Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Трудовая этика российского работника: XIX–ХХ вв.

Автор: Борис Миронов


Вплоть до начала XX в. большинство российских работников, будь то крестьяне или рабочие, придерживались принципов субсистенциальной трудовой этики. Они работали умеренно и любили праздники не потому, что были ленивыми, а потому, что в их системе ценностей труд занимал иное место, чем у людей, воспитанных в протестантской культуре. Их хозяйственные практики хорошо объясняются концепцией «моральная экономика», используемой исследователями для анализа европейского крестьянства в доиндустриальную эпоху. Принципы моральной экономики: производственные отношения основаны на христианской морали; натуральное хозяйство; производство ради удовлетворения необходимых потребительских нужд; получение прибыли— грех; коллективная трудовая деятельность должна иметь нулевую прибыль, ибо, если кто-то имеет прибыль, значит, кто-то имеет убыток; имущественная дифференциация — минимальна.


Субсистенциальная трудовая этика больше соответствовала представлениям российского работника о правильной жизни, чем протестантская этика. Узкое место субсистенциальной трудовой этики состояло, однако, не в том, что ее приверженец не мог интенсивно работать в принципе, а в том, что работать в полную меру своих сил он считал необходимым не каждый день, а лишь в экстраординарных ситуациях, да и в эти минуты трудового энтузиазма он не мог трудиться качественно из-за недостатка квалификации, знаний, рачительности, предприимчивости и элементарной дисциплины. Образованные современники отчетливо это сознавали, как это видно из следующей характеристики российских работников, данной Особым совещанием о нуждах сельскохозяйственной промышленности 1902 г.: «По общему признанию, народный труд в России мало продуктивен и не доброкачественен. Так как качество труда зависит от свойств трудящегося, то и необходимо искать главную причину наших невзгод прежде всего в самих производителях, неумелых, нерачительных, неопытных и мало предприимчивых».



Следует отметить, что субсистенциальное отношение к труду существовало во всех традиционных обществах и в литературе получило не слишком удачное название «этика праздности». На русском языке это звучит особенно плохо, так как может восприниматься как этика, поощряющая лень, бездеятельность и праздность. На самом деле термин имеет в виду наличие большого числа праздников, во время которых запрещались многие виды трудовой деятельности, но поощрялась деятельность, не связанная с производством — общественная, религиозная и т. п. Во всех западноевропейских странах в Средние века и в большинстве из них в доиндустриальную эпоху, т. е. до конца XVIII — начала XIX в., трудовая этика также не отвечала «духу капитализма». В эпоху трехполья от Англии до России и от Швеции до Испании крестьяне имели примерно одинаковое количество земли, работали примерно столько же и в таком же ритме, как русские крестьяне в XIX — начале XX в., а в периоды улучшения конъюнктуры уменьшали время работы, как это наблюдалось в русской деревне; они тоже имели много праздников, лишь немногим меньше, чем русские крестьяне. Западноевропейские горожане следовали такой же субсистенциальной этике, но им для удовлетворения своих материальных потребностей приходилось работать больше — не 150–160 дней, как крестьянам, а 210–220. Таким образом, субсистенциальная трудовая этика была общим европейским явлением в доиндустриальную эпоху, и причина этого состояла не в климате, не в природной среде обитания, а в менталитете, присущем человеку традиционного общества.



Процесс трансформации субсистенциальной в протестантскую трудовую этику в советское время продолжился. Трем поколениям советских людей усиленно прививалось социалистическое отношение к труду, которое во многих аспектах приближалось к буржуазному. Был разработан комплекс специфических мер (ударники, социалистическое соревнование, хозрасчет, самозакрепление, стахановское движение и т. д.) для стимулирования труда. В результате этого к концу советской эпохи трудовая мораль российских граждан продвинулась в сторону буржуазной.



Полный текст работы на сайте:  http://culturolog.ru/content/view/3779/92/

Большой бизнес - криминальная игра по-крупному

Автор: Михель Гофман



Люди больше боятся индивидуальной преступности, чем преступности организованной. Ограбление на улице или в доме, с его внезапностью и конкретностью, запечатлевается в памяти. Ограбление миллионов в течение многих лет банками, страховыми кампаниями, корпорациями, или в результате биржевых махинаций проходит без всякого драматизма, хотя эффект и размеры организованного грабежа несопоставимы с мелким, в денежном выражении, уличным ограблением. Вы можете потерять деньги, какую-то часть своего имущества в результате грабежа, но не потеряете всего того, что вы накопили в течение жизни. Организованный грабеж, проводимый корпорациями, превратит вас в нищего.

В отличие от индивидуальной преступности, преступления корпораций совершаются организацией. Преступления корпораций принято называть “беловоротничковой преступностью”. Термин как бы предполагает, что преступления совершаются отдельными работниками корпораций. Но беловоротничковая преступность отличается от индивидуальной, уличной, огромными суммами, которыми она манипулирует, а это возможно лишь при использовании тех человеческих и технологических ресурсов, которые может предоставить только организация. Индивидуальная инициатива может принести лишь крохи. Поэтому правильный термин тот, который применяется по отношении к мафии – “организованная преступность”. Недаром, в обиходной речи, крупные корпорации называют – мафия нефтяников, мафия врачей, профсоюзная мафия. Грандиозные аферы последних десятилетий сделали всемирно известными имена финансистов Ивана Боевски, Майкла Милкена, Чарльза Киттинга. До их ареста американская пресса преподносила эти имена, как образцы научного менеджмента, их называли финансовыми гениями, титанами Большого Бизнеса, ими восхищались миллионы. Они, действительно, были талантливыми организаторами работы огромного аппарата корпораций, и тысячи рядовых работников участвовали в проведении гигантских афер, что и сделало возможным ограбление публики в грандиозных масштабах. Когда на суде Майкла Милкена спросили, почему он обманул не только миллионы вкладчиков, но и своих ближайших друзей, он ответил: «Если я не буду делать деньги на своих друзьях, на ком же я их буду делать?».

Для истинного бизнесмена не только безымянная публика, но и его родственники и друзья – также средство обогащения. От него нельзя ожидать какой-либо лояльности по отношению к конкретным людям – он верно служит только Делу. Доход Милкена в 1986 году – 296 миллионов. В 1987 году его заработок составил 550 миллионов. В результате афер Милкена сотни тысяч потеряли свои сбережения, многие потеряли работу. Майкл Милкен получил тюремный срок за свои противозаконные манипуляции на бирже, был осужден также и общественным мнением. В период суда над Майклом Милкен стала популярной ироническая песенка: «Я надул, всех надул /И, наверное, вы в гневе. /А я рад, как лиса в чужом хлеве. /Уолл-Стрит – мой дом родной /А вы, наверно, продали свой». Студенты школы бизнеса в университете штата Пенсильвания сочинили по тому же поводу песенку-дразнилку : «Я мухлюю, мухлюю, мухлюю /И гордо кричу, как петух. /Вы потеряли, а я приобрел/Вам не на что жить/А мне наплевать, я буду шутить.

После окончания университета студенты школы бизнеса Пенсильванского университета начнут работать в крупных корпорациях, и, естественно, оставят позади свой юношеский максимализм. Сама логика работы корпораций вынудит их подчиниться общим правилам игры. Во многих университетах в обязательную программу входит “курс этики бизнеса”, но можно ли научить волка питаться овощами.

Как пишет автор нашумевшей книги «Почему мы ведем себя как американцы», «если какой-либо наивный представитель корпоративной номенклатуры будет честным в буквальном смысле слова, он неизбежно окажется за воротами. Рядовые работники корпорации, вовлеченные в махинации своей кампании, участвуя в обмане и манипуляциях своего работодателя, принимают их как неизбежность, протестовать против аморальной тактики кампании означает быть выброшенным за ворота и оказаться в черном списке, все двери других корпораций будут закрыты. Кто хочет быть героем? Даже близкие люди и друзья назовут ваш поступок идиотизмом. И, действительно, не считай себя лучше других, будь как все – ведь это естественная форма ведения бизнеса, не пытайся переделать мир».

Как пишет профессор истории Американского университета в Вашингтоне, Майкл Казин, «сегодня, когда большинство работников корпораций являются держателями акций своих работодателей, и, в той или иной мере, вовлечены в махинации своих кампаний, у всех возникает иммунитет к повсеместному обману. Наша экономика становится все более демократизированной, в ней принимает активное участие большая часть населения. Каждый, владеющий даже минимальным количеством акций, а владельцев акций сегодня более 60 миллионов, чувствует себя участником азартной игры, в которой махинации за карточным столом обязательная часть процесса».

Разумеется, можно создать свой собственный бизнес и попытаться в нем быть в нем честным, но мораль хороша для отношений с близкими людьми, а в бизнесе, по определению, существует только мораль успеха. В последнее десятилетие аферы приобретают все больший масштаб – растет экономика, с ее ростом увеличиваются и возможности для махинаций. Но для их проведения нужно заверить публику в чистоте и добропорядочности корпорации, нужно создать базу доверия, так же, как это делает любой рядовой “conman”, мошенник. У лидеров экономики высокий общественный престиж – они служат обществу, создавая богатства, и отсутствие морали, как и у карманника, разница лишь в высоком профессионализме и количестве карманов, в которые они залезают. За последние 5 лет под суд были отданы 22 крупнейшие корпорации страны, среди них Enron, Xerox, Haliburton, Aol, Time Warner, Kmart, WorldCom. Их руководители за два года (1999-2001), получили зарплату в общей сумме 15 миллиардов долларов, в то время как акции их кампаний потеряли 500 миллиардов своей стоимости. Это сумма, которую потеряли вкладчики, акционеры и потребители.

Кроме экономических преступлений существует и другая сфера бизнеса, в которой корпорации получают огромные доходы – отказ от соблюдения законов об охране труда и здоровья потребителей.

Этот род преступлений не относится к разряду преступлений уголовных, они квалифицируются как нарушение гражданских законов. Если работодатель обязывает работника функционировать в условиях, в которых используются опасные для жизни и здоровья химические вещества, и в случае отказа от работы он будет уволен, а в случае принятия условий умрет, то работодатель не считается убийцей, и не подлежит уголовному преследованию. 25 тысяч человек погибает каждый год на заводах в результате использования дефективного оборудования и нарушения законов по охране труда. Значительно большее число жертв составляют потребители недоброкачественных товаров. Фармацевтическая промышленность – огромная индустрия, приносящая 200 миллиардов в год. На ее счету тысячи человеческих трагедий: 100 тысяч случаев дефектов новорожденных у тех матерей, которые принимали лекарство «Benedictin», уменьшающего тошноту у рожениц. Таблетки для сна, Halston, принесли кампании Upjohn 240 миллионов и более 200 тысяч пациентов, принимавшие Halston, имели проблемы с памятью и испытывали различные формы параноидального поведения, вплоть до стремления к самоубийству.

Но рекорды традиционно ставила автомобильная промышленность. Один из самых известных фактов – история фордовской модели «Pinto». Более 500 покупателей этой модели сгорели в своих машинах – результат конструктивного дефекта бензобака. Менеджеры компании могли снять модель с продаж и изменить конструкцию бензобака. Но «Pinto» продолжал широко рекламироваться как самая удачная модель последнего времени. Внутренний документ компании «Дженерал Моторс» 1989 года: «Дефект в конструкции бензинового бака машин кампании привел к 500 смертельным исходам при столкновении. Компенсация составили 200,000 долларов на семью погибших. Количество машин компании по всей стране 41 миллион. Разделив общую сумму компенсации на количество машин, расходы компании на каждый инцидент можно выразить в $ 2.5. Исправление же дефекта будет стоить компании почти в четыре раза больше - $8.5 на каждую машину».

Как говорил железнодорожный магнат Корнелиус Вандербильт в конце 19-го века после обвинений прессы в том, что его корпорация устраняет конкурентов, устраивая на их линиях железнодорожные катастрофы с большим числом человеческих жертв: «Мы в этом бизнесе вовсе не для того, чтобы служить обществу, мы в нем потому, что он приносит большие деньги». В те добрые, старые времена бизнес был откровенен в определении своих задач, в наше время крупные корпорации вынуждены маскировать свои истинные цели лозунгом служения общественным интересам.

Нарушение закона самая продуктивная практика создания богатства, и бизнес широко пользуется всеми возможностями этого богатейшего ресурса. Негодование публики по этому поводу – лишь дань эмоциям, в своей жизненной практике каждый следует тем же правилам, по которым живет Большой бизнес. У рядового работника тот же кодекс норм, что и у корпорации, на которую он работает. У корпорации нет, и не может быть, ответственности перед всем обществом, ее нет и у работника корпорации. Работник не несет никакой ответственности перед обществом, он, прежде всего, – профессионал, для него существует только ответственность за дело, которое он делает.

В фильме «Мост через реку Квай» капитан Николсон, военный инженер, профессионал высокого класса, заключенный в японском лагере для английских военнопленных, с гордостью выполняет поставленную перед ним японцами задачу построить мост в непроходимых джунглях, и делает то, что кажется невыполнимым. Во имя дела он не щадит ни себя, ни смертельно изможденных английских солдат. Мост построен. Через него японцы перебросят воинские подразделения и технику, и уничтожат форпосты английской армии, до существования моста бывшие для японцев недостижимыми. История капитана Николсона – это история истинного профессионала, но, так как это происходит в экстремальных условиях, впечатление шокирующее. В нормальных же условиях эта позиция не вызывает осуждения.

Героя фильма «Risky Business» (Рискованный бизнес), которого играет Круз, также можно назвать профессионалом, начинающим профессионалом. Он – сын обеспеченных родителей, мечтающих о том, что их сын поступит в школу бизнеса Принстонского университета. Герой Круза в тот момент, когда родители отбыли в отпуск, устраивает в доме бордель для учеников школы, в которой сам учится, и проводит титаническую работу по созданию нового бизнеса – сексуального сервиса, действуя как истинный профессионал. Его антреприза оказывается чрезвычайно успешной благодаря исследованию запросов рынка, особенностей потребителя и деталей бухгалтерии. Представитель Принстонского университета, появляющийся в доме родителей Круза, чтобы провести тестирование кандидата на учебу в престижной школе бизнеса, застает абитуриента в процессе деловой активности, и его эффективность настолько впечатляет вербовщика, что он, без всяких сомнений, вручает начинающему бизнесмену документ о приеме в университет.

В другом фильме Круза, «Firm», герой, выпускник юридической школы, начинает работать в адвокатской конторе, обслуживающей мафию. Фирма помогает мафиозным боссам отмывать грязные деньги. Как говорит один из руководителей фирмы, наставник Круиза, «being a tax lawyer has nothing to do with the law? it′s a game» («юрист не имеет ничего общего с законом. Это –азартная игра»). Любой бизнес – это игра, а в игре существуют лишь правила, мораль относится к другой категории, скажем, к филантропии, которая, впрочем, также является большим бизнесом.

Возможно, фильм отражает современное падение морали, но мораль была на том же уровне и 100 лет назад. Рекламное объявление адвоката в аризонской газете конца 19-го века: «Если вы под судом или судите кого-то, то я – человек, который вам поможет. Если за вами числятся вымогательство, грабеж, намеренный поджог – за моей спиной вам нечего бояться. Я редко проигрываю. Из одиннадцати убийц я сумел оправдать девять. Приходите пораньше, и вы избежите ожидания в очереди». Реклама юриста 19-го века сегодня выглядит курьезом, за полтора века юристы научились цивилизованной форме привлечения клиентов, откровенный цинизм сегодня осуждается, он нерентабелен, и, в то же время, происходит постепенное возвращение к самым циничным формам обмана во всем обществе. Как говорят юристы, находящие лазейки в законодательстве для своих клиентов, «это, конечно, аморально, но вполне законно».

Низшие классы чувствуя себя обманутыми, ведь богатство элиты создается их минимально оплачиваемым трудом, также считают себя в праве нарушать закон, снисходительный к богатым. Низшие классы, нарушая закон, могут сказать «это, конечно, незаконно, но вполне морально». Таким образом, все классы имеют оправдания, нарушая закон, никто не верит в правила честной игры. Правда, корпорации получают благодаря своему творческому подходу к закону сотни миллиардов долларов, а нетворческое, прямое, индивидуальное нарушение закона по стране в целом, приносит, по статистике 2000 года, не более 6 миллиардов. Факты о деловой практике большого бизнеса становятся известны только во времена громких скандалов, и затем исчезают со страниц прессы и экранов телевизоров. Зато об индивидуальных преступлениях средства информации сообщают ежедневно, на первых страницах газет, телевидение посвящает им большую часть информационных передач.


Полный текст статьи на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3776/64/

Криминальная культура бизнеса

Автор: Михель Гофман

Социолог Джеймс Комб видит американскую культуру бизнеса, как «Культуру обмана», таково название его книги. По его мнению, народный капитализм не мог не привести к популяризации приемов и техники бизнеса, ранее характерных только для узкого круга “титанов”, “финансистов” и “гениев”: «взаимная манипуляция и обман стали этической и процедурной нормой нашей культуры». Социология, как и литература, использует обобщения, часто преувеличивает, чтобы более эффектно доказать свои тезисы. Но вот пример из практики делового мира. Джимми Салливан, член директората Нью-Йоркского департамента школьного образования, укравший из городской казны миллионы, в свое оправдание на суде привел следующий довод: «Каждый у кого-то крадет, и это не нарушение правила – это правило. Это 95%. Кто-то крадет немного, кто-то больше. Впрочем, мы всегда были нацией, где гангстеры и мошенники превозносились до небес. Это – часть Американской мечты».

Традиция обмана, манипуляций и жульничества, творческого подхода к решению проблем была характерной особенностью американской жизни с первых лет существования британских колоний. Первым известным мошенником в истории Америки был капитан Самуэль Аргалл, назначенный вице-губернатором Виржинской колонии в 1616 году. Через два года он захватил все, что принадлежало общине, и сбежал, оставив от всего общинного богатства шесть коз. Все, что можно было вывезти, он погрузил на свой корабль и в Англии продал с большой выгодой. Оплатив услуги адвокатов частью своей добычи, он смог не только уйти от суда, но, раздав взятки нужным людям, получил звание пэра за свои заслуги в освоении новых территорий в Америке и был назначен представителем британской короны в Совет Американских Колоний.

Джон Ханкок, организатор Бостонского чаепития, с которого началась Американская революция, накопил огромные богатства, занимаясь поставкой в колонии контрабандных товаров. Создатели американской конституции, Роберт Моррис и Джеймс Вильсон, входившие в состав Конституционного суда, состоящего из девяти человек, участвовали в гигантской афере по продаже несуществующих земельных участков. Представители власти всегда были активными участниками делового процесса. В 1789 году финансист Генри Бикман заплатил муниципалитету Нью-Йорка 25 фунтов стерлингов за 23 мили территории, составляющих весь западный берег острова Манхэттен. Тогда этот участок общественной земли, появившись в открытой продаже, мог бы стоить 5.000 фунтов стерлингов. Каков был размер взятки, данной муниципальным чиновникам, осталось неизвестным. Одна из улиц Уолл-Стрита носит сегодня имя финансиста Бикмана, Beekman Street.

Финансовый гений и патриот Америки Корнелиус Вандербильт во время Гражданской войны продал Северу несколько десятков судов, списанных на слом. Он купил их перед началом войны, предчувствуя возможный спрос в случае начала военного конфликта. В связи с тем, что правительство остро нуждалось в увеличении своего морского флота, а на постройку новых кораблей не было времени, Вандербильт продал старые посудины по цене новых, и, при проверке их ходовых качеств, они затонули. Естественно, что он не мог бы заключить эту сделку без помощи друзей в закупочной комиссии Конгресса.

Таммани Холл – название группы политиков и бизнесменов, покупавшей и продававшей назначения на общественные должности, проводившей законы, выгодные лишь большому бизнесу, в Нью-Йорке начала 20-го века. Таммани Холл в американской истории стал символом предела политической коррупции. Глава Таммани Холл, Босс Планкетт, произнес историческую фразу: «когда я вижу открывшиеся возможности, я ими пользуюсь» (I’ve seen my opportunities, and I took them!). Мистер Планкет, уйдя с поста, тем не менее, остался в памяти народной как мастер своего дела, мастер политической и экономической игры.

Скандинавский драматург Кнут Гамсун, побывавший в США приблизительно в то же время: «Общество смотрит на крупные аферы с симпатией и часто с восхищением. Способность обмана в крупных масштабах в глазах публики выглядит как выражение изобретательности, характерной черты янки, а пресса с умилением описывает технические детали аферы и восторгается точностью, ювелирностью работы мошенников».

Чарльз Диккенс, после своего путешествия по Соединенным Штатам, писал в своих «Американских записках» в 1842 году: «У них в почете умение ловко обделывать дела ... и оно позволяет любым плутам, которых стоило бы вздернуть на виселицу, держать голову высоко, наравне с порядочными людьми. Мне не раз приходилось вести такой разговор: – Ну разве не постыдно, что имярек наживает свое состояние самым бесчестным путем, а его сограждане терпят и поощряют его, несмотря на все совершенные им преступления. Ведь он позорит общество! – Да, сэр. – Он признанный лжец! – Да, сэр. – Совершенно бесчестный, низкий, распутный тип! – Да, сэр. – Ради всего святого, за что же вы тогда его уважаете ? – Видите ли сэр, он ловкач, shrewd, smart guy». Shrewd, smart guy сегодняшнего дня также пользуется всеобщим уважением и, как и во времена Диккенса, доминирует в общественной жизни.

1975 год. Предвыборная кампания в Майами. Кандидат в президенты Джимми Картер выступает на банкете перед представителями большого бизнеса. Входной билет – $1,000. Картер разъясняет основной лозунг своей предвыборной программы – честное правительство. Рядом с ним на подиуме сидят – мэр Майами, только что отсидевший срок за уклонение от налогов, два сенатора от штата Флорида, в этот момент находящиеся под судом за проталкивание закона о льготах в сферах, представляющих их персональные деловые интересы, руководитель одного из министерств, находящийся под судом за получение взятки, и 3 представителя других министерств, обвиненных в хищении государственных средств.

Бесчисленные скандалы, связанные с обманом и мошенничеством, на страницах американской прессы часто выглядят как нарушение общепринятых правил, как отклонение от нормы. Но манипуляции и аферы являются органической, неотъемлемой частью деловой игры. Когда в 1938 году обман и манипуляция ценами в доставке авиационной почты достигли таких размеров, что правительство было вынуждено закрыть все авиакампании, вовлеченные в аферу, председатель Торговой Палаты США Вилли Роджерс выступил со следующим заявлением: «Если мы будем закрывать какие-либо индустрии в связи с мошенничеством и аферами, то мы должны будем остановить всю экономику страны».

Но скандалы в сфере политики и большого бизнеса характерны не только для Америки, с неизменным постоянством они происходят и в европейских странах. Разница в размахе, масштабе. Масштабы – это специфика Нового Света, она видна в самой природе Соединенных Штатов, в ее архитектуре и также в размахе преступности. В 1949 году состоялось совещание представителей оккупационных войск в Германии. На повестке дня стоял один вопрос – грабеж складов в армиях союзников. Основными участниками ограблений были американские солдаты и офицеры всех рангов, тем не менее, американские представители были оскорблены тем фактом, что вина возлагается только на военнослужащих США, напомнив о том, что крадут не только американцы, но и французы и англичане. Представитель Франции привел следующий довод, казавшийся неопровержимым: «Что украдет французский солдат? Блок или два сигарет (сигареты в послевоенной Европе использовались как форма валюты). Что украдет американский солдат? Он угонит целый поезд, вовлечет в свой бизнес не только солдат, но и офицеров, подкупит поездную бригаду, зафрахтует десятки грузовиков, создаст сеть распространения». «Это уже не воровство, а большой, хорошо организованный бизнес», – ответил ему представитель американских оккупационных войск.

Послевоенная Америка превратилась в экономического лидера западного мира и лидера во всех видах преступности всех классов американского общества. Вместе с ростом экономики росла и преступность. С начала 50-х годов национальный продукт на душу населения увеличился в три раза. За эти же 50 лет преступность в экономике увеличилась в 5 раз.



Полный текст статьи на сайте:

Зачистка паспорта

Виктор Присталенко - Свадьба, 1977

Российское правительство приняло постановление, значительно упрощающие процедуры получения и оформления паспорта (датировано 15-м июля 2021 г.). Один из пунктов данного постановления это перевод ряда отметок из статуса обязательных в статус «по желанию».

Либерализация, в частности, коснулась таких позиций, как штамп о заключении брака и сведения о детях до 14 лет. Собственно, эти данные уже давно носили характер справочной информации, поскольку для подтверждения родства в государственных органах требовались другие документы – свидетельство о браке или свидетельство о рождении. Так что мотив новшества, вроде бы, понятен. Если бюрократией эти записи не нужны, то с её точки зрения они излишни.

Между тем, речь не только о том, что граждане лишаются простого способа подтверждения отношений, который был всё же востребован. Например, достаточно было показать паспорт, чтобы тебя пропустили к супругу, лежащему в реанимации. На самом деле изменения коснулись чего-то более глубокого. Несильно, самую малость, но всё же изменилась культура.

«Чистый» паспорт в какой-то степени означал чистоту намерений. Если у парня нет отметки о браке, значит, обещай он жениться, у его обещания есть определённые основания. А ухаживания мужчины с уже имеющимся штампом в паспорте выглядело сомнительным.

Весь этот узелок смыслов оказался отрезанным. Что, в частности, показывает, что в современном обществе больше нет былого пиетета перед браком. Мы ещё не достигли предела либерализации отношений, но движемся в этом направлении. И постановление правительства как бы подталкивает движение. Человек может не вписывать себе в паспорт ни жену (или мужа), ни детей. С точки зрения системы ни дети, ни супружеские отношения ничего не добавляют к личности человека. Это – философия атомарного мира, где каждый – сам по себе. А атомарный мир можно считать последней стадией разложения общества.


На сайте:http://culturolog.ru/content/view/4178/20/


Проблемы исторического социализма: деньги как проклятие

Автор: Андрей Карпов

Социализм обычно описывается формулой «от каждого по способностям, каждому по труду». Первую часть формулы можно назвать "производственной", она описывает степень участия членов общества в создании продукта. Вторая часть регламентирует распределение. Очевидно, что "производственная" и "распределительная" части формулы методологически неравнозначны. Как определить меру способностей? Человек и сам часто не знает, каковы его способности, тем более затруднительно определить их со стороны, объективно. С трудом тоже всё непросто. Посчитать вклад каждого члена трудового коллектива в сложный продукт – задача не из лёгких, но тут хотя бы возможны какие-то объективные системы учёта: можно, например, посчитать затраченное время или замерить выработку. Получается, что распределительную часть формулы социализма всё же можно наполнить какой-то конкретикой, тогда как первая, производственная часть вынуждена оставаться пустой декларацией. В результате социалистические взгляды формировались с явным перекосом в сторону распределения. В этом отношении социализм оказался ничуть не лучше капитализма, хотя вектор интереса поменялся на прямо противоположный: капитализм стремится к аккумуляции дохода в виде капитала (распределение от многих к немногим), а социализм, по идее, должен предполагать заботу обо всех членах общества (распределение в пользу многих).


Но вот проблема: мало определить, кто сколько вложил труда в общее дело, надо ещё как-то организовать распределение. После Октябрьской революции некоторые коллективы, состоящие из рабочих, воспринявших социалистические лозунги слишком буквально (а это не только «каждому – по труду», но и «заводы – рабочим»), попытались перейти к прямому распределению прямо на предприятии. Выработка резко упала. И это понятно. Если ты работаешь на себя, а не на капитал, то тебе не нужен рост производства, не нужно производить так много, как производило капиталистическое предприятие: личное потребление всегда оказывается более скромным в сравнении с незнающими предела аппетитами капитала.


Однако система, при которой каждый работает лишь на себя (это означает, что эксплуатация полностью отсутствует), по-своему несправедлива: ведь есть те, кто не может собственным трудом обеспечить свои даже самые необходимые потребности. К тому же такая система маложизнеспособна. Выживаемость общества во многом зависит от того, насколько масштабные проекты оно способно осуществлять. В современных условиях общество, мощь которого измеряется лишь теми ресурсами, которые могут выделить составляющие его люди, обречено на поражение в конкурентной борьбе. Оно будет ассимилировано или попадёт в зависимость от тех сообществ, в которых существуют надличностных механизмы аккумуляции ресурсов.


Это прекрасно понимали идеологи социализма. Маркс, вычитав в программе германской рабочей партии некорректные с точки зрения политэкономии формулировки, гневно писал (этот текст известен как "Критика Готской программы"), что полученный доход ("совокупный общественный продукт") не может быть весь направлен на потребление. Из него следует вычесть возмещение использованных средств производства (отчисления в амортизационный фонд), добавочную часть на расширение производства и отчисления в страховой фонд (на покрытие незапланированных расходов). Но и оставшийся после этого доход нельзя просто поделить между работниками. Снова следуют вычеты – на общие издержки управления (государственные нужды), на покрытие потребностей нетрудоспособных, а также на покрытие таких потребностей, которые должны удовлетворяться совместно (а не в индивидуальном порядке).


Всё это означает, что вопросы распределения не могут решаться на месте получения дохода (каждый раз по-своему), необходима единая система, правила которой распространялись бы на всё общество. Маркс несколько брезгливо замечает, что «было вообще ошибкой видеть существо дела в так называемом распределении и делать на нем главное ударение». С переходом к социалистической системе хозяйствования для работника формально мало что меняется. Он также отдаёт свой труд и получает за это заработную плату, так или иначе соотнесённую с мерой его труда. Механики распределения он не видит и в ней непосредственно не участвует. Сущностное изменение заключается в другом – в изменении собственности на средства производства.


Маркс пишет: «Всякое распределение предметов потребления есть всегда лишь следствие распределения самих условий производства». И далее: « Если же вещественные условия производства будут составлять коллективную собственность самих рабочих, то в результате получится также и распределение предметов потребления, отличное от современного» (то есть капиталистического).


Коллективную собственность тут не надо понимать как собственность коллектива. Один коллектив может быть успешнее и богаче другого, поэтому привязка собственности к коллективу также может порождать неравенство и несправедливость, от которых Маркс и его последователи хотели бы избавиться. Ленин, претендуя на возвращение истинного марксизма, свободного от, как это он формулирует, оппортунистических искажений, в работе "Государство и революция"[5] пишет с опорой на "Критику Готской программы": (при социализме) «средства производства принадлежат всему обществу. Каждый член общества, выполняя известную долю общественно-необходимой работы, получает удостоверение от общества, что он такое-то количество работы отработал. По этому удостоверению он получает из общественных складов предметов потребления соответственное количество продуктов. За вычетом того количества труда, которое идет на общественный фонд, каждый рабочий, следовательно, получает от общества столько же, сколько он ему дал».


Итак, обобществление средств производства приводит к изменению характера распределения. Внешне работник всё также отдаёт свой труд и получает зарплату (свою долю в продукте, предназначенном для потребления), но теперь выгодополучателем является не капиталист, не конкретное лицо, группа лиц или класс собственников, а всё общество. И потому любой работающий член общества получает обратно правильное, надлежащее ему количество благ.


И у Маркса, и у следующего ему Ленина блага, подлежащие выдаче работнику, соотносятся с удостоверением о мере затраченного труда. О деньгах речь не идёт. Предполагается, что работник по удостоверению сможет получать блага из общественных фондов в натуральном виде. Деньги же неблагонадёжны и, более того, социально опасны. Они могут переходить от человека к человеку напрямую, без участия государства, а значит, создают угрозу злоупотреблений – от воспроизводства отношений эксплуатации человека человеком до получения незаконных ("левых") доходов и даже создания подпольных предприятий.


"Удостоверения" пытались ввести на практике; в советской истории они известны нам под именем трудодней. Однако сразу же выяснилось, что общественные фонды не могут конкурировать с товарным рынком. Номенклатура позиций, доступных "по удостоверению", оказалась небогатой, при этом количество продукта, подлежащее выдаче в одни руки, жёстко ограничивалось. Жизнь "по удостоверениям" получалась запрограммировано скудной. Деньги оставляли больше места для манёвра, позволяя приобрести любой товар, выставленный на продажу. При необходимости их можно накопить или занять у других, увеличивая масштаб возможной покупки. С точки зрения работника денежные выплаты явно предпочтительнее выдачи продуктов "по удостоверениям". Трудодни удалось внедрить только в колхозах, поскольку на селе сохранялись элементы натурального хозяйства и более низкий уровень товарного потребления. Но и то потом пришлось от них отказаться.





Социализм не смог расстаться с деньгами. Более того, деньги не были вытеснены на периферию, в сферы, где сохранялись рудименты прежних, досоциалистических отношений. Наоборот, они были полностью реабилитированы и утвердились в самом сердце социалистической экономики. Социалистические предприятия не просто производили и отгружали продукцию, они занимались реализацией, то есть продавали её, получая за это деньги, от граждан – наличными, от других предприятий – в безналичной форме. В деньгах выражались синтетические показатели экономической деятельности – валовая выручка, прибыль. Деньги закладывались в планы, использовались для оценки эффективности хозяйствования. На самых различных уровнях управления верстались бюджеты, конечно же в деньгах. Вся машина социалистической экономики воспринималась теми, кто ею управлял, сквозь призму денег.


Можно зафиксировать первое фундаментальное противоречие: несмотря на то, что коммунистическая идеология декларировала движение к обществу справедливости и равного удовлетворения потребностей его членов, соответствующего экономического инструментария выработано не было. В качестве базовых инструментов использовались деньги и основанные на них стоимостные показатели, заимствованные из капиталистической экономики. Эффективные приёмы управления посредством денег выработаны именно капитализмом. И они несут с собой неизбежный набор не очень приятных следствий, среди которых:


* приоритет итоговой суммы над факторами её образования. Важно, сколько получено денег, и не очень важно, как. Неважно, что мы утрачиваем или о чём забываем, если стоимостная оценка нас устраивает;

* выражение успеха в стоимостных показателях. То, что нельзя выразить в деньгах, отступает на второй план;

* повышенное внимание к горизонтальной конкуренции. Сравниваются не возможность с достигнутым и не прошлое состояние с нынешним, а твои стоимостные показатели с такими же показателями других участников экономической деятельности;

* тяга к аккумуляции средств. Деньги идут к деньгам. Тому, кто имеет значительные фонды, проще организовать денежные потоки с большей эффективностью.


Мир, где смотрят в первую очередь на деньги, рано или поздно начинает воспроизводить неравенство, несправедливость, подменять подлинные потребности иллюзорными, но зато выражаемыми в деньгах. В таком мире девальвация истинных ценностей и связанная с ней деградация человека неизбежны. История советского общества это хорошо иллюстрирует.


Однако инструментальное наследие капитализма – ещё не самое страшное проклятие, доставшееся социализму от прежнего строя. Гораздо хуже родовой порок, сказавшийся на формировании целей общества. Социализмом была воспринята и усвоена ценность накопления благ.


Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3770/110

ДНК-контроль на службе городского хозяйства. И не только...

Карин Юрик - Прогулка, 2011

В нашу эпоху тотальный контроль, мало-помалу загоняющий человека в стеклянный аквариум, вводится всегда под благовидным предлогом. Это во времена классического тоталитаризма всё было просто: были враги народа, с ними надо было бороться, для этого и контролировали, что могли. Сейчас же всё делается для пользы граждан и роста социального благосостояния. Конкретные же поводы взять на учёт то, что ранее ещё не учитывалось, найти всегда можно. Они буквально валяются под ногами.

Вот, например, в Израиле (а конкретно – в Тель-Авиве) хозяева собак должны будут поставить своих питомцев на генетический учёт. И до того на то, чтобы держать собаку, нужна была лицензия. Теперь же городской совет Тель-Авива постановил, что лицензия будет выдаваться или обновляться только при наличии генетических данных.

Зачем это нужно? А для того, чтобы бороться с собачьими экскрементами. Не убирают израильтяне фекалии за своими питомцами. Теперь же попадётся на улице свежая кучка – из неё возьмут образец биоматериала, сравнят результат с базой, и хозяин собаки получит сразу и штраф, и счёт за анализ.

На самом деле, собачьи экскременты – проблема любого большого города. И предложенная система, скорее всего, будет работать. Проблема решится. Однако в результате контроль за тем, кто какое животное держит, будет практически полным. Более того, при желании всегда можно будет установить, где находится конкретное животное. Животное же, чьи данные будут отсутствовать в базе, официально окажется ничейным. Тут открываются новые возможности для манипулирования людьми и программирования их «правильного» поведения.

Можно ожидать, что опыт Тель-Авива будет перениматься другими «передовыми» общинами. Ещё один аспект неототалитарного будущего дополнил общую картину.

Экскрементов на улицах не будет, да. Но за люди заплатят очередной толикой своей свободы. От современного человека больше не ждут гражданской зрелости и сознательности, его просто загоняют в нужную модель поведения, а он и рад. День, когда призрак свободы развеется полностью, совсем недалёк.




На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4170/20/

Происхождение товарной экономики и основные черты капитализма

Андрей Карпов



Хозяйственная деятельность человека состоит в производстве материальных благ. Однако человек живёт в обществе, и совокупный объём благ создаётся совместными усилиями. Социум обеспечивает синергетический эффект: действуя сообща, люди способны создать больше, чем если бы каждый трудился по отдельности. Но продукт, вырабатываемый совместно, порождает весьма непростую задачу: полученное требуется как-то распределить. Собственно говоря, экономика и есть не что иное, как производство, идущее в неразрывной связке с распределением.

Для экономического ума распределение значит не меньше, чем производство, а для политэкономического, пожалуй, даже и больше. Именно в сфере распределения находятся те черты общественного уклада, которые политэкономия считает определяющими. Это интересный момент. Потому что при такой точке зрения получается, что чем именно занимаются люди неважно, важно на каких условиях они подключены к распределительному механизму.

Для сравнения возьмём сословное общество. Принципиально важным в нём было то, что люди разделялись по своему функционалу. Первое сословие (аристократы) по своей природе были воинами. На них возлагалась защитная функция, в мирное время предстающая как суд и правёж (управление). Задачей духовного сословия была сугубая молитва за всех. А крестьянство обеспечивало всех пропитанием.

Исторически в чистом виде такая система, пожалуй, и не существовала. Если аристократы хорошо выполняют свою работу, обеспечивая мир и социальную стабильность, они не погибают в бою и благополучно заводят детей. Их убыль невысока и перекрывается естественным приростом. Довольно быстро аристократов становится больше, чем нужно. Появляется значительное количество лишних людей, обладающим высоким статусом, но неспособным обеспечить  полезность, этот статус оправдывающую. Возникают такие определения, как "благородные" и "подлые" сословия. Начинаются злоупотребление властью и ущемление прав зависимых людей. Параллельно с этим растёт разнообразие возможных занятий, образование перестаёт быть частью профессиональной деятельности и выделяется в отдельную область. Самое разнообразное знание оказывается доступным самым разным людям; наследование семейной функции становится необязательным.

Кризис сословного общества, таким образом, естественен и неизбежен. Однако посмотрим, что пришло ему на смену.

В новом обществе первенство переходит от необходимости к возможности. Там, где раньше человек видел, что ему следует и надлежит, теперь он спрашивает себя, а что я могу? На что я способен? И получается, что, в принципе, человек может всё, жёсткой привязки к функции больше не существует. Но как сопоставить разные функции между собой? Где найти универсальное мерило, дающее возможность оценить результат сделанного выбора? Таким мерилом оказываются деньги, обладающие качеством всеобщего эквивалента. Раньше через деньги сопоставлялись товары, отныне сопоставляются и люди (их отношения, профессиональные качества, успешность и т.д.). Рынок, прежде локализованный в точках торговли, резко расширил свои границы. Теперь всё вокруг - рынок. Началась эра товарного общества.

Значимость денег усиливалась ещё и тем, что именно они были ключом к свободе. Возможность выйти за пределы сословия, обрести независимость от функции получал тот, у кого было достаточно для этого средств. Если ты смог заработать, то всё остальное, включая твоё происхождение (как и происхождение денег), оказывается неважным; в зачёт идёт лишь твоя финансовая состоятельность. Деньги быстро превратились в общую цель.

Конечно, и раньше люди хотели иметь больше. Нищета и бедность тяготили во все времена, а достаток мыслился как непременная составляющая личного благополучия. Однако никогда прежде деньги не становились сутью бытия. Самые главные смыслы всегда заключались в чём-то другом. Человек, жизнь которого строилась исключительно вокруг денег, вызывал сожаление. С точки зрения общественной морали он был болен. Если деньги вдруг начинали затенять собой мир, это интерпретировалось как патология.

В товарном обществе центральное положение денег норма. Сущности перестали восприниматься сами по себе, их стали пересчитывать на деньги. Если раньше вещь обретала стоимость, лишь попадая на рынок (будучи выставленной на продажу), то теперь, поскольку всё стало рынком, стоимость оказалась неотъемлемой характеристикой всего, что только имеет отношение к человеку.

Человек может посчитать стоимость всего, чем обладает. Сама по себе подобная операция довольно бессмысленна, смысл появляется лишь тогда, когда мы сравниваем итоги, полученные на разные даты. Тогда видно, что общий итог или вырос (это интерпретируется как успех), или снизился (а это плохо). Как только человек начинает обращать внимание на подобные изменения, он концентрирует свои усилия на том, чтобы стоимость его имущества росла, особо выделяя ту его часть, которая способна к активному стоимостному росту. Так появляется капитал самовозрастающая стоимость, вокруг которого складывается особая, капиталистическая экономика.

Для нас важно выделить в характеристике капитализма два момента. Во-первых, одержимость капитализма ростом производства. Целью докапиталистического предприятия было получение дохода. С этого дохода жили. Предприятие позволяло кормить семью. Конечно, получение более высоких доходов приветствовалось, поскольку позволяло увеличить потребление и поднять уровень жизни. Однако прилагаемые усилия психологически всегда соотносились с имеющимся достатком, и если последний осознавался как приемлемый, то предпринимать что-либо дополнительно казалось излишеством.

Целью капиталистического хозяйствования является увеличение капитализации. Масса капитала, выделенная  в отдельное предприятие, должна расти, и чем интенсивнее будет этот рост, тем лучше. Никаких психологических ограничений для роста тут нет, наоборот, участник капиталистических отношений постоянно побуждаем к взращиванию капитала. Капитал вечно голоден, его всегда мало. Увеличение доходов обычно  способствует и повышению уровня личного потребления, но это вовсе необязательно. Хорошо известен типаж аскетичного капиталиста, который в личном потреблении скромен, поскольку всё вкладывает в развитие своего дела.

Сегодня существует богатый инструментарий, позволяющий увеличивать капитализацию с помощью виртуальных по своей сути мер (вроде дополнительных выпусков акций, повышения курсовой стоимости собственных ценных бумаг, зачисления на баланс нематериальных активов и т.п.). Однако эти способы не очень надёжны, их эффективность зависит от того, насколько другие участники рынка согласны поддерживать заявленную вами стоимостную оценку. Если они в ней усомнятся, капитализация рухнет. Более надёжным, так сказать, фундаментальным методом повышения капитализации, является рост производства.

Инициатор капиталистического предприятия одновременно решает две задачи: как повысить товарный выход своего производства и где найти дополнительные рынки сбыта. С точки зрения обыденной логики, его поведение абсурдно: он занимается тем, что сознательно усложняет себе жизнь. Но изнутри капитализма это единственно правильная модель, поскольку тот, кто не растёт, считается проигравшим.

Вторым важным для понимания капитализма моментом является значимость проблемы распределения. Если производство существует для обеспечения жизни, особых вопросов с распределением нет. При труде сообща итог должен быть таким, чтобы обеспечить жизнь каждого члена сообщества. Если кто-то пользуется чужим трудом, то тем самым он принимает на себя ответственность за обеспечение своего работника необходимым для жизни.

С появлением в качестве цели роста капитализации всё меняется. Доход можно потратить на жизнь, а можно присоединить к капиталу. В глазах капиталиста первый вариант означает "проесть", а второй "пустить на развитие дела" (сегодня говорят "инвестировать"). Изменение ценностей приводит к перестройке оценочной шкалы. Проедать плохо. Следовательно, капиталист видит необходимость по возможности минимизировать вывод  средств в личное потребление, они все должны  оставаться в деле. Становится важным не переплатить работнику. Выплаты должны быть привязаны к его труду. Возникает понятие эффективности затрат на оплату труда. Деньги, потраченные на заработную плату, должны приносить прирост капитала, и чем больше стоимости можно получить на единицу выплаченных денег, тем лучше. Для капиталиста естественно стремиться минимизировать выплаты и одновременно максимизировать отдачу, что в переводе на простой язык звучит как "платить поменьше, а заставлять работать побольше". Такова природа капиталистической эксплуатации.

Для того чтобы не переплачивать за труд, его следует предельно конкретизировать. Отсюда возникает необходимость формализации трудовых отношений, установления должностных обязанностей, введения норм выработки и т.д. Организация труда крайне важна. Имеет значение и то, что ещё в работнике можно использовать для увеличения стоимости (роста капитала). Прочее же интереса не представляет.

В логике капитализма работник не существует как личность или человек, он воспринимается исключительно как функционал реализованный или потенциальный. Поэтому этика капитализма весьма локальна: ответственность капиталиста исчерпывается соблюдением условий контракта. Он не отвечает за жизнь и судьбу тех, кто на него работает. Это подаётся как установление свободного общества. Каждый пребывает сам по себе. Люди выходят на рынок, предлагая свой труд, и плату за труд можно устанавливать, сообразуясь исключительно с рыночной ситуацией. Это очень удобно и позволяет избежать лишних затрат.

Подобная утилитарность капиталистических трудовых отношений сделала капиталистическое предприятие легко масштабируемым. Ты разбиваешь свой процесс на технологические участки, требующие от персонала конкретных трудовых навыков. Потом на рынке труда находишь людей с нужным функционалом и задействуешь их ровно настолько, сколько тебе необходимо. Поэтому ты всегда можешь нарастить именно тот участок, который требуется. Бурный рост производства, поначалу сопутствующий капитализму, во многом объясняется снижением ответственности за людей. Поскольку ты не обязан содержать работников, ты можешь нанять любое их количество, изначально не имея на руках средств для оплаты их труда и рассчитывая расплатиться с ними из выручки, продав тот продукт, который работники сделают к моменту расчёта. С другой стороны, если кто-то окажется лишним, ты в любой момент можешь его уволить.

Такая простота капиталистического обращения с людьми сегодня не может проявляться в полной степени, поскольку существуют различные законодательные ограничения, защищающие права работника. Но надо понимать, что вся эта юридическая амортизация является внешней по отношению к собственно капитализму и представляет собой уступки, вырванные силой под угрозой дестабилизации общества. Если государство ослабит вожжи, капитализм будет откатываться к своему "чистому" состоянию.

Сеть ВКУСВИЛЛ решила, что будет работать на ЛГБТ. Фу-у... Что решим мы?

Сеть магазинов ВкусВилл решила пойти в ногу с эпохой (которая пока ещё по преимуществу не пересекла наших границ и находится с той стороны). и разместила у себя на сайте слащавый текст о жизни лесбийской семьи - по сути прямую рекламу лесбиянства (прикрывшись фиговым листом маркера 18+, чтобы не нарушать законодательства. История эта опубликована в разделе Школа потребителя, а текст называется "Рецепты семейного счастья". Там, в полном соответствии с европейскими шаблонами представлены различные модели "семей": девушка-одиночка с собакой , бездетная пара (чайлдфри), где роль ребёнка выполняет опять таки собака, одинока мать с дочками, традиционная семья, и ячейка сексуальной раскрепощенности. В общем, ВкусВилл (а ведь когда-то компания называлась по-русски "Избёнка") показал полный разрыв с национальной культурой. По-хорошему, этой сети не место в нашей стране. Хорошо бы, чтобы господа из этой торговой сети, почувствовали, что они сделали ошибку. это будет хорошим уроком всему рынку.

Предлагаю всем, кто пользовался этой сетью, публично от неё отказаться, написав им на сайте (например в форме обратной связи) примерно следующее: "Мы не можем приветствовать разрушение семьи и национальной культуры. Пропаганда ЛГБТ не допустима ни в каком виде. Наша семья крайне возмущена публикацией т.н. "рецептов семейного счастья" и разрывает сотрудничество с вашей торговой сетью."

Перчатки манипуляторов

Акоп Акопян - Перчатки на столе, 1979

Сегодня, когда в стране активно начинают выстраивать систему ковидсегрегации, довольно часто можно услышать голоса, оправдывающие предпринимаемые действия с помощью примерно вот такой аргументации. Да, решения принимаются порой неоднозначные и с перегибом, однако цель их – вполне благая. Власти обеспокоены ситуацией, пытаются защитить людей, максимально снижая риски передачи инфекции. И, хотя негативная реакция на слишком рьяные попытки принуждения эмоционально понятна, с чисто рациональной позиции действия властей выглядят оправданными. В конце концов, те, кто принимает решения, опираются на подтверждённые данные науки и достоверную статистику, а их критики оперируют в основном непроверенной информацией и слухами.

В связи с этим полезно заострить внимание на таком отечественном культурном феномене, как требование соблюдать масочно-перчаточный режим, а именно – на перчатках. У нас любят ссылаться на мнение ВОЗ. Так вот, у ВОЗ нет рекомендаций по использованию перчаток в местах общего пользования. Это чисто российская (а если более точно – московская, собянинская) инициатива. В московском метро постоянно напоминают, что перчатки «также обязательны» (наравне с маской). В торговых центрах порою не обслуживают покупателей без перчаток. Автобусы красуются наклейкой «Будьте в форме» с нарисованным «полным комплектом»: маска плюс перчатки.

Давайте спросим себя, что стоит за этим столь специфическим требованием? Укладывается ли оно, например, в ту схему «заботы с перегибом», которой мы объясняем вводимую ковидсегрегацию?

Способны ли перчатки защитить от коронавируса? Может быть, необходимость носить перчатки подтверждается научными данными?

Перчатки образуют дополнительный уровень защиты от проникновения вируса. Однако не всякие. Сквозь тканевые или полиэтиленовые (а именно они, пожалуй, сейчас наиболее распространены) вирусы проходят без проблем и всё равно оказываются на коже. Но страшно ли это?

Кожа является естественным защитным барьером нашего организма. Она постоянно атакуется различными микроорганизмами. Однако в большинстве случаев их концентрация оказывается явно недостаточной, чтобы инфекция проникла через кожу и вызвала заражение. Более уязвимы слизистые оболочки. Микроскопические капли с инфекцией при чихании и кашле попадают в воздух, они оседают на коже в той же степени, что и втягиваются при вдохе в дыхательные пути, но проникновение возбудителя ОРВИ в организм начинается не с кожи, а именно из слизистых оболочек дыхательных путей. Концентрация вируса на коже никогда не достигает реально опасных значений. Уверенно зафиксированных случаев заражения коронавирусом с поверхностей нет. Предполагается, что если человек трогает грязными руками нос, рот или глаза, то он может занести себе вирус. Но вероятность заразиться именно таким образом статистически невелика.

Впрочем, ничего не мешает человеку, надев перчатку, так же почесать себе нос, губу или глаз, как и без перчатки. В этом отношении нет никакой разницы, соблюдено ли требование носить перчатки или нет. Просто надо следить за руками. Собственно, именно поэтому ВОЗ и не даёт рекомендаций по перчаткам. Более того, человек в перчатках чувствует себя более защищённым. Он расслабляется и перестаёт отслеживать движение своих рук.

А ещё, перчатки надо снимать. Как можно снять перчатки, не коснувшись их наружной стороны? У медиков, работающих с инфекциями, реально распространяющимися контактным путём, предусмотрена следующая процедура: сначала они проходят дезинфекцию, а уже потом снимают с себя продезинфицированные средства защиты, на поверхности которых уже нет живых возбудителей. В случае ковида так никто не поступает, в том числе и потому, что настоящей опасности «поверхности» не несут.

Итак, никакого медицинского основания под требованием носить перчатки в общественных местах нет. Можно ли из этого сделать вывод, что данное требование является глупым и бессмысленным? Списать всё на «административный восторг» (чрезмерное чиновничье рвение) и считать перегибом?

Никакой перегиб не смог бы продержаться столь долго. Чиновника, понятное дело, от усердия может и занести, но, чувствуя, что ошибся, он всегда отыграет назад. Конечно, если это вменяемый и эффективный чиновник. Если же мы видим элемент системы, который заботливо сохраняется столь длительное время (уже больше года), значит, он зачем-то нужен. В нём есть свой смысл.

Если отталкиваться от мысли, что в требовании носить перчатки есть смысл, его несложно найти.  И тот момент, что большинство людей плюёт на данное требование, а власть на это смотрит сквозь пальцы, тоже обретает осмысленность. Это вовсе не «естественная неисполнимость противоестественных установлений».

Наше общество смирилось с тем, что в официальном реестре форм правильного поведения значится ношение перчаток. Предположим, это и было желаемой целью. Цель достигнута, что же это значит?

Во-первых, экспериментальным образом установлено, что власть может заявлять любые цели, независимо от их научной и медицинской подтверждённости, не требуется ни рационального основания, ни простого соответствия здравому смыслу; общество же готово числить такие цели реальными и допустимыми.

Во-вторых, присутствие подобных позиций среди официального перечня обязательного смещает в целом спектр общественных реакций из области рацио в область эмоционального. Эмоциональное обоснование управленческих решений не просто оказывается достаточным, общество начинает ждать именно такого обоснования. Если был использован страх, то именно эмоция страха прошла акцептование, и теперь общество будет считать нормальными любые действия, которые тоже будут апеллировать к страху.

В-третьих, неспособность выполнить требование создаёт комплекс вины. Конечно, мы, спускаясь в метро без перчаток, не мучаемся от угрызений совести, однако осознаём себя уязвимыми. Мы – не полностью добропорядочные граждане. Если бы нам предстояло посмотреть в глаза государству, то у нас есть повод отвести взгляд. Получается, что власть, устанавливая заведомо неисполнимую норму, создаёт атмосферу, исключающую гармонию между гражданами и государством, и тем самым закладывает фундамент под потенциальным согласием человека считать, что государство вправе взыскивать с него за то, что он не исполняет должное.  Подобные граждане удобны: их критичность снижается, они легче будут соглашаться с тем, что будет делать власть.

В-четвертых, наличие в запасе такого требования создаёт законную базу под репрессиями, которые можно начать в любой момент. При этом объём репрессий заранее не ограничен – их всегда можно наращивать, ведь норма такова, что её исполнить весьма проблематично. С помощью репрессий общество всегда можно держать в страхе, впрыскивая его в малых дозах. Сегодня за отсутствие перчаток не штрафуют, завтра будут штрафовать, потом снова не будут. Человек должен бояться. Теми, кто боится, легко управлять.

Всё это – вполне осмысленные аспекты внешне бессмысленного установления. На выходе мы получаем картину грамотного и эффективного манипулирования общественным сознанием. Протолкнув через наше восприятие тезис об обязательности перчаток, манипуляторы получили базу для дальнейшего социального форматирования, поскольку способность общества к сопротивлению (социальный иммунитет) теперь значительно ниже. Год тому назад система QR-кодов вызвала общее недовольство, сегодня значительная часть людей (половина, а то и больше) готовы признать эту систему допустимой. Вклад концепции обязательных перчаток в полученное согласие общества, думается, присутствует. С каждым сказанным «да» следующее «да» сказать проще.

Справедлива ли нарисованная картина или у феномена требования носить перчатки есть другое объяснение? Есть. Например, такое: наша власть принципиально не готова признавать собственные ошибки. Допустим, на волне паники весной прошлого года любая мера казалась уместной, теперь же ясно, что с перчатками вышла глупость. Но почему-то признаться в этом нельзя. Если рассматривать эту версию, то, вероятно, нас хотят убедить, что власть не может ошибаться. Это явная неправда и явная манипуляция.  Как ни крути, мы находимся в ситуации, в которой нас дёргают за ниточки, а мы должны плясать. Однако считать, в добавок ко всему, что то, что с нами делают, этически оправданно, это – уже стокгольмский синдром.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4156/20/


Шпенглер о России

Автор: Борис Парамонов
.

.Для начала — прежде чем перейти к теме “Шпенглер и Россия” — сказать несколько слов о концепции “Заката Европы” в целом. Основная мысль историософии Шпенглера — о мифичности понятия “мировая история”: нет единой истории человечества, как нет и единого человечества. Такое единство существует только на биологическом уровне, а в истории человек всегда и только принадлежит своей особенной культуре. Шпенглер насчитывает в истории восемь типов культуры; известнейшие из них — античная (или аполлоническая), западная, романо-германская (или фаустовская) и группа так называемых магических культур. Разнствуя всячески между собой в содержательном отношении, культуры, однако, характеризуются абсолютным структурным тождеством — они проходят одни и те же стадии рождения, развития и цветения, умирания. Можно найти одинаковые структурно явления в китайской, арабской, античной, западной культуре, причем на одном и том же этапе существования, это закон едва ли не математический. В этом смысле можно говорить как бы о “современности” явлений, отстоящих одно от другого на тысячи лет в разных культурах. Умирание культуры — это переход ее в цивилизацию. Если культура — это нечто живое и способное к росту, то цивилизация — усыхание культуры, ее обеспложивание, подмена высоких целей культуры утилитарными задачами. Главное же отличие: культура религиозна, цивилизация безрелигиозна, точнее, она уже не порождает религий. На поздних ступенях цивилизации история вообще прекращается — не в смысле событий, а в том смысле, что ничего нового не создается. Не все ли равно, какой император — солдат пришел к власти в Риме? какой из Рузвельтов — Теодор или Франклин — стал президентом США? Здесь получилось неожиданное совпадение с Фрэнсисом Фукуямой, только последний видит в конце истории венец творения, а Шпенглер настроен пессимистически. Вернее сказать, фаталистически: он призывает мужественно принять неизбежную судьбу, желать только возможного — или вообще ничего не желать. Судьба — одно из основных понятий, вернее, интуиций Шпенглера, противопоставляемое им причинности. В истории действует судьба. Книга Шпенглера заканчивается знаменитой цитатой из Сенеки: “Покорных рок ведет, строптивых тащит”.

Мысль о непроницаемости культур, об их абсолютной смысловой, содержательной несопоставимости, о немыслимости самого понятия всемирной истории и единого человечества вызвала наибольшее сопротивление у критиков знаменитой книги. И действительно: надо сразу же сказать, что отнюдь не эта концепция — самое сильное у Шпенглера. Сила Шпенглера — в мастерстве и проникновенности культурологических характеристик. Собственно, он и создал новую науку культурологию. А основная мысль, основное задание этой науки — обнаружить во всех феноменах рассматриваемой культуры единство стиля. Шпенглер показал, как надо это делать; показал вообще, что такое единство есть, что можно говорить, например, о едином строении архитектуры и дипломатии в той или иной культуре или, например, о культурном своеобразии математики: у древних греков она одна, в Западной Европе другая. ( Такая мысль, кстати, есть у славянофилов.)

Во втором томе, отвечая критикам, Шпенглер посвятил целый раздел теме отношений между культурами, причем слово “воздействие” везде ставил в кавычки. Историки подсчитывают примеры влияний, но ни разу не догадались подсчитать, что не повлияло в одной культуре на другую: второй ряд будет неизмеримо богаче первого. Нужно говорить не о влиянии, а о заимствовании, причем чисто формальном, словесном. Аристотель в Древней Греции, у арабов и в европейском средневековье — это три различных мыслителя. И еще более сногсшибательный пример. Когда вышел первый том “Заката Европы”, критики, в том числе Бердяев, недоуменно вопрошали: а где у Шпенглера христианство ? Во втором томе он исчерпывающе объяснился: на Западе христианства в сущности не было, только заимствование ритуалов и текстов, был принят язык, на котором, однако, говорилось нечто другое. Христианство как одна из “магических” религий чуждо западному фаустовскому духу. И вместо взаимодействия и влияния Шпенглер предлагает концепцию псевдоморфоза:

“В слой скальной породы включены кристаллы минерала. Но вот появляются расколы и трещины; сюда просачивается вода и постепенно вымывает кристалл, так что остается одна пустая его форма. Позднее происходят вулканические явления, которые разламывают гору; сюда проникает раскаленная масса и также кристаллизуется. Однако она не может сделать это в своей собственной, присущей именно ей форме, но приходится заполнять ту пустоту, которая уже имеется, и так возникают поддельные формы, кристаллы, чья внутренняя структура противоречит внешнему строению, род каменной породы, являющийся в чужом обличье. Минералоги называют это псевдоморфозом.

Историческими псевдоморфозами я называю случаи, когда чуждая древняя культура тяготеет над краем с такой силой, что культура юная, для которой край этот — ее родной, не в состоянии задышать полной грудью и не только что не доходит до складывания чистых, собственных форм, но не достигает даже полного развития своего самосознания. Все, что поднимается из глубин этой ранней душевности, изливается в пустотную форму чуждой жизни; отдавшись старческим трудам, младые чувства костенеют, так что где им распрямиться во весь рост собственной созидательной мощи ? Колоссальных размеров достигает лишь ненависть к явившейся издалека силе”.

Понятно, что это относится уже и к России. Ибо одним из выразительнейших примеров псевдоморфоза является именно Россия. Продолжим цитацию блестящего текста:

“Другой псевдоморфоз у всех нас сегодня на виду: петровская Русь <…> Примитивный московский царизм — это единственная форма, которая впору русскости еще и сегодня, однако в Петербурге он был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы. Тяга к святому югу, к Византии и Иерусалиму, глубоко заложенная в каждой православной душе, обратилась светской дипломатией, с лицом, повернутым на Запад. За пожаром Москвы, величественным символическим деянием пранарода, в котором нашла выражение маккавейская ненависть ко всему чуждому и иноверному, следует вступление Александра в Париж, Священный Союз и вхождение России в “европейский концерт” великих западных держав. Народу, предназначением которого было еще на продолжении поколений жить вне истории, была навязана искусственная и неподлинная история <…> Все, что возникло вокруг, с самой той поры воспринималось подлинной русскостью как отрава и ложь. Настоящая апокалиптическая ненависть направляется против Европы <…> Не существует большей противоположности, чем русский и западный, иудео — христианский и позднеантичный нигилизм: ненависть к чужому, отравляющему еще не рожденную культуру, пребывающую в материнском лоне родной земли, — и отвращение к собственной, высотой которой человек наконец пресытился. Глубочайшее религиозное мироощущение, внезапные озарения, трепет страха перед приближающимся бодрствованием, метафизические мечтания и томления обретаются в начале истории; обострившаяся до боли духовная ясность — в ее конце. В этих двух псевдоморфозах они приходят в смешение”.

И Шпенглер приводит примеры двух этих состояний в русском псевдоморфозе: религиозно — метафизического начала еще не родившейся самобытной культуры — и позднего, отчаявшегося нигилизма, сочетающихся на одной почве, в одной истории — псевдоистории. Это Достоевский и Толстой. Последующие страницы, при полном их блеске, вызывают состояние, близкое к шоковому, — настолько все кажется перевернутым с ног на голову, летящим, как сказал бы Достоевский, вверх тормашки:

“Если хотите понять обоих великих заступников и жертв псевдоморфоза, то Достоевский был крестьянин, а Толстой — человек из общества мировой столицы. Один никогда не мог освободиться от земли, а другой, несмотря на все свои отчаянные попытки, так этой земли и не нашел. Толстой — это Русь прошлая, а Достоевский — будущая”.

В общем — то мысль об искусственности попыток Толстого оторваться от высшей культуры, о его мужицком псевдоморфозе достаточно часто высказывалась, этим никого не удивишь. Вячеслав Иванов считал Толстого западником, сравнивал его с Сократом. Поразительно сказанное о Достоевском. Достоевский — крестьянин — это, что называется, n ес р lus ultr а. Мы привыкли думать о Достоевском как именно горожанине в культурном смысле, и его инвективы Петербургу — городу, который однажды уйдет с лица земли с туманом ( с удовольствием процитированные Шпенглером ), не могли заслонить того факта ( именно факта ), что в Достоевском явлен новый тип русского свободного человека — фаустовски свободного. Бердяев говорил об антропологическом откровении у Достоевского. Ведь и о Достоевском можно, даже должно сказать то же, что и о Толстом, — как тот прикидывался мужиком, так Достоевский — православным почвенником. Осанна Осанной, но и нигилизма, причем именно позднего, сверхкультурного, у Достоевского хоть отбавляй. В чем тут дело ? Почему Шпенглер решился на такую, что ли, стилизацию ? Это становится ясным при вглядывании в основы его концепции.

Конечно, и о Толстом Шпенглер нашел слова более поражающие, чем привычная мысль об искусственности его опрощения. Он поставил Толстого в ряд с большевизмом. Думается, что на Западе заинтересованные лица были достаточно удивлены. В России, однако, и эта мысль высказывалась — Бердяевым, в его статье 1918 года “Духи русской революции”. Но стоит послушать и Шпенглера — пишет он не хуже Бердяева:

“< Толстой > — великий выразитель петровского духа, несмотря даже на то, что он его отрицает. Это есть неизменно западное отрицание. Так же и гильотина была законной дочерью Версаля. Это толстовская клокочущая ненависть вещает против Европы, от которой он не в силах освободиться. Он ненавидит ее в себе, он ненавидит себя. Это делает его отцом большевизма. <…> Толстой — это всецело великий рассудок, “просвещенный” и “социально направленный”. Все, что он видит вокруг, принимает позднюю, присущую городу и Западу форму проблемы. Что такое проблема, Достоевскому вообще неизвестно. Между тем Толстой — событие внутри европейской цивилизации. Он стоит посередине, между Петром Великим и большевизмом <…> Ненависть Толстого к собственности имеет политэкономический характер, его ненависть к обществу — характер социально — этический; его ненависть к государству представляет собой политическую теорию. Отсюда и его колоссальное влияние на Запад. Каким — то образом он оказывается в одном ряду с Марксом, Ибсеном и Золя <…>

Достоевский — это святой, а Толстой всего лишь революционер. Из него одного, подлинного наследника Петра, и происходит большевизм, эта не противоположность, но последнее следствие петровского духа, крайнее принижение метафизического социальным и именно потому всего лишь новая форма псевдоморфоза <…> Ибо большевики не есть народ, ни даже его часть. Они низший слой “общества”, чуждый, западный, как и оно, однако им не признанный и потому полный неизменной ненависти…

Теперь о Достоевском. В каком смысле он святой ? Вряд ли как личность — но как духовный тип. Для Достоевского “между консервативным и революционным нет вообще никакого отличия: и то и то — западное. Такая душа смотрит поверх всего социального <…> Никакая подлинная религия не желает улучшить мир фактов <…> Что за дело душевной муке до коммунизма ? Религия, дошедшая до социальной проблематики, перестает быть религией. Однако Достоевский обитает уже в действительности непосредственно предстоящего религиозного творчества <…> его Христос, которого он неизменно желал написать, сделался бы подлинным Евангелием <…> Подлинный русский — это ученик Достоевского, хотя он его и не читает, хотя — и также потому — что читать не умеет. Он сам — часть Достоевского. Если бы большевики <…> не были так духовно узки, они узнали бы в Достоевском настоящего своего врага. То, что придало этой революции ее размах, была не ненависть интеллигенции. То был народ, который без ненависти, лишь из стремления исцелиться от болезни, уничтожил западный мир руками его же подонков, а затем отправит следом и их самих тою же дорогой…”

Вот это и есть пророчество Шпенглера о русском народе и дальнейших судьбах русской революции — абсолютно не сбывшееся, показавшее ограниченность его подходов. Но вот заключение о Достоевском, вообще всей главы о России:

“Христианство Толстого было недоразумением. Он говорил о Христе, но в виду имел Маркса. Христианство Достоевского принадлежит будущему тысячелетию”.

Для понимания так выстраиваемой Шпенглером перспективы нужно вспомнить некоторые его основоположения. Для него постцивилизационное будущее будет вообще началом некоей новой предыстории, ходом и движением с азов. Он считает, что таким шансом начать что — то поистине новое, небывалое в доселе протекшей истории обладают именно русские, избавившиеся от петровского псевдоморфоза. В частности, и христианство они увидят и покажут по — новому — ибо, как уже было сказано, на Западе настоящего христианства не было. Русские воплотят в новом культурном облике Иоанново христианство, говорит Шпенглер. Здесь нужно сказать о его понимании христианства вообще.

“Если фаустовский человек, сила, опирающаяся на саму себя, — пишет Шпенглер, — в конечном счете принимает решения даже относительно бесконечного, если аполлонический человек, как одно тело среди многих других, решает лишь относительно самого себя, то магический человек с его духовным бытием является лишь составной частью пневматического (то есть духовного. — Б. П.) “мы”, которое, спускаясь сверху во все, до чего ему есть дело, остается повсюду одним и тем же. Как тело и душа он принадлежит лишь самому себе; однако в нем пребывает нечто иное, чуждое и высшее, и потому он со всеми своими воззрениями и убеждениями ощущает себя лишь членом консенсуса, со — гласия, каковое со-гласие в качестве излияния божественного исключает не то что ошибку оценивающего “я”, но даже саму возможность его существования. Истина для магического человека — нечто совершенно иное, чем для нас <…> Бессмысленно даже хотя бы только помышлять о собственной воле, ибо воля и мысль в человеке — это уже действия, производимые в нем божеством”.

Русскому читателю более чем понятно, о чем здесь написано: да о русской пресловутой соборности — теме, бывшей основной чуть ли не для всей отечественной философии, от Хомякова до С. Трубецкого, Бердяева и Бахтина. В этой теме действительно вскрыта духовная ориентация русских. Хорошо это или плохо — вот эта ориентация ? Для Шпенглера такого вопроса как бы не существует, он не оценивает, а описывает. Этот вопрос должны решить для себя мы сами. Но Шпенглер, конечно, в дальнейших описаниях дает богатый материал для возможных оценок.

Одной из характеристик магического сознания, как уже было сказано, является консенсус и отсюда проистекающее убеждение, что ошибки в нем быть не может, или, как пишет Шпенглер: “Поскольку община основывается на консенсусе, ошибиться в отношении духовных предметов она не способна”. Он приводит слова Мухаммеда: “Мой народ никогда не может быть согласным в заблуждении”. Важнейшее в магических религиях — существование Священного Текста, Слова. “Коран” по — арабски — “чтение”. Таким Кораном претендовало быть в христианстве четвертое, Иоанново Евангелие (а русские создадут в будущем именно Иоанново христианство, пишет Шпенглер). И важнейшая черта этого Текста, Слова, Корана — та, что “единственно строго научный метод, оставляемый неизменным Кораном дальнейшему развитию мнений, — это комментирующий”.

Во всем этом трудно не узнать недавнего русского — советского — прошлого. Это же марксизм играл в СССР роль такого Корана, и позволялось его только комментировать, а не развивать или, того хуже, ревизовать. А насчет консенсуса — так тут можно вспомнить не только соборность, но и, к примеру, слова Троцкого, звучавшие приблизительно так: “Партия не может ошибаться, потому что история не создала другого инструмента истины”. Все это я говорю к тому, что в большевицком периоде русской истории можно усмотреть не только бунт подонков западничества, но и некую трансформацию основной русской “магической” установки. И тогда возникает сомнение в дальнейших прогнозах Шпенглера: вправду ли русские неграмотные читатели Достоевского прогонят большевиков? (Или, осовременивая вопрос, прогнали ли?) Гнать-то некуда, “чертогона” не получается, бесы — внутри, а не экспортированы Западом, и этому Западу, цивилизации вообще русским противопоставить нечего, кроме того же “консенсуса” и вытекающих из него последствий. О каком Иоанновом христианстве в будущем России можно говорить, если черты именно такого рода религиозности способствовали падению в большевицкую пропасть?

Именно на примере русской истории начинаешь задумываться о правомочности и эвристичности методов Шпенглера. Возникает тема анти-Шпенглера: о цивилизации не как об усыхании культуры и движении к концу истории, а как о новом плодотворном этапе эволюции человечества, ступившего на путь единения, общей судьбы. И нужно постараться увидеть подлинное место России в этом процессе.