога.

Плотские желания, наслаждение жизнью – грех, аскетизм был для квакеров знаком добродетели. Даже самые богатые из них жили в скромных домах с убогой мебелью, их одежда была не только незатейливой, она носилась от совершеннолетия до гробовой доски. Картины считались знаком идолопоклонничества. Тех, кто пытался научиться играть на каком-либо музыкальном инструменте, изгоняли из общины. Почти не имея трат на жизнь, квакеры накапливали огромные богатства, которые не выходили за пределы общины благодаря запрету на браки вне своего круга. Не тратя ничего на себя, квакеры вкладывали накопленные средства в расширение бизнеса, так как только богатство давало уважение квакерского сообщества.

К началу 19-го века британские квакеры составляли группу в 20.000 человек. Несмотря на свою немногочисленность, они были богаты и обладали значительным влиянием. Три крупнейших кампании Англии, выпускавшие все виды хлебных изделий, принадлежали квакерским семьям. Из четырех главных банков Англии 19-го века два принадлежали квакерам, Барклай и Ллойд. Кампания Ллойд по сей день является крупнейшей страховой кампанией мира.

Папа Римский как агент Нового мирового порядка (мнение католического архиепископа)

21 октября на Римском кинофестивале был показан фильм, в котором прозвучала реплика папы Франциска о том, что гомосексуалисты имеют право быть в союзе (слово, которым обычно заменяют "семью", говоря о гомосексуалистах). Подобная благожелательность к тем, кто, согласно христианскому учению, является грешниками, всколыхнула весь христианский мир и возмутила прежде всего католиков (православные не очень-то удивились, допуская, что со стороны Святого Престола возможны любые сюрпризы).

Мы публикуем материал одного из католических архиепископов. Карло Мария Вигано, бывший некогда папским нунцием в США, считает, что что не нужно быть богословом или моральным экспертом, чтобы понять, что высказывания папы в поддержку ЛГБТ являются инородными, и обвиняет понтифика в том, что тот встал на сторону врагов христианства, способствуя установлению Нового мирового порядка.

Текст Вигано на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3975/20/

Ответственность за ближних перед Богом

прот. Думитру Станилоэ



1. Среди человеческих субъектов не существует ни одного, позиция которого была бы постоянно главной. Каждый человек выступает поочередно в роли зовущего и того, кого зовут, просящего ответа и дающего ответ. Каждый человек несет ответственность друг за друга. Однако в отношениях между Богом и человеком только человек несет ответственность и не бывает в роли того, кто требует от Бога ответа, ответственности, в случае необходимости. Может быть, в этом смысле св. Максим исповедник и говорит, что Бог находится вне каких-либо отношений. Безусловно, человек порой просит от Бога ответа, однако в этом ответе Бог остается свободным и независимым. Он не несет ответственности перед человеком: «а ты кто, человек, что споришь с Богом? изделие скажет ли сделавшему его: “зачем ты меня так сделал?”» (Рим. 9:20).

В отношениях с Богом человек позиционируется исключительно как ответчик и, следовательно, как слушатель. Бог призывает человека к исполнению определенных обязательств, а человек слушает и отвечает. Однако это означает, что человек чувствует в слове Божьем значительно большую силу, нежели в слове ближнего своего. Это также означает, что человек чувствует необходимость отвечать или разговаривать, отвечая, с «неким голосом», который не может не быть услышан. Его роль в диалоге с Богом — это непреодолимое моральное ограничение. Вот почему роль Бога в данном диалоге имеет четкое и безусловное влияние. Поэтому священное Писание считает духовно мертвыми тех, кто не слышит слово Божие; также оно насмехается над идолами, которые не могут разговаривать или слышать зов человека (Втор 4:28). В общении с Богом, как субъектом, имеющим высшее духовное влияние в диалоге с человеком, приходит и чувство, что он слышит, что он слушает, так же, как и в диалоге между людьми слушание собеседника так же живо воспринимается говорящим участником общения, как и звуковой ответ ему (Пс 33:4, 6, 17; Пс 32:2; Пс 19:8; Пс 17:8; Пс 16:6 и др.). Священное Писание осуждает любое идолопоклонство или пантеизм, т. к. они предполагают отрицание диалога между Богом и человеком, божество считается безличным. В пантеистической концепции человек одинок, он не несет ответственности перед неким высшим субъектом.

В случае нашего ближнего мы понимаем, что он с нами разговаривает, т. к. слышим его слова в виде звуков. В случае Бога, чем интенсивней мы переживаем влияние Его обязательных требований в нашем сознании, тем больше мы узнаем, что Он говорит. В итоге, обязательная сила слова ближнего для нас является также и духовным опытом, опытом важности его, как духовной реальности: безусловной важности говорить с ним и отвечать ему, и не только для него, сколько для нас самих.

В некотором роде мы, христиане, переживаем чувство безусловной ответственности за ближнего своего. Однако мы не можем объяснить эту безусловную ответственность из приобретаемого эмпирического знания. И только из веры в вечную важность его и нашего существования мы можем объяснить эту безусловную ответственность. только вера в сознательное выполнение наших обязательств перед ним дает не проходящую радость, а вечное счастье его и наше, и может объяснить безусловную силу, с помощью которой нам внушается обязанность данного исполнения. Подобную ответственность мы чувствуем перед принятием логического обоснования такой веры; или она пережита людьми, которые не испытывают потребности в получении исчерпывающего обоснования. Это значит, что переживание данной безусловной ответственности перед нашими ближними является всеянной в наше существо, и наставляет нас куда бóльшая сила, чем логическая аргументация. Мы созданы с подобной ответственностью и постоянно находимся под ее безусловным давлением. а она есть не более, чем необходимая нам вибрация, возражение, навязанное нашей сущностью на абсолютно авторитетное «слово», которое порождает в нас «ответ» на него. Мы находимся и держимся в отношении с тем, кто нас возрождает своим абсолютным авторитетом, но в рамках этого отношения мы должны с абсолютной сознательностью выполнять все, что он просит сделать для совершенствования нас и наших ближних.

Как уже говорилось, мы адресуем свой зов, просьбу, прошение нашему ближнему, к которым он как бы побуждает нас, а он нам отвечает, побуждаемый нами самими. Мы уже отмечали существование в нас притяжения к другому, если рассматривать нас как говорящие существа. однако наступил момент дополнить, что мы обращаемся к другому, чтобы он нам ответил на наш вопрос, чтобы он сам прошел путь собственного совершенствования с нами и путь преобразования реальности, потому как мы направлены на это обращением Господа, как нашей движущей силы и высшего авторитета. Господь нами движет, чтобы мы ему ответили, и просили других ответить ему вместе с нами. Господь заставляет моего ближнего ответить ему и просит меня ответить ближнему моему и через него Господу, всем своим существом и всем, что могу сделать для улучшения моих отношений с ним в рамках космоса, в пределах которого мы находимся.

Каин чувствует, что Господь возложил на него ответственность за своего убитого брата и поэтому пытается избавиться от нее перед самим Господом; он возмущен тем, что на него возложили эту ответственность, что с него спрашивают за неисполнение обязательств: «разве я сторож брату моему?», — отвечает каин на вопрос Бога: «Где Авель, брат твой?» (Быт 4:9). далее в книге Бытия говорится: «и пошел Каин от лица Господня» (Быт 4:16). Отказ от общения с Господом ведет к выходу из прямой связи с Господом, или, скорее, к желанию выйти, т. к. полностью выйти никогда нельзя. он также отвергает общение и со своими ближними. ответственность христианина перед ближними, ответ на их зов исходят из обязательств отвечать на обращение Господа. Тот, кто отказывается разговаривать с Богом в период земной жизни, предстанет перед судом Божьим в будущей жизни. «Каждый из нас за себя даст отчет Богу», — говорит святой апостол Павел (Рим 14:12). Ответит, правда, и за своих ближних, за которых не хотел отвечать в этой жизни, желая избежать и ответственности перед Богом.

Православные верующие молятся каждый раз во время божественной литургии о «добром ответе на страшном суде христовом». Но слово Божье действует как суд над верующим еще в период его земной жизни путем упреков его совести. Живой, драматичный и плодотворный диалог между Богом и человеком имеет место во всей жизни верующего, это — его заповеди, равно как и острое чувство долга, требующее их выполнения: «слово Божие живо и действенно … и судит помышления и намерения сердечные» (Евр 4:12).

Верующий, который ведет этот драматический и захватывающий диалог, сотворен Господом ответственным за своих ближних. тем самым верующие диалогически тесно связаны с Господом. один обладает силой и чувствует стремление естественного преобразования, а другой чувствует это влияние и обладает силой для естественного ответа, потому что оба находятся в диалогическом отношении с Богом, т. к. каждый чутко воспринимает исцеляющее слово Божие. христиане являются существами разговаривающими, или воистину обращающимися и отвечающими, т. к. с ними говорит Бог и в них концентрируется вся сила восприимчивости к слову Божьему, они полностью чувствуют его, слушают и отвечают перед Богом. разговаривая друг с другом или обращаясь и отвечая друг другу, верующие отвечают перед Богом; если общаются без чувства ответственности, отвечают перед Богом в этом виде, а также, если общаются с чувством ответственности, отвечают Богу другим образом. Чем сильнее кто-то чувствует себя связанным с ближними, тем сильнее он связан диалогически с Богом, и наоборот.

Текст полностью на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3565/84/