December 12th, 2019

Утешение, мнимое и истинное

 Андрей Карпов

Человек взыскует утешения здесь и сейчас. Хочется, чтобы разрешились те трудности, через которые он проходит или прямо сейчас, или будет проходить в обозримом будущем. Чтобы ему, каким он себя осознаёт и представляет, не пришлось претерпевать страданий. В конце концов, страшит именно личное прекращение существования: человеческое "я" восстаёт при мысли, что однажды оно просто исчезнет.

Кузьма Петров-Водкин Смерть комиссара

Кузьма Петров-Водкин "Сметь комиссара", 1928

Коммунистическая идеология работала, пока человек ощущал, как меняется к лучшему текущая ситуация. Легко говорить о длинном пути к цели, когда ты видишь явные приметы движения. Ещё лучше, когда приметы указывают, что скорость возрастает. Скорость растёт, — значит, время пути сокращается. Цель приближается. Твой труд, твоя самоотдача не напрасны, — какие бы жертвы ни потребовались, они осмысленны и могут быть принесены на алтарь цели.

Но стоило движению замедлиться, как былая ясность исчезла. Пусть многое достигнуто, но цель по-прежнему далека. Человеку всё равно приходится страдать. Мир несовершенен — и физический (биологический), и социальный. Ты не можешь позволить себе того, что хочется. Приходится делать рутинную, а то и вовсе пустую работу. Тебе не удаётся полностью самореализоваться. Тебя не понимают, то и дело вспыхивают конфликты — и на работе, и дома. Даже если ты ведёшь себя правильно, тебя могут обидеть, — никто не застрахован он встречи со злыми людьми и даже преступниками. Тебя могут убить, — случайно или с умыслом, даже в мирных условиях и уж тем более — во время военных действий. Могут убить твоих близких, разрушить то, что тебе дорого. Боль по-прежнему порою кажется невыносимой, болезни всё так же вероятны. Жизнь, может быть, и стала дольше, но смерть неотвратима, как и раньше.

Так обстоит дело сегодня. Так оно будет обстоять завтра. И послезавтра. Приметы движения исчезли. Путь, который ещё не пройден, превратился в расстояние, отделяющее истинное, полное утешение от реальности. Обещанный переход к состоянию всеобщего счастья не состоялся. Но гораздо хуже, что утратилась вера в то, что он возможен в принципе. Ценность достигнутого сразу же потускнела: ранее уровень социальных благ был ведь не только некоторым объёмом наличного блага, но и ступенькой к будущему совершенному состоянию. Полюс, притягивающий стрелку смысла, лежал именно там, в грядущем. И вот этот магнитный полюс исчез, и стрелка компаса заплясала. Теперь надо довольствоваться только тем, что тебя окружает, а этого явно недостаточно.

Если некоторая часть страданий принципиально неискоренима, то внимание надо обратить на те страдания, победить которые в твоих силах. Такова заповедь материализма. Такова и официальная установка марксизма, ведь марксизм — это материалистическая философия. Но у данной заповеди есть и другая формулировка, известная с древних времён: "Будем есть, пить и веселиться, ибо завтра умрём"[5]. С точки зрения марксизма,  подобная формула неприемлема, она чужда классовому подходу и не оставляет места для социальной борьбы. Но в материалистической системе координат она выглядит более честной, чем марксистское побуждение к борьбе, неспособной обеспечить полноту личного счастья. Искренних последователей марксистской идеологии постепенно становилось всё меньше, а тайных сторонников принципа удовольствия через потребление — всё больше. Крах общества, вдохновлённого идеями марксизма и построенного в качестве первой ступени к будущему социальному совершенству, был неизбежен. Если и возможен какой-то социализм, то лишь, как ранее было принято говорить, "шведского" типа, суть которого сводится к высоким стандартам личного потребления, без претензий на всеобщую справедливость.

Александр Лактионов Обеспеченная старость Ве­те­ра­ны рус­ской сце­ны в до­ме ВТО име­ни А. А. Яб­лоч­ки­ной

Александр Лактионов "Обеспеченная старость", 1958-1960

Но погружение в потребление по-настоящему утешить не может. Человека, сказавшего себе "душа! много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись", Бог называет безумным: "безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?" (Лк 12:19, 20). В покаянном каноне, читаемом при подготовке к причастию, есть такие слова: "Не надейся, душе моя, на тленное богатство и на неправедное собрание, вся бо сия не веси кому оставиши... Не уповай, душе моя, на телесное здравие и на скоромимоходящую красоту, видиши бо, яко сильнии и младии умирают..." Смерть неотвратима и всепоглощающа.

И всё же принять смерть как неизбежный факт своей биографии для человека мучительно. Разумная и самосознающая сущность не хочет соглашаться с тем, что она конечна. Ей приходится себя приучать к этой мысли. Первый силлогизм, с которым мы сталкиваемся в курсе философии, посвящён смерти: "Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ тоже смертен". Кое-кто из философов пытался смухлевать — заговорить зубы и отвести глаза. Так, Эпикур утверждал: "когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Таким образом, смерть не существует ни для живых, ни для мертвых". Но подобная словесная эквилибристика помочь не может: от того, что ты отказываешься на что-то смотреть, оно не исчезает.

Рассуждения о том, что, пускай мы умрём, но дело наше продолжится и будет жить, тоже не утешают. Даже Пушкин в своём "Памятнике"[6], казалось бы, навсегда хрестоматийном, делает оговорку:

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит —

И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

Можно надеяться, что о тебе не забудут, пока есть такие же, как ты. Пока жива  (востребована и необходима) сама поэзия. А если  нужда в ней отомрёт или, как теперь мы можем предположить, её облик поменяется столь кардинально, что прежние стихи перестанут быть созвучными переживаниям человека, трясина забвения способна затянуть и великих. "Ибо всякая плоть — как трава, и всякая слава человеческая — как цвет на траве: засохла трава, и цвет ее опал" (1Пет 1:24), — написал нам апостол Пётр, чтобы мы не надмевались своими достижениями, которые отнюдь не наши. Хотя открытия носят имена тех, кто их сделал, эта связь довольно условна: мы знаем, что когда время открытия подошло, идея начинает носиться в воздухе и многие пытаются её схватить. Кому-то это удаётся. А порою более удачливым оказывается вовсе не тот, кто первым поймал идею, а тот, кто сделал это позже, но в "правильных" обстоятельствах, и именно его имя попадает в учебники. Связь между именем и идеей случайна; не будь тебя, всё шло бы своим чередом, просто артикулировалось бы другое имя.

Нас помнят те, для кого мы что-то значили лично. И чем больше значили, тем дольше останемся в памяти. Но жернова смерти перемелют также и тех, кто помнит. Без победы над смертью настоящее утешение невозможно.  Оно приходит только с верой и даётся религией.

Господь победил смерть. Причём в христианстве смерть побеждена дважды. Сначала смерть изгоняется из личной истории: она перестаёт быть концом бытия, обрывом нити судьбы. Апостол Павел даже называет её "приобретением". Он пишет Филиппинцам: "для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение. Если же жизнь во плоти доставляет плод моему делу, то не знаю, что избрать. Влечет меня то и другое: имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше, а оставаться во плоти нужнее для вас" (Фил 1: 21-24). Правильная жизнь, а вернее, даже ýже — правильный настрой мыслей, нужное устроение души позволяют[7], переступив через смерть, быть со Христом. Собственно говоря, это и есть спасение — цель христианской жизни. Приложение к Богу даёт человеку максимальную полноту бытия, делающую страдание в принципе невозможным. Творя панихиду по умершему, Церковь молитвенно просит: "Со святыми упокой, Христе, души раб Твоих, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная." Перед лицом смерти мы имеем надежду на абсолютное утешение.

Второй победой над смертью завершится история этого мира. "Последний же враг истребится — смерть" (1Кор 15:26). Смерть будет изгнана из мироздания, исключена как онтологический принцип. "Се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое" (Откр 21:3-5).

Мир греха и неизбежно сопутствующего ему страдания будет перелистнут, как страница в книге. Но пока этого не случилось, от страдания никуда не денешься, и терпение — то есть перенесение страданий без ропота — является добродетелью. Терпение — своего рода ярлык на спасение. "Претерпевший же до конца спасётся" (Мф 24:13).

Обещание утешения, которое даёт религия, отсылает за горизонт жизни. При этом от нас требуется не просто ждать, когда Бог исполнит обещанное, но и трудиться, преобразуя свою жизнь и себя, чтобы нам нашлось место в той новой реальности. С точки зрения земной прагматики такая сделка выглядит весьма сомнительно. Ты постоянно авансируешь свой труд и терпение, а  гарантии воздаяния нет, и так называемыми объективными методами ты подтвердить его существование не можешь.

Материалистическое мышление довольно логично для себя приходит к мысли, что здесь его, по-видимому, хотят обмануть. Последовательный рационализм отрицает религию, а вместе с ней и возможность совершенного утешения. Максимум, на что человек может рассчитывать, определяется способностью общества обуздывать причины страданий. То есть речь идёт о минимизации последствий, но не об исключении из бытия самих причин. Человек может надеяться с помощью науки избежать смерти прямо сейчас, но ему приходится учитывать смерть как фактор, которому надо противостоять. Мир, в котором смерть можно просто игнорировать как нечто несуществующее, лежит за пределами любых научных концепций — именно потому, что это был бы уже онтологически иной мир, в котором наше понятие науки теряет свой смысл.

С другой стороны, всякая душа отшатывается от смерти, как от чего-то абсолютно для себя противоестественного и взыскует именно совершенного утешения.

И выбирает человек между упованием на Бога и расчётом на силы организованного человечества, между верой и объективным знанием, между утешением полным и утешением частичным. Выбор этот, по всему, должен быть очевидным, но таковым не является. Культура изобилует аргументами, каждый из которых может быть положен на свою чашу весов. Извне человека убедить нельзя. Решение должно прорасти изнутри. В конце концов, в этом и заключается свобода нашей воли.

Можно лишь подсказать один немаловажный критерий. Истина гармонична. Правильный выбор совершается в согласии сердца и разума. Шёпот сердца не должен потеряться в лабиринте рациональных конструкций. И наоборот, гулкое биение пульса не должно заглушать голос разума. Если же согласие достигнуто, и в душу нисходит мир, будем надеяться, что мы не ошиблись.

Владимир Давыденко Радость жизни

Владимир Давыденко "Радость жизни", 2006