Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

Шпенглер о России

Автор: Борис Парамонов
.

.Для начала — прежде чем перейти к теме “Шпенглер и Россия” — сказать несколько слов о концепции “Заката Европы” в целом. Основная мысль историософии Шпенглера — о мифичности понятия “мировая история”: нет единой истории человечества, как нет и единого человечества. Такое единство существует только на биологическом уровне, а в истории человек всегда и только принадлежит своей особенной культуре. Шпенглер насчитывает в истории восемь типов культуры; известнейшие из них — античная (или аполлоническая), западная, романо-германская (или фаустовская) и группа так называемых магических культур. Разнствуя всячески между собой в содержательном отношении, культуры, однако, характеризуются абсолютным структурным тождеством — они проходят одни и те же стадии рождения, развития и цветения, умирания. Можно найти одинаковые структурно явления в китайской, арабской, античной, западной культуре, причем на одном и том же этапе существования, это закон едва ли не математический. В этом смысле можно говорить как бы о “современности” явлений, отстоящих одно от другого на тысячи лет в разных культурах. Умирание культуры — это переход ее в цивилизацию. Если культура — это нечто живое и способное к росту, то цивилизация — усыхание культуры, ее обеспложивание, подмена высоких целей культуры утилитарными задачами. Главное же отличие: культура религиозна, цивилизация безрелигиозна, точнее, она уже не порождает религий. На поздних ступенях цивилизации история вообще прекращается — не в смысле событий, а в том смысле, что ничего нового не создается. Не все ли равно, какой император — солдат пришел к власти в Риме? какой из Рузвельтов — Теодор или Франклин — стал президентом США? Здесь получилось неожиданное совпадение с Фрэнсисом Фукуямой, только последний видит в конце истории венец творения, а Шпенглер настроен пессимистически. Вернее сказать, фаталистически: он призывает мужественно принять неизбежную судьбу, желать только возможного — или вообще ничего не желать. Судьба — одно из основных понятий, вернее, интуиций Шпенглера, противопоставляемое им причинности. В истории действует судьба. Книга Шпенглера заканчивается знаменитой цитатой из Сенеки: “Покорных рок ведет, строптивых тащит”.

Мысль о непроницаемости культур, об их абсолютной смысловой, содержательной несопоставимости, о немыслимости самого понятия всемирной истории и единого человечества вызвала наибольшее сопротивление у критиков знаменитой книги. И действительно: надо сразу же сказать, что отнюдь не эта концепция — самое сильное у Шпенглера. Сила Шпенглера — в мастерстве и проникновенности культурологических характеристик. Собственно, он и создал новую науку культурологию. А основная мысль, основное задание этой науки — обнаружить во всех феноменах рассматриваемой культуры единство стиля. Шпенглер показал, как надо это делать; показал вообще, что такое единство есть, что можно говорить, например, о едином строении архитектуры и дипломатии в той или иной культуре или, например, о культурном своеобразии математики: у древних греков она одна, в Западной Европе другая. ( Такая мысль, кстати, есть у славянофилов.)

Во втором томе, отвечая критикам, Шпенглер посвятил целый раздел теме отношений между культурами, причем слово “воздействие” везде ставил в кавычки. Историки подсчитывают примеры влияний, но ни разу не догадались подсчитать, что не повлияло в одной культуре на другую: второй ряд будет неизмеримо богаче первого. Нужно говорить не о влиянии, а о заимствовании, причем чисто формальном, словесном. Аристотель в Древней Греции, у арабов и в европейском средневековье — это три различных мыслителя. И еще более сногсшибательный пример. Когда вышел первый том “Заката Европы”, критики, в том числе Бердяев, недоуменно вопрошали: а где у Шпенглера христианство ? Во втором томе он исчерпывающе объяснился: на Западе христианства в сущности не было, только заимствование ритуалов и текстов, был принят язык, на котором, однако, говорилось нечто другое. Христианство как одна из “магических” религий чуждо западному фаустовскому духу. И вместо взаимодействия и влияния Шпенглер предлагает концепцию псевдоморфоза:

“В слой скальной породы включены кристаллы минерала. Но вот появляются расколы и трещины; сюда просачивается вода и постепенно вымывает кристалл, так что остается одна пустая его форма. Позднее происходят вулканические явления, которые разламывают гору; сюда проникает раскаленная масса и также кристаллизуется. Однако она не может сделать это в своей собственной, присущей именно ей форме, но приходится заполнять ту пустоту, которая уже имеется, и так возникают поддельные формы, кристаллы, чья внутренняя структура противоречит внешнему строению, род каменной породы, являющийся в чужом обличье. Минералоги называют это псевдоморфозом.

Историческими псевдоморфозами я называю случаи, когда чуждая древняя культура тяготеет над краем с такой силой, что культура юная, для которой край этот — ее родной, не в состоянии задышать полной грудью и не только что не доходит до складывания чистых, собственных форм, но не достигает даже полного развития своего самосознания. Все, что поднимается из глубин этой ранней душевности, изливается в пустотную форму чуждой жизни; отдавшись старческим трудам, младые чувства костенеют, так что где им распрямиться во весь рост собственной созидательной мощи ? Колоссальных размеров достигает лишь ненависть к явившейся издалека силе”.

Понятно, что это относится уже и к России. Ибо одним из выразительнейших примеров псевдоморфоза является именно Россия. Продолжим цитацию блестящего текста:

“Другой псевдоморфоз у всех нас сегодня на виду: петровская Русь <…> Примитивный московский царизм — это единственная форма, которая впору русскости еще и сегодня, однако в Петербурге он был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы. Тяга к святому югу, к Византии и Иерусалиму, глубоко заложенная в каждой православной душе, обратилась светской дипломатией, с лицом, повернутым на Запад. За пожаром Москвы, величественным символическим деянием пранарода, в котором нашла выражение маккавейская ненависть ко всему чуждому и иноверному, следует вступление Александра в Париж, Священный Союз и вхождение России в “европейский концерт” великих западных держав. Народу, предназначением которого было еще на продолжении поколений жить вне истории, была навязана искусственная и неподлинная история <…> Все, что возникло вокруг, с самой той поры воспринималось подлинной русскостью как отрава и ложь. Настоящая апокалиптическая ненависть направляется против Европы <…> Не существует большей противоположности, чем русский и западный, иудео — христианский и позднеантичный нигилизм: ненависть к чужому, отравляющему еще не рожденную культуру, пребывающую в материнском лоне родной земли, — и отвращение к собственной, высотой которой человек наконец пресытился. Глубочайшее религиозное мироощущение, внезапные озарения, трепет страха перед приближающимся бодрствованием, метафизические мечтания и томления обретаются в начале истории; обострившаяся до боли духовная ясность — в ее конце. В этих двух псевдоморфозах они приходят в смешение”.

И Шпенглер приводит примеры двух этих состояний в русском псевдоморфозе: религиозно — метафизического начала еще не родившейся самобытной культуры — и позднего, отчаявшегося нигилизма, сочетающихся на одной почве, в одной истории — псевдоистории. Это Достоевский и Толстой. Последующие страницы, при полном их блеске, вызывают состояние, близкое к шоковому, — настолько все кажется перевернутым с ног на голову, летящим, как сказал бы Достоевский, вверх тормашки:

“Если хотите понять обоих великих заступников и жертв псевдоморфоза, то Достоевский был крестьянин, а Толстой — человек из общества мировой столицы. Один никогда не мог освободиться от земли, а другой, несмотря на все свои отчаянные попытки, так этой земли и не нашел. Толстой — это Русь прошлая, а Достоевский — будущая”.

В общем — то мысль об искусственности попыток Толстого оторваться от высшей культуры, о его мужицком псевдоморфозе достаточно часто высказывалась, этим никого не удивишь. Вячеслав Иванов считал Толстого западником, сравнивал его с Сократом. Поразительно сказанное о Достоевском. Достоевский — крестьянин — это, что называется, n ес р lus ultr а. Мы привыкли думать о Достоевском как именно горожанине в культурном смысле, и его инвективы Петербургу — городу, который однажды уйдет с лица земли с туманом ( с удовольствием процитированные Шпенглером ), не могли заслонить того факта ( именно факта ), что в Достоевском явлен новый тип русского свободного человека — фаустовски свободного. Бердяев говорил об антропологическом откровении у Достоевского. Ведь и о Достоевском можно, даже должно сказать то же, что и о Толстом, — как тот прикидывался мужиком, так Достоевский — православным почвенником. Осанна Осанной, но и нигилизма, причем именно позднего, сверхкультурного, у Достоевского хоть отбавляй. В чем тут дело ? Почему Шпенглер решился на такую, что ли, стилизацию ? Это становится ясным при вглядывании в основы его концепции.

Конечно, и о Толстом Шпенглер нашел слова более поражающие, чем привычная мысль об искусственности его опрощения. Он поставил Толстого в ряд с большевизмом. Думается, что на Западе заинтересованные лица были достаточно удивлены. В России, однако, и эта мысль высказывалась — Бердяевым, в его статье 1918 года “Духи русской революции”. Но стоит послушать и Шпенглера — пишет он не хуже Бердяева:

“< Толстой > — великий выразитель петровского духа, несмотря даже на то, что он его отрицает. Это есть неизменно западное отрицание. Так же и гильотина была законной дочерью Версаля. Это толстовская клокочущая ненависть вещает против Европы, от которой он не в силах освободиться. Он ненавидит ее в себе, он ненавидит себя. Это делает его отцом большевизма. <…> Толстой — это всецело великий рассудок, “просвещенный” и “социально направленный”. Все, что он видит вокруг, принимает позднюю, присущую городу и Западу форму проблемы. Что такое проблема, Достоевскому вообще неизвестно. Между тем Толстой — событие внутри европейской цивилизации. Он стоит посередине, между Петром Великим и большевизмом <…> Ненависть Толстого к собственности имеет политэкономический характер, его ненависть к обществу — характер социально — этический; его ненависть к государству представляет собой политическую теорию. Отсюда и его колоссальное влияние на Запад. Каким — то образом он оказывается в одном ряду с Марксом, Ибсеном и Золя <…>

Достоевский — это святой, а Толстой всего лишь революционер. Из него одного, подлинного наследника Петра, и происходит большевизм, эта не противоположность, но последнее следствие петровского духа, крайнее принижение метафизического социальным и именно потому всего лишь новая форма псевдоморфоза <…> Ибо большевики не есть народ, ни даже его часть. Они низший слой “общества”, чуждый, западный, как и оно, однако им не признанный и потому полный неизменной ненависти…

Теперь о Достоевском. В каком смысле он святой ? Вряд ли как личность — но как духовный тип. Для Достоевского “между консервативным и революционным нет вообще никакого отличия: и то и то — западное. Такая душа смотрит поверх всего социального <…> Никакая подлинная религия не желает улучшить мир фактов <…> Что за дело душевной муке до коммунизма ? Религия, дошедшая до социальной проблематики, перестает быть религией. Однако Достоевский обитает уже в действительности непосредственно предстоящего религиозного творчества <…> его Христос, которого он неизменно желал написать, сделался бы подлинным Евангелием <…> Подлинный русский — это ученик Достоевского, хотя он его и не читает, хотя — и также потому — что читать не умеет. Он сам — часть Достоевского. Если бы большевики <…> не были так духовно узки, они узнали бы в Достоевском настоящего своего врага. То, что придало этой революции ее размах, была не ненависть интеллигенции. То был народ, который без ненависти, лишь из стремления исцелиться от болезни, уничтожил западный мир руками его же подонков, а затем отправит следом и их самих тою же дорогой…”

Вот это и есть пророчество Шпенглера о русском народе и дальнейших судьбах русской революции — абсолютно не сбывшееся, показавшее ограниченность его подходов. Но вот заключение о Достоевском, вообще всей главы о России:

“Христианство Толстого было недоразумением. Он говорил о Христе, но в виду имел Маркса. Христианство Достоевского принадлежит будущему тысячелетию”.

Для понимания так выстраиваемой Шпенглером перспективы нужно вспомнить некоторые его основоположения. Для него постцивилизационное будущее будет вообще началом некоей новой предыстории, ходом и движением с азов. Он считает, что таким шансом начать что — то поистине новое, небывалое в доселе протекшей истории обладают именно русские, избавившиеся от петровского псевдоморфоза. В частности, и христианство они увидят и покажут по — новому — ибо, как уже было сказано, на Западе настоящего христианства не было. Русские воплотят в новом культурном облике Иоанново христианство, говорит Шпенглер. Здесь нужно сказать о его понимании христианства вообще.

“Если фаустовский человек, сила, опирающаяся на саму себя, — пишет Шпенглер, — в конечном счете принимает решения даже относительно бесконечного, если аполлонический человек, как одно тело среди многих других, решает лишь относительно самого себя, то магический человек с его духовным бытием является лишь составной частью пневматического (то есть духовного. — Б. П.) “мы”, которое, спускаясь сверху во все, до чего ему есть дело, остается повсюду одним и тем же. Как тело и душа он принадлежит лишь самому себе; однако в нем пребывает нечто иное, чуждое и высшее, и потому он со всеми своими воззрениями и убеждениями ощущает себя лишь членом консенсуса, со — гласия, каковое со-гласие в качестве излияния божественного исключает не то что ошибку оценивающего “я”, но даже саму возможность его существования. Истина для магического человека — нечто совершенно иное, чем для нас <…> Бессмысленно даже хотя бы только помышлять о собственной воле, ибо воля и мысль в человеке — это уже действия, производимые в нем божеством”.

Русскому читателю более чем понятно, о чем здесь написано: да о русской пресловутой соборности — теме, бывшей основной чуть ли не для всей отечественной философии, от Хомякова до С. Трубецкого, Бердяева и Бахтина. В этой теме действительно вскрыта духовная ориентация русских. Хорошо это или плохо — вот эта ориентация ? Для Шпенглера такого вопроса как бы не существует, он не оценивает, а описывает. Этот вопрос должны решить для себя мы сами. Но Шпенглер, конечно, в дальнейших описаниях дает богатый материал для возможных оценок.

Одной из характеристик магического сознания, как уже было сказано, является консенсус и отсюда проистекающее убеждение, что ошибки в нем быть не может, или, как пишет Шпенглер: “Поскольку община основывается на консенсусе, ошибиться в отношении духовных предметов она не способна”. Он приводит слова Мухаммеда: “Мой народ никогда не может быть согласным в заблуждении”. Важнейшее в магических религиях — существование Священного Текста, Слова. “Коран” по — арабски — “чтение”. Таким Кораном претендовало быть в христианстве четвертое, Иоанново Евангелие (а русские создадут в будущем именно Иоанново христианство, пишет Шпенглер). И важнейшая черта этого Текста, Слова, Корана — та, что “единственно строго научный метод, оставляемый неизменным Кораном дальнейшему развитию мнений, — это комментирующий”.

Во всем этом трудно не узнать недавнего русского — советского — прошлого. Это же марксизм играл в СССР роль такого Корана, и позволялось его только комментировать, а не развивать или, того хуже, ревизовать. А насчет консенсуса — так тут можно вспомнить не только соборность, но и, к примеру, слова Троцкого, звучавшие приблизительно так: “Партия не может ошибаться, потому что история не создала другого инструмента истины”. Все это я говорю к тому, что в большевицком периоде русской истории можно усмотреть не только бунт подонков западничества, но и некую трансформацию основной русской “магической” установки. И тогда возникает сомнение в дальнейших прогнозах Шпенглера: вправду ли русские неграмотные читатели Достоевского прогонят большевиков? (Или, осовременивая вопрос, прогнали ли?) Гнать-то некуда, “чертогона” не получается, бесы — внутри, а не экспортированы Западом, и этому Западу, цивилизации вообще русским противопоставить нечего, кроме того же “консенсуса” и вытекающих из него последствий. О каком Иоанновом христианстве в будущем России можно говорить, если черты именно такого рода религиозности способствовали падению в большевицкую пропасть?

Именно на примере русской истории начинаешь задумываться о правомочности и эвристичности методов Шпенглера. Возникает тема анти-Шпенглера: о цивилизации не как об усыхании культуры и движении к концу истории, а как о новом плодотворном этапе эволюции человечества, ступившего на путь единения, общей судьбы. И нужно постараться увидеть подлинное место России в этом процессе.


Имена городов

Автор: Андрей Дахин


Современные дискурсы по проблеме именования и переименования городов, чаще всего, рассматривают «названия» в качестве знаково-символической реальности. В этих контекстах, отражающих постмодернистские методологии социальных исследований, открывается широкий простор для участия исследователя в «языковых играх» современного интеллектуального мира. Как справедливо отмечает Д. Замятин, исследование которого оснащено именно постмодернистским инструментарием, происходит интенсивное наращивание знаково-символических «упаковок» городских названий, среди которых и литературные метафоры, и социально-политические («бандитский Петербург», «лужковская Москва»), и молодёжный сленг, и торговые марки и пр. и пр. В итоге, действительно, появляется некая виртуальная география названий, в которой к каждой точке пространства (городу) «привязано» довольно большое количество знаково-символических «упаковок».

Не останавливаясь подробно в этих контекстах, мы хотим обратить внимание на те их особенности, которые обозначают пределы разрешающей способности постмодернистской парадигмы, а также рубежи, на которых заканчивается география «упаковок». Прежде всего, отметим то обстоятельство, что в мире городских «упаковок» всё чаще и чаще появляются повторы. Так в Западной Европе, как замечает Д.Замятин, многие крупные города именуют себя «сердцем» Европы или какой-либо части Европы. Наименование «столица» стало кочующим, так как ежегодно культурная столица Европы переезжает из города в город. То же самое наблюдается и в России. Нижний Новгород с осени 2002 г. живёт под знаком «Н.Новгород – столица Поволжья». В Приволжском федеральном округе действует проект «Культурная столица ПФО», в рамках которого звание «культурная столица» становится переходящим и кочует из одного областного центра в другой. Аналогичная история происходит не только с дополнительными наименованиями городов («сердце», «столица» и пр.), но и главными их названиями.

Сколько существует Венеций? Оказывается отнюдь не одна, ибо Санкт-Петербург, например, не редко называется «Северной Венецией» и этот случай не единственный. Поэтому на карте городских «упаковок» название «Венеция» появится в целом ряде мест, причём число этих мест имеет тенденцию роста. В 1993-96 гг. Н.Новгород часто называли «российским Детройтом», что указывало на некие амбициозные планы по развитию Горьковского автомобильного завода. Следовательно «Детройт» встретится на карте городских «упаковок» так же не один раз. Из исторических, название «Рим», как известно, всплывало в разных географических точках, в том числе и в Москве (Москва – Третий Рим). А название детского города «Дисней-Ленд» стало нарицательным во второй половине ХХ веке. Дисней-ленды теперь есть везде. Не трудно показать, что аналогичным образом на карте знаково-символических «упаковок» появится море «Парижей», «Берлинов», «Амстердпмов» и пр. городов. Для такого символического клонирования названия города иногда достаточно, одного события, вроде, например, недели высокой моды в городе N-ске, чтобы на один день или даже на несколько часов он стал «Парижем».

Короче говоря, попытки нарисовать географию городских «упаковок» заведомо обречены на провал, так как в этом мире «география» невозможна. Мир знаков и образов устроен так, что «всё может быть везде»: Париж может быть везде, Москва может быть где угодно и т.д. Кроме того, «Москва» может оказаться на месте Парижа, а «Париж» – на месте Москвы и притом – только на пару часов. А потом всё поменяется снова. Этот мир по природе своей агеографичен, он провозглашает конец географии.

Второе обстоятельство, на которое хочется обратить внимание, состоит в том, что, например, город Москва есть в России и есть в США, город Санкт-Петербург есть в России и есть в США и примеры можно продолжать. Но несмотря на одноимённость «упаковок», «москвичи» российские и «москвичи» американские, «питерцы» российские и «питерцы» американские – это совершенно разные люди. Внутренняя жизнь, внутреннее пространство российской Москвы устроена по-российски, а внутренняя жизнь и внутреннее пространство американской Москвы – по-американски. Это достаточно очевидное обстоятельство и станет отправной точной нашего дальнейшего рассуждения. Главное, на что указывают одноименные города – это то, что под наименованием города скрывается особым образом устроенный, особым образом организованный городской социум, живое социальное пространство города, которое не передаётся вместе с названием. Более того, именно это живое, своеобразное социальное пространство города позволяет нам понимать, в чём отличие Москвы (российской) от Москвы (американской).

Такой подход особенно важен для исторических городов, которые в Росси составляют особое и довольно многочисленное семейство. Мы исходим их того, что социальное тело города – это живое городское сообщество людей, городская «община», которая является носителем свойственных ей фоновых практик: способов повседневной публичной активности, повседневной профессиональной деятельности, коммуникаций во внутреннем пространстве города. Сюда относится то, что обычно называют традициями, социальными привычками, обрядами, образом жизни, свойственными «этой» местности, «этому» городскому сообществу. Наиболее заметны и наиболее изучены речевые фоновые практики, так что достаточно хорошо известна география диалектов. В Н.Новгороде говорят немного на «о», а в Москве – на «а» и т.д. В Южной Корее, и вообще в Азии, локальные фоновые практики различаются на уровне гастрономических пристрастий: например, в г. Бусане едят более острую пищу, чем в близлежащих городах. А в Германии неотъемлемой частью локальных фоновых практик является пивоварение: в каждой Земле местные традиции пивоварения бережно сохраняются. Во Франции – это фоновые практики виноделия и т.д.

«Общинность» и «традиционализм» фоновых практик и социальной организации городских сообществ – это результат работы структур социально исторической памяти этих локальных сообществ, вторым продуктом которой является локальная самоидентичность жителей города. Социальное тело исторического города, т.е. - живая повседневная активность сообщества во внутреннем пространстве города, - таким образом, обладает тремя структурными «узлами»: а) структуры социально-историчесеой памяти – базовый «узел»; б) фоновые практики, в том числе практики самоорганизации – то есть «экстериорное» проявление работы структур социально исторической памяти; в) локальная самоидентичность – то есть «интериорное» проявление работы структур социально-исторической памяти. Оставляя за рамками настоящей статьи тему, связанную с самими структурами социально-исторического памятования (она рассмотрена в др. работах), остановимся на роли фоновых практик и локальной самоидентификации в контексте вопроса о переименовании городов.


О толерантности

Автор Пороховская Т.И.

Геннадий Животов Панки

Толерантность – один из самых неоднозначных феноменов современной культуры. Латинский термин «tolerantia» первоначально означал добровольное перенесение страданий, пассивное терпение [1]. Эта идея оказалась востребованной и получила новую жизнь в Новое время. Под влиянием негативной моральной реакции на межрелигиозную нетерпимость периода религиозных войн XVI-XVII вв.  идея толерантности получает весьма определенный смысл: отказ от насилия в деле приобщения человека к вере, терпимость к чужим верованиям и принцип невмешательства духовной и светской власти в дела друг друга. Позже, прежде всего под влиянием просветителей, в особенности французских, толерантность начинает пониматься шире: как терпимость к чужим взглядам и другому образу жизни. В утилитаристской политической традиции принцип толерантности обосновывается как способ избежать большего зла – социальной нестабильности.

Толерантности как механизму урегулирования взаимоотношений между носителями разнонаправленных интересов придается большое значение в либеральной идеологии. В основе либерального обоснования толерантности лежит особое понимание общества и личности. Общество – это союз равноправных и свободных индивидов с различными представлениями о собственном и общественном благе. Как принцип действия индивидов толерантность предписывает относиться к другому как к равно достойной личности, признавать и уважать ее право на отличия. Задача же государства в том, чтобы законодательно гарантировать каждому члену общества свободу самовыражения, не отдавая предпочтения ни одному из мнений. Практически же, подозревает Е.Л. Дубко, призывы к толерантости камуфлируют желание на государственном уровне поддержать индивидуалистическую моральность и парализовать всех возмущенных, представить острые проблемы повестки дня политических дискуссий как не более чем чьи-то субъективные мнения.

Субъективизму индивидуальных суждений и оценок, согласно либеральным представлениям, должна противостоять беспристрастность не только государства, но и морали. На мораль возлагаются функции предотвращения или смягчения конфликтов, примирения индивидов с различными жизненными установками. Мораль в роли арбитра должна приподняться над субъективными интересами и суждениями и занять объективистскую позицию: каждый имеет право на собственные взгляды и оценки, каждый имеет право жить по-своему; одни мнения и верования ничем не лучше и не хуже других, поэтому аморально преследовать за убеждения, принуждать отказываться от них или силой навязывать какое-либо мнение. Человек, настаивающий на своем праве на собственное мнение, должен зарезервировать такое же право и за любым другим. В рамках либеральной философии разрабатываются различные аргументы в пользу тех или иных позиций, в том числе и противоположных друг другу, например, как в пользу религиозных убеждений, так и в защиту представлений и ценностей, несовместимых с религиозными убеждениями.

Толерантность представляется многим важной установкой и даже добродетелью современного человека. В условиях культурного многообразия толерантность делает возможным бесконфликтное сосуществование в едином социальном пространстве людей с различными интересами, верованиями, морально-политическими убеждениями и образами жизни. Это особенно важно для многонациональных, многоконфессиональных стран. Вместе с другими механизмами социального регулирования толерантность как идея и личностная установка поддерживает мирное сосуществование больших социальных групп. Поэтому есть определенные основания рассматривать толерантность не только как идею, но и как индивидуальную (политическую) добродетель. Только не стоит возлагать неоправданные надежды на регулятивные возможности этой идеи. Толерантность – это не та добродетель, которая способна объединить людей или разнородные социальные группы, превратить их в социальную общность. Как замечает Е.Л. Дубко: «терпимость разрушает политическую мотивацию и политическую общность» [2, c. 661]. Терпимо относятся к чужому, с кем ничто не объединяет и мало что связывает, но с которым по неприятной жизненной необходимости приходится периодически вступать в контакты. За терпимостью скрывается несогласие с чужим мнением, либо настороженное отношение к нему («это мнение неверно и опасно»), либо снисходительное отношение к этому мнению («это, конечно,  заблуждение, но оно безвредно, оно не стоит того, чтобы его опровергать и тем более из-за него портить личные отношения»). Конфликт ценностей, таким образом, толерантным отношением не устраняется.

Гораздо больше оснований видеть в толерантности весьма опасный для морали феномен. Толерантность если и не разрушает, то подрывает, ограничивает мораль, разлагает нравы. Одна из важнейших функций морали – ценностноориентирующая. Мораль маркирует все социальные явления, затрагивающие интересы людей, ценностными знаками: «добро» и «зло», «гуманность», «справедливость», «порядочность» и др. Так, политика  может оцениваться как гуманная или негуманная, экономические отношения – как справедливые или несправедливые,  поступки людей оцениваются как нравственно достойные или недостойные. Толерантность же ориентирует на беспристрастность, воздержание от оценок, в результате чего на одну доску ставятся, например, героическое самопожертвование ради других и эгоистическое извлечение личной выгоды за счет других, - это, если руководствоваться аргументами радикального либерализма, добровольно избираемые поступки, личное дело каждого. Тем самым снижается ценностный статус нравственно достойного и повышается ценностный статус нравственно неприемлемого, что в конечном счете провоцирует вседозволенность, открывает путь произволу и насилию. Толерантность удерживает от однозначного осуждения морально недопустимого, связывает руки субъекту моральной оценки, дезориентирует его. То, что с возмущением могло бы быть отвергнуто с моральных позиций,  фактически санкционируется, охраняется, защищается доктриной толерантности.

Идея терпимости не чужда морали. Моральное отношение к другому человеку включает в себя терпимость к его заблуждениям, предрассудкам, случайным ошибкам и другим проявлениям,  которые оцениваются как обычные человеческие слабости, - то несущественное, чем без ущерба для общей оценки личности другого человека можно пренебречь.  Моральное отношение к другому человеку предполагает искренне заинтересованное отношение к нему, заботу о его благе, если это необходимо, поддержку, личное участие в его судьбе. Чем более тесными, более интимными являются отношения между людьми, тем чаще предметом обсуждения становятся моральные проблемы. В ходе этих дискуссий анализируется и обобщается моральный опыт, определяется относительная значимость моральных ценностей, отыскиваются оптимальные способы их реализации во взаимоотношениях. Размышления над нравами, споры о должном, – это и есть жизнь морали. Толерантность замораживает, консервирует равнодушие, отчуждение между людьми. Как пишет Е.Л. Дубко: «скорее, это неохотное, молчаливое согласие, скрывающее презрение к чужому мнению, способ игнорировать чужие интересы и мнения» [2, c. 661]. Толерантность деформирует личность. Индивид, которому внушают, что толерантность – это современный, более совершенный способ суждения о ценностях, дезориентирован, обезоружен: он вынужден не реагировать на аморальные явления, он скрывает свою позицию, лишен возможности защищать ее в споре. Он лукавит, он неискренен, он притворяется, он принуждён к бесконечным компромиссам.

Выводы. Принцип толерантности играет разную роль в общественной жизни. Его роль  повышается в тех областях отношений, где отсутствует «точный критерий оценки и доказательства предпочтительности каких-либо взглядов» [1], как, например, сфера искусства (область вкусов) или область верований. В научном сообществе толерантность также способствует плодотворности научных дискуссий, взаимопониманию оппонентов. Но толерантность – не единственный принцип, регулирующий отношения в сфере науки. Только в единстве с другими принципами, такими, как верность истине, интеллектуальная честность (Ф. Ницше), критическое отношение к результатам собственных и чужих исследований обеспечивается  цель деятельности данного сообщества. Точно так же и в моральной и политической сферах этот принцип не следует абсолютизировать. Он не может быть доминирующим и должен быть уравновешен и ограничен другими принципами и ценностями, которые позволяли бы сделать заключение о границах толерантности, решить, где толерантность уместна и даже необходима, а где - нет.

На сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3743/73/

Ценности русского консерватизма

Авторы: М. А. Арефьев, И. Д. Осипов

Можно выделить следующие основные ценности русского консерватизма:

Во-первых, это отстаивание естественных, почвенных форм социальной жизни. И. С. Аксаков писал: «Общество есть не что иное, как народный организм в деятельном развитии, не что иное, как сам народ в его поступательном движении». Общество, по его мнению, служит не только сознательному выражению народных начал, но и внутренней целостности народного организма. Поэтому в современной интеллигенции он видел оторванную от народа небольшую группу западников-индивидуалистов. К. Н. Леонтьев также не жаловал российскую интеллигенцию, о которой писал: «С точки зрения государственной, надо напротив того, радоваться, что народ «интеллигенцию» нашего времени не очень любит, что она ему не нравится».

Во-вторых, сильный властный порядок, реализованный в иерархически организованной государственности, отражающей естественное социальное неравенство. Иерархия порядка власти выступала альтернативой горизонтальной упорядоченности права. Политическим идеалом было монархическое или конституционно-монархическое государство, подобное семье, где все домочадцы добровольно подчиняются главе семьи. «В монархе российском, – писал Карамзин, – соединяются все власти: наше правление есть отеческое, патриархальное» . Консерваторы выступали за просвещенный авторитаризм, где реализуется приоритет обязанностей над индивидуальными свободами и правами: социальный порядок оказывается мерой свободы. Выступая за целостность государства, консерваторы были принципиальными противниками демократии, разделения власти и верховенства права, поскольку они ослабляли власть и имели формальный характер, не отражающий органических потребностей жизни. Вследствие этого консерваторами выдвигалась этика служения государству. Сильное государство признавалось опорой социальной стабильности и нравственного воспитания. Государственный патриотизм консерватизма противостоял космополитизму правового государства либерализма. В целом индивидуальная свобода не была главной ценностью в консерватизме, а в тех случаях (славянофилы, В. С. Соловьев), когда признавалась значимой, то в определённой мере связывалась с формированием нравственно-религиозного самосознания личности и нравственной культурой общества. Центральным объектом критики консерваторов оказывается «антропоцентризм, господствующий в современной цивилизации». В российском консерватизме ощутимо недоверие к разуму, который без опоры на религиозную веру способен оправдать любое зло.

В-третьих, в русском консерватизме значимой признается ценность нации. Особый интерес вызывает решение национальной проблемы в русском консерватизме. Оно было неоднозначным. Так, К. Н. Леонтьев подчеркивал национальный характер консерватизма, а славянофилы отстаивали идею церковного соборного единства православных. В. С. Соловьев с позиции универсализма писал о нравственной обязанности настоящего патриота: «служить народу в человечестве и человечеству в народе». Данное различие во многом обусловлено расхождениями в понимании соотношения универсального и национального в христианском вероучении.

Наконец, в консерватизме утверждалась ценность культурного традиционализма как основы эволюционных социальных изменений и саморегуляции общества; привычки и чувства признавались фундаментальными силами в обществе и в жизни человека, вследствие чего консерватизм, отстаивая историческое и социальное право, последовательно критиковал естественное право либерализма за его универсализм и формализм. В отдельных же случаях консерватизм становился пассеизмом – чрезмерным преклонением перед прошлым, ярко проявленным в воззрениях К. П. Победоносцева. В целом же консерватизм в культурном отношении выступал за единство в многообразии и против многообразия в единстве.


Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3737/62/

Свобода личности или свобода индивида?

Автор  Михель Гофман

Постиндустриальное общество уничтожило понятие нищеты и предоставило множество свобод. Каждому предоставляется огромное количество выборов, но это не личный выбор, этот выбор запрограммирован в человеке системой. Система воспитывает понимание свободы не как право быть самим собой, не как право на принятие собственных индивидуальных решений, это право на такую же форму жизни, как у всех.

Во времена американской молодёжной революции 60-ых годов свобода личности и поиски смысла жизни стали ориентирами целого поколения. Молодёжь, инстинктивно или осознано, видела в мощных корпорациях страны особую опасность. Именно крупные корпорации с их военизированной структурой и почти военной дисциплиной, олицетворяли в их глазах всё негативное в американской жизни. Корпорации были полной антитезой их представлений об обществе справедливого равенства и индивидуальной свободы.

Фильм «Easy Rider» («Лёгкий ездок»), выпущенный на экраны в конце шестидесятых годов, входил в обойму “фильмов протеста”, как будто говорил о бунте личности против уменьшающейся личной свободы в условиях разрастания мощи корпораций. Герои фильма не имеют никакого уголовного прошлого, не связаны с преступным миром, это обычные ребята из провинциального городка, но они нашли возможность одним ударом реализовать Американскую мечту, перепродав большую партию наркотиков. Теперь, с большими деньгами, они свободны.

Они движутся по стране на мощных мотоциклах, на их куртках американский флаг, символ свободы. Они получили свою свободу, независимость и самоуважение не благодаря тяжёлому труду, по 40 часов в неделю, изо дня в день выполняя монотонную, изнуряющую работу. Они нашли лёгкий путь, не заплатив тюремным сроком за своё рискованное предприятие и этим вызывают восхищение зрителя, который, чтобы добиться даже не свободы, а минимального уровня экономической независимости, должен многие годы отсиживать свои часы на работе.

Обитатели маленьких, погруженных в безвольную спячку, городков средней Америки, через которые проезжают герои, привычно живут в полунищих условиях, из поколения в поколение с трудом сводя концы с концами, и те, кто добился богатства минуя путь тяжёлого и плохо оплачиваемого труда, не могут не вызывать в них тяжёлой, свинцовой ненависти. В финале жители городка забивают героев насмерть бейсбольными битами.

С точки зрения юридического и нравственного закона, герои фильма преступники, но продажа наркотиков воспринималась зрителем не как нарушение моральных норм, а как бунт против системы. Но сама система стимулирует поиски новых, часто незаконных путей к богатству а герои фильма часть системы, их жизненные ценности те же, что и у большинства, считающего, что только деньги приносят свободу.

В период молодёжного бунта 60-ых резко увеличился уровень преступности, но основная масса бунтовщиков, на лозунгах демонстраций ненасильственного протеста, цитировала Библию “возлюби ближнего как самого себя”, духовный рост человека провозглашался единственной истинной целью. Высокие идеалы нового поколения входили в конфликт с идеалами отцов, помнивших времена голода и нищеты Великой Депрессии и принимавших обеспеченность послевоенных лет как высшее достижение своей жизни.

Молодёжный протест всколыхнул всю страну, его программой стала рок-опера «Иисус Христос суперзвезда», библейский канон “все люди братья” приобрёл новую жизнь, формула “каждый за себя” была отвергнута, каждый должен нести личную ответственность за происходящее с другими.

Но постепенно накал страстей утих, бунтовщики, взрослея, стали воспринимать личную ответственность как ответственность только за себя и вернулись в налаженное русло, вернулись к формуле жизни отцов, «каждый за себя». Оказалось, что сломать систему невозможно, альтернатива была лишь одна, приспособиться. Но неприятие системы в поколении бэбибумеров (послевоенное поколение), сохранилось, оно перестало быть наглядным, потеряло черты организованного протеста, в условиях тотального контроля бунт стал выражаться лишь индивидуально и поэтому приобретал патологические, экстремальные формы.

Фильм середины 80-ых годов, «Natural Born Killers», показал, во что превратились идеалы свободы через 10 лет после окончания молодёжной революции. Герои фильма напоминают образы молодых бунтарей 60-ых, созданных актёрами Марлоном Брандо и Джеймс Дином, но личную свободу они понимают по-другому, не как право на себя, не право быть самим собой, для них свобода – это свобода убивать. Это единственная доступная им форма самовыражения, власти над обстоятельствами своей жизни в которой они чувствуют себя совершенно беспомощными.

Стрельба по толпе для них единственная возможность самоутверждения и свободы личности. В глазах героев фильма, как и в глазах публики 80-х годов, свобода личности –это свобода от обязательств перед другими, свобода от общества. Слово свобода, которым так часто пользовались в 60-ые годы, утратило своё содержание, превратилось в пустышку общепринятого демагогического словаря.

Гражданские права были завоёваны, но исчез нравственный код, моральная правота защиты прав личности на которой строился молодёжный протест. Сегодня вера в свободу не более чем ритуал, проформа, соблюдение внешних приличий за которыми уже нет ни искреннего убеждения, ни абсолютной веры.

У бунтарей предыдущих эпох были шансы на успех пока общество верило в высший авторитет, авторитет свободы личности, свободы внутренней жизни, стоящих выше авторитета силы и власти, нравственные принципы, которые отстаивали бунтари, находили отклик в общественном сознании. Бунтари сегодняшнего дня следуют в направлении намеченным фильмом «Natural Born Killers». Подростки, расстреливающие своих сверстников из автоматов в американских школах, также, как и их прообразы в кино, только в насилии над другими видят единственную форму самовыражения.

«Общество ограничивает возможности выражения индивидуальности, что ведёт к агрессии и насилию, небывалому по своему размаху за всю историю человечества в мирное время. В больших городах, в начале и в конце рабочего дня, миллионы людей, закрытые в кабинах своих машин, полностью изолированные друг от друга, стремясь вырваться из трафика, ненавидят друг друга в такой степени, что, если бы у них была возможность уничтожить все эти тысячи машин вокруг них, они бы это сделали не задумываясь, подчиняясь импульсу ненависти». (Социолог Филипп Слатер).

Общество воспитывает агрессивность, необходимое качество в атмосфере всеобщей конкуренции, и, в то же время, её подавляет. Возрастающий пресс приводит к обратной реакции, к освобождению подспудной агрессивной энергии в самых её экстремальных формах. В последние десятилетия появилось небывалое раньше количество серийных убийц и их появление не случайно. Чем больше давление, тем больше противодействие. Это показатель реакции людей, зажатых в узкие рамки ритуалов “свободы”.

Серийные убийцы хотят доказать самим себе и обществу, что они не “тварь дрожащая”, что они не винтики машины, что они личности со свободной волей, что они, в отличии от массы, способны переступить последний рубеж, последний запрет.

История лондонского Джека-Потрошителя в викторианской Британии потрясала воображение цивилизованного мира в течении целого века. Сегодня Джеки-Потрошители появляются ежегодно и уже никого не удивляют. Увеличилось количество преступлений вне экономических мотивов, стрельба по сослуживцам в офисе, по пассажирам в сабвее или другим водителям на дороге. Рост преступлений, которые раньше не могло представить самое разнузданное воображение, сегодня стали обыденными и привычными. Садизм, мазохизм, ритуальный каннибализм, сатанизм, когда-то бывшие на периферии общественного внимания, выдвигаются на авансцену, приобретают всё больше последователей.

Это иррациональная, спонтанная реакция на отсутствие свободы реального выбора, неосознанный бунт против всей системы жизни, построенной на подмене реальной свободы теми формами, которые приносят обществу экономические дивиденды. Протест выражается в виде иррациональных, крайних, асоциальных форм поведения, потому что сопротивление всеобъемлющему и анонимному контролю невозможно на рациональном уровне.

«Система подавляет уникальность человека, которая неизбежно находит выход, и это выход в экстремальные формы, в эксцентричности, сатанизме, садомазохизме, промискуитете, изуверском насилии».(Социолог Филипп Слатер).

Но запреты на многие экстремальные желания уже в прошлом, они безопасны для самой системы, их обслуживание увеличивает занятость определённых слоёв населения, увеличивает доходы и облагается налогом. Потребительское общество легализует всё, что приводит к развитию экономики, а экономика построена на удовлетворении желаний покупателей.

В фильме Кубрика «Механический апельсин» («Clockwork Orange»), главный герой не может легально получить то, что желает, он лишён права на насилие, которое приносит ему удовольствие. Его гражданское право на личную свободу ограничено. В фильме Кубрика, те, кто стремится обуздать инстинкты насилия в главном герое, Алексе, сами используют насилие, как форму контроля над ним. Только управляющий класс имеет право на насилие, организованное насилие.

В среднем человеке, для его правильного функционирования как члена общества, все инстинкты должны быть или кастрированы, или направлены в безопасное для власти русло. Часто уголовники считают свои преступления политическим актом. И, действительно, если пропаганда говорит о главной черте демократии, свободе, то наказания за свободу выражения желаний являются нарушением главного политического права гражданина.

Идея свободы была доведена до своего логического конца маркизом де Садом. Убеждённый республиканец и революционер, Маркиз де Сад был наиболее последователен в развитии идей Просвещения о свободе. Логика де Сада: демократия, следуя своим принципам, должна предоставить всем право на свободу скрываемых желаний и, так как жажда насилия живёт в каждом, оно должно быть всем, насилие должно быть демократизировано.

«Маркиз де Сад первым сумел увидеть, что абсолютный индивидуализм должен привести к организованной анархии, в которой эксплуатация всех всеми делает насилие над другими органической частью наслаждения жизнью. Де Сад поставил только один сексуальный аспект в центре своего утопического будущего, но сам его прогноз был верен, логика абсолютной свободы и безответственности личности перед обществом и другими людьми должна привести к формированию общества без морали, общества, построенного на праве сильного». (Кристофер Лаш, социолог).

Гитлера называли громкоговорителем нации, который, взывая к толпе, вслух говорил о том, о чём было не принято говорить, о праве на скрытые желания, на тёмные инстинкты внутри каждого человека и давал оправдание, обоснование права использования насилия в общественных отношениях.

Жажду насилия, живущую в каждом человеке и агрессивные инстинкты толпы, фашизм использовал для достижения политических целей. Экономическая демократия сублимирует агрессивность направляя её в безопасное русло тех желаний, которые соответствуют интересам экономики, увеличение физического комфорта и разнообразных развлечений.

Социализм, выросший на идеях Просвещения, предполагает исчезновение любой власти, любой формы насилия, недаром Ленин говорил об исчезновении государства. Но в экономической демократии насилие не исчезает оно лишь приобретает цивилизованные формы. Система сужает свободу в широком понимании до свободы потребления, физически определённой и ощутимой.

“Что я получу, если буду иметь духовную свободу? Поможет ли мне духовная свобода приобрести новый дом или последнюю модель автомобиля?”, – говорит воспитанник экономической цивилизации.

Реальная свобода – это свобода выражать себя как личность в основополагающих сферах жизни, а как раз в этой сфере свободы у члена экономического общества нет. Но у него есть свобода передвижений, свобода смены мест работы, свобода потребления, а духовная свобода для него абстрактный фантом, словосочетание не имеющее конкретного содержания.

И это не явление сегодняшнего дня, это характерная особенность самой материалистической цивилизации, отрицающей духовное начало. Как писал Алексис Токвиль в 1836 году: «Что ошеломляет в Америке это не останавливающееся движение и постоянные изменения, но человеческое существование чрезвычайно однообразно и монотонно, потому что все изменения и непрекращающееся движение ничего не меняют в содержании, в сущности самой жизни. Человек находится в движении, но это движение чисто физическое, его внутренний мир неподвижен».

Свобода духа, свобода внутренней жизни, была одной из основных ценностей, одной из целей Прогресса, средством её реализации должна была стать развитая экономика. Давая массам достойные формы существования общество сможет стимулировать рост духовного богатства свободного от борьбы за физическое выживание человека. Но, в процессе развития экономики, средство стало целью.

Общество, состоящее из свободных личностей с ярко выраженной индивидуальностью, было мечтой лишь в самом начале эпохи Прогресса, когда ещё были сильны традиции культуры аристократического общества. Сегодня это уже ушедший в прошлое атавизм, в процессе роста экономики и создания массового общества уникальная личность, поднимающаяся над безликой толпой, утратила свою былую ценность. Массовое общество – это общество равных отбрасывающее всё, что поднимается выше среднего уровня.


Полный текст на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3726/114/

Остывающее человечество

Автор: Кирилл Дегтярев



Обозначим главные мировые тенденции, оформившиеся в течение второй половины ХХ века и продолжающиеся в наше время. И, надо сразу сказать, что в комплексе они создают весьма тревожную картину с риском перерастания в катастрофическую. И почти вся эта картина основана на цифрах, на официальной статистике международных организаций, государств и корпораций, находящейся в открытом доступе.

Сразу заметим, что о климате, экологии и углекислом газе ниже речь не идёт (хотя, при желании, всё можно объяснять, в том числе, и глобальным потеплением и, в целом, экологией). Итак:

1. Снижение темпов роста населения. При сохранении существующих тенденций рост населения Земли остановится к концу текущего столетия на уровне чуть менее 11 млрд. человек, а далее может смениться депопуляцией. В 1960-е – 1970-е годовой рост численности населения Земли составлял в среднем 1,9%-2,1%, к 2010-м он снизился до 1,1%-1,2%[ii]. Это происходит из-за снижения рождаемости уже в странах «Третьего Мира». За последние 50 лет, с 1960-х, среднемировой показатель рождаемости (fertility rate) снизился примерно с 5,0 до 2,3-2,4. При этом, сейчас он существенно выше 2,0 только в «чёрной» Африке и некоторых странах Ближнего Востока. В Китае он 1,6. В Индии – 2,3. В Бразилии – 1,7. В США – 1,9. В России – 1,8; в остальных европейских странах, кроме Франции и Великобритании (по 1,9) – ещё ниже. Например, в Германии и Италии по 1,5; в Испании 1,4; в Польше – 1,3. По прогнозам ООН, к 2050 году человечество вырастет на 2,4 млрд. – до 10 млрд.; при этом, 50% этого роста – 1,2 млрд., придётся на Африку, где население в ближайшие 30 лет почти удвоится. Ещё на 0,8-1 млрд. численность человечества вырастет за вторую половину текущего века – на этот раз уже полностью за счёт Африки, тогда, как остальной мир уже будет переживать депопуляцию.

2. Снижение темпов абсолютного экономического роста. В 1960-1970 рост мирового ВВП составлял 6%-7% в год, а к 2010-м снизился до 2,7%-4%. Это можно проиллюстрировать и на таком интегральном показателе реальной экономики, как производство электроэнергии, а также энергии в целом. Из статистики, приведённой British Petroleum, следует, что темпы роста производства электроэнергии в мире снизились с 1980-х по 2010-е год с 2%-4% практически до 0% (колебания в диапазоне от -0,3% до 0,3% в год). Что касается общего объёма производства энергоресурсов, то с 1960-х по 2010-е темпы роста снизились с 4%-7% до 1%-2%.

3. Прекращение экономического роста на душу населения. Из пп. 1 и 2 мы видим, что, если 30-50 лет назад экономика росла заметно быстрее населения, то к настоящему моменту темпы роста сблизились – темпы экономического роста падают быстрее темпов роста населения, а рост производства энергии даже отстал от роста населения.

4. Рост разрыва между богатыми и бедными и сосредоточение всё большей доли богатства в руках всё более узкой группы лиц. Об этом, в частности, говорится в обзоре Oxfam и исследовании Credit Suisse[viii]. Поскольку происходит это на фоне почти прекратившегося (а в каких-то аспектах, возможно, уже падающего) роста благосостояния в среднем (см. п.3), приходится делать вывод не только об относительном, но и об абсолютном обнищании некоторой части человечества.

К этой картине можно добавить и другие тенденции – носящие, возможно, менее глобальный и более дискуссионный характер, но очевидно тесно сопряжённые с перечисленными выше. В частности:

5. Снижение предпринимательской и инновационной активности в западных странах.

6. Снижение вертикальной социальной мобильности в США, «остановка» социальных лифтов.

7. Кроме того, есть признаки изменения психологии людей в более инфантильную и иждивенческую сторону.

8. Хуже того, человечество просто «глупеет» - говорится уже о снижении среднего IQ человечества.

Добавим к этому уже явно спорное, но имеющее и свои основания утверждение о:

9. Замедляющемся либо вовсе остановившемся научно-техническом прогрессе. В данном случае трудно опереться на какие-то «респектабельные» исследования, главным образом, есть разные частные суждения на этот счёт. Но, во-первых, их уже довольно много. А, во-вторых, из пп.1-8 следует, что либо они верны, либо НТП, пусть и сохраняется, но более не ведёт к росту благосостояния людей и не способствует их развитию.

10. В качестве «вишенки на торте» можно отметить рост психических заболеваний в мире и, в целом, неудовлетворительное состояние здоровья человечества.

Итак, вырисовывается комплексная картина «остывания» и деградации человечества и сбывающейся антиутопии. Надвигающегося некоего «Древнего Рима эпохи упадка», но уже в мировом масштабе. Человечество перестаёт расти и развиваться как целое, при этом ухудшается как структура.

Впрочем, просматриваются и «варвары» - это, главным образом, пока ещё растущие в числе жители самого неблагополучного региона Земли – Африки. С большой вероятностью, Африку в ближайшие десятилетия ждёт масштабная катастрофа (как это отразится на остальном человечестве – отдельный вопрос). Сохраняющийся взрывной рост населения на фоне также сохраняющегося экономического неблагополучия и политической нестабильности может привести к непредсказуемым последствиям, осложнённым эпидемией СПИДа. В итоге, демографические прогнозы, сделанные на основе экстраполяции текущего положения дел, могут не оправдаться, и рост населения Африки остановится раньше и катастрофическим образом.

В целом же, человечество, вероятно, будет продолжать «остывать», пусть и на фоне отдельных вспышек конфликтов. Парадоксальным образом, отдельные конфликты могут обостряться, и именно из-за «остывания». Прежде всего, это связано с переделом ресурсов – если их становится меньше (в данном случае не о природных, а о материальных, трудовых, интеллектуальных ресурсах, а их, в свете перечисленных выше тенденций, в целом становится меньше), борьба за них может обостриться, и признаки этого мы видим уже сейчас. Масла в огонь может подлить и рост числа психически неадекватных людей, но влияние этого фактора оценить вряд ли возможно.

Среди перечисленного выше в качестве единственной «хорошей новости» может восприниматься прекращение роста численности населения. Однако депопуляция (тем более, на фоне неизбежного старения населения) хорошей новостью уже не является. А мы видим на примере «ведущих» и следующих за ними стран мира, что fertility rate не останавливается на отметке чуть выше 2,0, необходимой для простого воспроизводства населения в долгосрочном плане. Соответственно, население не стабилизируется – прекращение его роста сменяется сокращением, и численность населения западной (а теперь уже и азиатской, и латиноамериканской) страны может поддерживаться только за счёт иммиграции из «отсталых» стран и сохранения, в течение некоторого времени (впрочем, в течение ещё одного поколения, не более), традиционного демографического поведения у иммигрантов.

Мы также сталкиваемся с угрозой не только сокращения количества, но и ухудшения «качества» людей – в смысле и здоровья, физического и психического, и интеллекта, и трудолюбия, и ответственности.

Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3717/102/

Диктатура прогрессивной идеологии

Сегодня в западной культуре царит идеологическая диктатура. Как некогда в СССР нельзя было даже немного зайти за черту, проведённую марксистско-ленинской идеологий, так ныне на Западе есть вещи, о которых нельзя говорить, да и думать – тоже не следует.

Рене Магритт - Вознаграждение поэта, 1956

Свежий пример. Очень прогрессивный господин – Ричард Докинз (Richard Dawkins), биолог, известный атеист, получивший некогда (в 1996 году) от Американской Гуманистической Ассоциации (American Humanist Association, или AHA) звание «Гуманист года», стяжавший себе ещё больше славы книгой «Бог как иллюзия»  (The God Delusion; 2006) на днях опубликовал твит следующего содержания:

«В 2015 году Рэчел Донезал, белая женщина, президент NAACP, подверглась резким нападкам за то, что идентифицировала себя как черная.  Некоторые мужчины идентифицируют себя как женщины, и некоторые женщины - как мужчины. Вас подвергнут нападкам, если вы станете отрицать, что они буквально те, кем решили себя идентифицировать. Давайте обсудим это».

Такой вот дискуссионный вопрос. Но академической дискуссии не получилось. Хотя, казалось бы, Докинз старался, как ему виделось, придерживаться строгих фактов, оказалось, что думать в таком направлении нельзя. Последовали те самые нападки. AHA отозвала давнишнее звание «Гуманист года». И несмотря на то, что наш герой в своё время поддержал решение платформы Twitter отключить Трампа, его причислили к республиканским фанатикам».  Докинзу пришлось оправдываться:

«Я не собираюсь принижать трансгендеров. Я вижу, что моё академическое предложение "обсудить" было неправильно истолковано, и сожалею об этом. У меня также не было намерений каким-либо образом вступать в союз с фанатиками-республиканцами в США, которые сейчас используют эту проблему.»

Но восстановить репутацию ему уже вряд ли удастся. Былые прогрессистские заслуги – ничто, если ты «теряешь волну». Ты должен следовать туда, куда она тебя несёт, и не задавать лишних вопросов. Задумываться не надо. Это раньше прогрессизм заглядывал науке в рот, что грело душу многим учёным: они оказывались как бы самыми передовыми людьми. Теперь же интеллектуалы должны слепо обслуживать идеологию. Сами по себе они уже никому не интересны.

На сайте: http://culturolog.ru/content/view/4117/20/

Взращивание экономического человека. Экономическая валентность

Автор: Андрей Карпов

Конфликт развития и свободного рынка неизбежен, поскольку имеет мировоззренческую природу. Развитие предполагает непрерывную цепь изменений: приходящее новое корректирует или отменяет старое. Тогда как максимальную прибыль получает тот, кто лучше всего обустроился в настоящем. Стабильно работающему бизнесу изменения не нужны, они попросту опасны - можно потерять многое, если не всё.

Ориентация на настоящее заключается, в частности, и в том, чтобы хорошо знать своего покупателя. Выигрывает тот, кто досконально изучил мотивацию потребителя и умеет ему потакать. Человек в своём нынешнем состоянии становится конечным критерием, определяющим эффективность бизнеса и социальной организации. Единственное изменение, которого хочет от нас капитал, - чтобы мы покупали чаще и больше. Иные стороны человеческой личности оказываются вторичными.

Общество, живущее по канонам рыночной философии, теряет стимулы к нравственному и социальному развитию. В пределе составляющие его субъекты должны описываться исключительно как потребители. Любая другая самоидентификация человека рискует нарушить рыночную гармонию.

До последнего времени общество всегда было больше индивидуума. Оно обладало большей значимостью и подталкивало человека к тому, чтобы тот постоянно переступал через самого себя. Член общества приходил к мысли, что его личные интересы - вовсе не самое главное, и поступался ими, иногда по принуждению, а иногда - добровольно. Собственно говоря, воспитание и есть ни что иное, как умение отказываться от своей персональной выгоды в пользу других.

Сегодня традиционные механизмы воспитания разрушены. Человека приучают к мысли, что он является автономной единицей и достаточно хорош в любом виде, который только решит иметь. Подобная позиция отличается максимальной рыночной "валентностью".

Валентность в химии означает способность атома химического элемента соединяться с другими атомами. Например, атом водорода может соединиться только с одним другим атомом (поэтому водород одновалентен). Атом кислорода может присоединить два атома водорода (следовательно, кислород имеет валентность равную двум). Большинство химических элементов обладают переменной валентностью, то есть могут соединяться с разным количеством атомов. Можно сказать, что понятие валентности описывает диапазон возможностей химического элемента по установлению связей с другими атомами.

Проводя аналогию, предположим, что рыночная "валентность" - это диапазон возможностей человека как субъекта экономических отношений по совершению покупок. Количество связанных между собой атомов можно подсчитать; химическая валентность легко определима и численно невелика (не бывает больше семи), тогда как готовность человека к покупкам измерить объективными методами невозможно, а число покупок может варьироваться в весьма широких пределах. И всё же смысл в аналогии есть.

Диапазон значений валентности определяется свойствами химического элемента (строением его электронного облака), то есть не зависит от условий, в которых находится конкретный атом. Если электронная структура элемента предполагает переменную валентность, показатель валентности обусловлен ситуацией, но он не может оказаться вне ряда допустимых значений. Так, например, фосфор может быть или трех- или пятивалентным, других вариантов нет.

Когда мы смотрим на человека как на покупателя, мы можем замерить уровень его доходов, оценить существующий уровень трат на интересующую нас группу товаров, прикинуть его зависимость от стимулов и мотиваторов, с помощью которых рынок подталкивает нас к покупке, однако всё это, в сущности, - внешние параметры, описывающие экономическую ситуацию, в которой находится данный человек. Всё может легко измениться, как это часто и случается в жизни.

Но человек - это не просто экономическое существо. Экономика - лишь сцена, на которую большинство из нас выходят каждый будний день утром, чтобы покинуть её вечером. Вступая в экономические отношения, мы имеем за собой определённую культурную базу, которая и делает нас теми, кто мы есть. Наша рыночная валентность определяется нашей культурной сложностью, подобно тому, как валентность химического элемента определяется строением его электронного облака.

Чем больше в жизни человека внерыночных смыслов, тем меньше он готов совершить покупку прямо здесь и сейчас. Идеальным же покупателем с точки зрения продавца является тот, кто покупает много и быстро. Поэтому капитал охотится за людьми с максимальной валентностью, всячески поощряя и культивируя этот тип.

Для того, чтобы получить идеального покупателя, надо вылущить человека из всех планов бытия, не связанных с потреблением, прервать его участие в системах, предполагающих существование и господство надличностных смыслов, разорвать устойчивые социальные связи. Человек не должен видеть себя частью чего-то большего, поскольку иначе его экономическое поведение будет обременено: чувствуя свою ответственность перед другими, он будет удерживать себя от реактивных покупок (тех, которые следуют сразу после получения стимула). Рынок не любит, когда люди солидаризируются; действуя заодно, они сокращают диапазон возможных реакций, сужая базу, с которой капитал может извлекать прибыль. Любая верность - долгу, идеям, людям - работает на снижение объёмов продаж.

Поэтому идеологи чистого рынка последовательно выступают против сильного государства. Государство можно считать сильным, когда граждане умаляют себя ради достижения цели, заявленной государством. Сильное государство обслуживает надличностных смыслы. Капиталу же нужно государство, обслуживающее сделки.

Рынок постоянно генерирует и поддерживает ситуации, провоцирующие разрушение всех институций, имеющих внеэкономическое основание, к числу которых, в первую очередь, относятся семья и Церковь. Вера ограничивает потребление, поэтому расшатывание веры, ослабление жёсткости её предписаний, всё, что называется модернизацией, в конце концов оборачивается ростом продаж. То же и семьёй: людям по отдельности можно продать больше, чем живущим семейно.

Идеал отрицательной свободы, когда человек полностью предоставлен самому себе и ни от чего не зависит, является экономическим идеалом. Стремление к подобному идеалу (а это - либерализация, которую сегодня принято считать развитием) неизбежно приводит к распаду существующей социальной структуры и упрощению организации человеческого общества.

Экономический человек предельно примитивен. Но это не составляет для него проблемы. Превращение человеческой личности в чистого потребителя есть своего рода решение извечной философской проблемы человека. Сущность человека состоит в том, что он не равен самому себе. Человек всегда выходит за свои пределы, в нём работает генератор отрицания, недовольства своим состоянием, что заставляет нас меняться и менять всё вокруг себя. Обычно человек распределяет своё недовольство между самим собой и окружающим миром. Мы духовно растём, если перемещаем центр внутрь себя: мир вокруг нас начнёт меняться, если изменимся мы сами. Идеология либерализма предлагает обратную операцию. Объявляется, что причина недовольства - исключительно внешняя, а сам человек - хорош. Людям предлагается принять себя такими, какие они есть сейчас. Человек должен быть устремлён наружу, во внешнее. Так он будет покупать больше и чаще.

"Развивайся!" в мире экономического либерализма читается как "покупай!". Всякая мотивация, в конце концов, оборачивается мотивацией к покупке, другой просто нет. Экономический человек не чувствует внутренних стимулов к работе над собой и не получает таковых со стороны. Ни общество, ни государство не имеют права его воспитывать, к чему-либо побуждать, а тем более принуждать.

Но если не идти вверх, неизбежно прокатишься вниз. Снисходительный к себе человек постепенно будет опускать планку, поскольку даже поддержание текущего нравственно-духовного состояния требует немалого труда. Проще не трудиться, а примириться с собой в новом статусе.

Таким образом, тотальное господство свободного рынка не только грозит стагнацией (замедлением в получении и освоении новых знаний, подменой подлинного развития виртуализацией бытия), но и создаёт условия для последовательной деградации - начиная с утраты нравственных ориентиров, через отказ от традиционных социальных институтов к полному распаду социальности. Будущее цивилизации на этом пути - весьма печально. Мы приближаемся к катастрофе невиданного прежде масштаба. Но так как процесс превращения классического человека в экономического растянут во времени, мы не особо пугаемся. Изменения затрагивают и нас самих, и мы перестраиваемся, лишаясь способности видеть, насколько ужасно уже наше нынешнее состояние.


Полный текст работы на сайте: http://culturolog.ru/content/view/3694/103/

Рыночное торможение

Автор: Андрей Карпов



Способствует ли либеральная экономическая модель развитию человечества? Согласно идеологии либерализма, конечно же, да. А как может быть иначе, если человеку предоставляется вся полнота экономической свободы? Он может генерировать любые идеи, разрабатывать их, создавать на основе этих идей новые или улучшать уже существующие товары и получать таким образом рыночные преимущества (лучшее соотношение цены и качества, новые рынки сбыта и т.д.).


Эта аргументация сохранилась с эпохи раннего капитализма, когда, чтобы открыть своё дело, не требовалось ничего, кроме смекалки, инициативы и упорного труда. Сегодня всё по-другому. Мир стал более сложным, источник простых решений иссяк. Порог входа на рынок весьма высок: современные требования к качеству товара предполагают использование дорогого оборудования, сложных технологических решений, наличие серьёзного финансирования. Кустарно можно сделать очень немногое, а конкурировать с высокотехнологичным производством кустарному практически невозможно.


Это касается и области идей. Сегодня вырастить идею гораздо сложнее. Новое качество товара требует существования довольно длинной технологической цепочки, включающей исследования, создание опытных образцов, испытания и отладку, внедрение в производство и организацию сбыта. В частном порядке превратить идею в товар вряд ли получится.


Личное предпринимательство давно переросло в капитализм корпораций. А сутью мира корпораций является вовсе не реализация инициатив, а получение прибыли. Прибыль приносят продажи. То, что ты продаёшь на самом деле вообще не имеет значения, важно, чтобы у тебя это купили. Маркетинг (искусство продаж) сегодня явно превалирует над производством. Производить надо то, что будет продаваться с хорошей прибылью. В этом – истинный смысл формулы "покупатель всегда прав". Прав не конкретный покупатель, которого вполне можно проигнорировать, если он ведёт себя неподобающим образом (капризничает, истерит, унижает достоинство продавца). Правота относится к покупателю как собирательной категории. Тот, кто игнорирует запросы покупателей, прогорит, тот, кто из предвосхитит, – выиграет.


Для экономического либерализма рынок сакрален. Он решает всё. Рынок персонализируется в фигуре покупателя, которая оказывается главной. Функция бизнеса – служебная, он должен обеспечивать удовлетворение покупательского интереса (удовлетворять спрос). Место для предпринимательства определяется существованием неких, ещё никем не разработанных модусов удовлетворения спроса. То есть предпринимательство сущностно вторично, а предприниматель, который по-прежнему мыслится инициативным, должен прикладывать эту инициативу лишь таким образом, чтобы она помогала продажам. Инициативность в этой модели становится не больше, чем деятельной жадностью.
Собственно, предприниматель сегодня более таковым не является. Предприниматели (инициаторы идей) не нужны, их место заняли менеджеры, идейный горизонт которых сводится к оптимизации процессов таким образом, чтобы те приносили больше прибыли.


Прибыль - это разница между продажной ценой и себестоимостью. Соответственно, наиболее очевидны две стратегии оптимизации продаж. Первая предполагает увеличение цены, и в этом направлении делается многое.  Нам продают не продукт, а бренд, статус, впечатления, эмоции. В результате мы переплачиваем, обеспечивая рост эффективности процесса продаж. Каждый продавец тяготеет к продаже более дорогих товаров. Простые товары вымываются из ассортимента, поскольку их продавать невыгодно.


Вторая стратегия заключается в снижении себестоимости. Более низкая себестоимость при сохранении той же цены даёт более высокую прибыль.


Себестоимость складывается из стоимости труда, расходных материалов и амортизации оборудования. Соответственно, менеджер бизнес-процесса может поработать над каждым из этих факторов. Например, материалы. Дорогие и качественные материалы можно заменить более дешёвыми и менее качественными. Прочность, износостойкость изделия, конечно, снизится. Но в этом менеджер может увидеть даже дополнительный плюс. Люди будут чаще менять старые вещи на новые, а значит, спрос возрастёт. В пищевой промышленности традиционные ингредиенты, требующие полного сельскохозяйственного цикла, можно заместить их более технологичными аналогами. Замена того, что растет в поле, на то, что производится на заводе, даёт существенную экономию по затратам. А мы за те же деньги покупаем всё менее полезные и менее естественные продукты. Хочешь питаться полезной едой? Готовься заплатить больше. Хотя можно ожидать, что со временем состав премиум-продуктов тоже будет меняться: с целью оптимизации затрат в него будут вводиться более экономичные ингредиенты. А параллельно появится ещё более дорогая, изначально, конечно же, натуральная еда. Таким образом, сохранение природного качества пищи будет обходиться всё дороже. Наши предки, даже живущие в бедности, ели продукты такого качества, которое завтра будет доступно только богачам. И, заметьте, это связано вовсе не с ростом населения, а лишь со стремлением к максимизации прибыли.


С амортизацией оборудования тоже просто - надо растянуть срок эксплуатации оборудования, ну или максимально увеличить выработку. Стандартным решением тут является концентрация производства.  Сегодня транспорт не является проблемой, и на одном заводе можно производить продукцию для всего мира. Если ты работаешь на глобальный рынок, у тебя больше шансов снизить простои оборудования.


Одним из результатов процесса концентрации производства является неизбежная скудость ассортимента. Каждый станок может производить лишь то, к чему приспособлен. Большинство производственных линий сегодня –автоматические. Перенастраивать их с выпуска одной модификации продукции на другую довольно затратно, проще (если позволяют рынки сбыта) иметь под каждый вид продукции отдельную линию. Понятно, что их итоговое количество всё равно будет невелико. На мировой рынок поставляется весьма ограниченное количество модификаций товаров. Мы живём в условиях глобальной унификации. О которой, впрочем, не всегда догадываемся. Практически тождественные товары могут попадать в продажу под разными наименованиями и в весьма несхожей упаковке. Разные бренды могут закупать продукцию у одного поставщика.


Ещё больше унификации можно обнаружить, если спуститься в производственной цепочке на одно звено ниже. Разные производители часто используют одни и те же ингредиенты и составляющие, которые, в конечном счёте, и задают свойства товара. То есть неважно под каким брендом и где был произведён товар, в сущности мы получаем то же самое.


А поскольку оборудование выгодно использовать максимально долго, обновление ассортимента часто также превращается в фикцию. В качестве нового товара на предлагается приблизительно то же самое (ведь его продолжают выпускать на старом оборудовании) с незначительными косметическими изменениями.


Тяжелее всего с оплатой труда. Этот фактор весьма сложно оптимизировать, поскольку обычно работники хорошо представляют себе, за сколько они согласны работать, и заставить их полноценно трудиться за меньшие деньги непросто. К тому же к нашему времени накоплена богатая история борьбы трудящихся против произвола работодателей, и эта сфера плотно контролируется государством, что также ограничивает возможность манёвра.


Но всё же менеджеры находят пути оптимизации и здесь. Одна из возможностей - снижение доли высокооплачиваемого труда. Сегодня повсеместно говорят о сокращении так называемого среднего класса, то есть страты наёмных работником с высоким уровнем доходов. Ещё недавно считалось, что люди с творческим подходом, способные предложить нестандартные решения, способны увеличить продажи, и поэтому работнику необходимо доплачивать за интеллектуальный труд. Но потом оказалось, что рыночная отдача от интеллектуальной составляющей не столь уж велика. Средний класс теперь представляется пузырём на рынке труда, аналогичным, например, пузырю доткомов на рынке акций. Интеллектуальную работу можно отдать на аутсорсинг или свести к функциям нескольких ключевых персоналий (часто по совместительству оказывающихся собственниками бизнеса), а требования к обыкновенным исполнителям можно снизить, соответственно уменьшив и оплату труда. Чтобы анализировать ситуацию, используется программное обеспечение, а тем, кто действует в пределах полученных предписаний, много платить не надо.


Очевидно, что подобная оптимизация, какого бы фактора она ни касалась, не стимулирует развитие, а скорее тормозит его. Однако наиболее существенным моментом является изменение базовой мотивации. Классический предприниматель хотел организовать дело. Он стремился проявить себя, перевести в реальность свои идеи. И то, что он делал, часто становилось новаторством, преобразованием мира, пусть и локальным. Сегодня известно, что у стартаперов больше шансов обанкротиться, чем добиться успеха[1], и бизнес начинает приносить прибыль, как правило, у второго владельца, перекупившего дело у инициатора-неудачника. Тот, кто хочет прибыли, должен не придумывать новое, а правильно оценивать возможности монетизации уже существующих идей и модифицировать их.

Полный текст на сайте:
http://culturolog.ru/content/view/3694/103/

Катастрофа по имени медицинское лобби

Автор: Дмитрий Косырев

“Об этом сейчас нельзя писать и говорить — там у них дикое переутомление и эмоции зашкаливают”, сказал мне на днях один видный общественный деятель. “У них” — это среди медиков.



В Петербурге открыт пусть странный на вид, но памятник погибшим врачам — борцам с пандемией. На торжественном концерте к 23 февраля (транслировал Первый канал) этих людей назвали “новой категорией защитников Отечества”, их почтили песней “Дорогие доктора”. Хотя ещё прошлым летом всех затмил главный китаец Си Цзиньпин — назвал своих медиков “прекраснейшими из ангелов”, “посланцами света и надежды”, а также “самыми замечательными людьми новой эры”.

И всё это правильно и по заслугам, но… во-первых, если появляется нечто, о чём полагается говорить только с восторгом и стоя — значит, кому-то очень нужно было создать заповедник, где дискуссии морально невозможны. А раз так, там точно есть о чём дискутировать, причём это все знают или чувствуют.

А во-вторых, есть очевидные вещи. Со множеством стран мира — прежде всего европейских — произошла катастрофа, последствия которой мы ещё только начинаем осознавать. Случилось немыслимое со всех точек зрения — конституционной, моральной и какой угодно. Правительства силой заставили десятки миллионов людей бросить работу, не общаться друг с другом, не выходить из дома, носить глупую тряпку на лице… ну, можно не продолжать. До такого не додумался никакой нацистский оккупационный режим. И заметим: нет ясных доказательств, что это всерьёз повлияло на поведение вируса — контрольный опыт стран и территорий, где таких ограничений не было, показывает, что вирус, с локдаунами или без, сам по себе, а уничтожение обществ, экономик и — в перспективе — государств, само по себе.

Это сделали не падающие с ног лечащие врачи, медсестры и нянечки, но — люди как бы медицинской профессии, назовём их условно “санитарами”. Они вдруг взяли не виданную никакими тиранами власть — и продиктовали правительствам то, на что у тех не было никаких прав и полномочий. И очень немногие правительства смогли или захотели этому диктату противостоять хотя бы частично, некому оказалось подвергнуть сомнению и проверить тех самых санитаров. Механизм демократии сработал на уничтожение обществ: общества раздавлены страхом — я недавно писал о страхе как технологии на страницах Fitzroy — и ключевую роль в этом сыграли, повторим, именно они, люди медицинской профессии. Неожиданно? Только для тех, кто до сих пор верит в доброго доктора Айболита и не следит за тем, что происходит в недрах глобального медицинского лобби.

Что это такое: там далеко не только лечащие врачи, а прежде всего фармагиганты (пресловутая Big Pharma) с их глобальными кампаниями по навязыванию всем и каждому ежедневной горсти таблеток. И медицинские страховые компании, с упоением пытающиеся сделать страховку обязательной и насильственной. И собственно “санитары” — карательно-пропагандистская команда по навязыванию всем опять же насильственного здоровья, причём коллективного (в дни пандемии такая идеология проявилась во всей красе). И ставшая прислугой наука, выдающая своим заказчикам тот результат, что им требуется.

Кстати, о науке и о том, правда ли, как говорится в знаменитой книге Клауса Шваба “COVID-19: Великая Перезагрузка” (Fitzroy писал о ней), что первый подвернувшийся вирус был просто умело использован для уничтожения как минимум западной экономики и обществ. Помните, Шваб там говорил, что для этого людей надо держать взаперти как можно дольше, не снимать никаких ограничений? Так вот, была публикация из Welt am Sonntag, где рассказывается, как в марте прошлого года немецкое МВД заказало медикам из разных исследовательских институтов данные, которые бы оправдывали — дословно — “меры превентивного и репрессивного характера”, те самые локдауны. “Наука по вызову” взяла под козырек, выдав свои мусорные обоснования за 4 дня… Среди них и такая оценка: если все не будут сидеть взаперти и ходить в масках, умрёт не меньше миллиона немцев. Итоговый результат мы видим. И это только один из множества подобных фактов.

Предлагаю экономистам подсчитать объём оборота денежных средств в глобальной медицине, сравнив его с теми же показателями, допустим, нефтегазового лобби или ВПК — и они удивятся результату. Сравнивать медиков можно разве что с BigTech, гигантскими информационными корпорациями. Если кто-то думает, что медицинское лобби выступило орудием таинственных закулисных структур, пожелавших уничтожить мир, то это ошибка. Нет, оно не наемный киллер. Оно — один из заказчиков.

Перед нами слон таких размеров, что его легко и не заметить. При этом BigTech, похоже, пал (или скоро падет) жертвой погромно-перезагрузочного 2020 года, кто только сейчас не говорит, что структур с такой жуткой властью — посильнее многих государств — не должно быть, их надо демонтировать, разделить на части, как минимум ограничить. А медицинское лобби, как выше сказано, пребывает на высоком градусе истерики и ждёт — заметят ли, оценят ли его роль в до сих пор происходящих событиях, или удастся отсидеться за спинами героев-врачей в “красных зонах”, в идейной резервации, где плохого слова про любых медиков сказать нельзя.

Блаженны те, кто всерьёз отнёсся к знаменитой книге Френсиса Фукуямы “Конец истории и последний человек”. С концом-то всё ясно (предсказание не сбылось), а вот кто такой последний человек? Это мы с вами. В кругах идеологов того самого лобби ещё в 90-е стала модной идея, что прежнего человека не будет, медицина — трансплантология и фармацевтика с информатикой — превратит его в управляемого киборга, живущего вечно. С тех пор многие начали следить за идеологами медицинского лобби, предсказывающих, что наступает “медицинский век”, когда эта самая большая отрасль мирового бизнеса получит мало того что неограниченную власть над человеком, но и возможность физического создания правильного человека. И вот сейчас…

И вот сейчас, чтобы выстроить тот послекоронавирусный мир, в котором нам хотелось бы жить, нужно начать чистку медицинского сообщества от глубоко проникшей в него болезни.

Начинается чистка со слов. Есть такой эффект: множество людей уже давно понимают что-то, но они в растерянности, потому что не могут найти правильных слов, чтобы обозначить проблему и начать путь к её решению. Давайте попробуем вот какие слова: глобальное медицинское сообщество поражено заразой, делающей его опасной для существования человечества.

Что можно и нужно с этой проблемой делать? Отучить глобальных санитаров подвергать людей кампаниям страха, начиная с рекламы (“ваша печень — почки — иммунитет под жуткой угрозой, купите наши таблетки”). Вернуть медицинской профессии смысл её существования — человечность: образа доктора с дубиной, который гонится за вами, чтобы оздоровить, быть не должно. И не должно быть санитаров, науськивающих одних людей на других со словами: они угрожают вашему здоровью своим образом жизни и даже самим своим видом.

Далее, нельзя допускать выстраивания национальных систем здравоохранения по британскому варианту — в виде единой армии, как это было сделано усилиями жуткого персонажа Джорджа Годбера (“вечный первый зам” разных медицинских ведомств и заодно идеолог глобальной борьбы с курением). Кстати, сами британцы сейчас говорят о полной негодности этой структуры.

Ещё: надо разобраться, что творится с медицинской наукой, как и на чьи гранты она работает. В идеале не наука должна бояться минздравов и слившихся с ними карательно-санитарных структур, а они должны бояться честной, независимой и свободно дискутирующей науки.

Вряд ли реалистично ждать какого-то быстрого Нюрнбергского процесса по санации медицинского сообщества. Для такого суда нет единой глобальной площадки. Всемирная организация здравоохранения немыслимо опозорилась в 2020 году — достаточно положить рядом все сделанные разными её чиновниками “пандемические” заявления: полный хаос и раздрай. ВОЗ могла бы серьёзно пострадать при втором сроке Дональда Трампа, но сейчас от этой никем не контролируемой и никому не подотчётной наднациональной структуры по управлению человечеством можно ждать разве что внутренней драки между американским и китайским медицинским бизнесом.

Всё это напоминает высказывание одного моего знакомого военного эксперта году этак в 1980-м: наша армия стала нереформируемой структурой, ей нужно внешнее воздействие, чтобы прийти в норму. Однако же, как видим, реформировалась, и неплохо.

Что сегодня внушает надежду, что и медицинское сообщество может измениться? События никоим образом не оптимистические: какие-то немыслимые проценты людей, не желающих прививаться от коронавируса. Раньше нам пытались объяснить, что антипрививочники — это кучка психов, а сейчас… это правда, что в России не желали или и сейчас не желают прививаться 62% опрошенных, в США 54% (и не хочет этого делать треть дисциплинированных военнослужащих), во Франции 60%, а в среднем по миру около половины респондентов? Не верится: это же смерть эпохи Просвещения, частью достижений которой была идея вакцинации. Но если даже половина этой статистики верна, то перед нами катастрофа глобального масштаба: люди, в громадных количествах, перестали верить в добрые намерения медиков и боятся их больше болезней. Видят в действиях медиков лишь преступный бизнес на страхах.

Второй повод для осторожного оптимизма — это то, какая мощная оппозиция “санитарам” проявилась внутри самого медицинского сообщества: сотни и тысячи медиков с титулами и заслугами бунтовали и бунтуют против карантинного безумия.

И третье, что внушает оптимизм — судороги “санитаров”: они все ещё пугают нас третьей, четвёртой, пятой волной пандемии или новыми болезнями, но… их выдаёт та самая ситуация, когда “об этом нельзя говорить и писать”: люди, коррумпировавшие самую гуманную когда-то профессию, знают, что заигрались, и очень боятся разоблачения.

Источник: https://fitzroymag.com/blog/ob-jetom-nelzja-pisat-katastrofa-po-imeni-medicinskoe-lobbi/