November 24th, 2018

Нищета и блеск перевода

Автор: Хосе Ортега-и-Гассет

Эссе известного испанского философа Хосе Ортега‑и‑Гассета (1883–1955) написано в 1930 г.

Хоакин Соролья (Соройя) Портрет Хосе Ортеги-и-Гассета, 1918

НИЩЕТА

В одном обществе, где находились преподаватели Коллеж де Франс, университетская публика и подобные лица, кто-то завел речь о том, что некоторых немецких мыслителей невозможно переводить, и предложил, расширив тему, провести исследование, каких философов переводить можно и каких – нельзя.

- Вероятно, под этим с излишней уверенностью предполагается, что есть философы и вообще писатели, которых действительно можно перевести. Не иллюзия ли это? – осторожно заметил я.–Разве перевод не безнадежно утопическое занятие? Правда, с каждым днем я все более склоняюсь к мысли, что утопично все, что ни делает человек. Он занят познанием, но ничего не познает до конца. Верша правосудие, он неизбежно кончает мошенничеством. Он думает, что любит, но впоследствии замечает, что не пошел дальше обещаний. Не примите эти слова в нравственно-сатирическом смысле, так, будто я упрекаю своих собратьев по роду в том, что они не выполняют задуманного. У меня прямо противоположное намерение: вместо того чтобы винить их за неудачи, я хочу выдвинуть мысль, что ни одна из этих задач не выполнима, что они сами по себе невозможны и всегда останутся чистой претензией, ложным замыслом и беспомощным жестом. Природа снабдила каждое животное программой действий, которые хотя бы могут удовлетворительно совершаться. Поэтому животное так редко грустит. Только у высших – собаки, лошади – иногда можно заметить нечто вроде грусти, и именно тогда они более всего похожи на нас, более человечны. Пожалуй, самым обескураживающим по своей двусмысленности зрелищем, которое показывает природа, будет грусть орангутанга в таинственной глубине сельвы. Обычно животные счастливы. Мы – напротив. Люди вечно одержимы тоской, безумием, маниями, страдают от всех тех недугов, которые Гиппократ назвал божественными. Причина же заключается ,в том, что человеческие дела неосуществимы. Удел – привилегия и честь – человека никогда не достигать задуманного и представлять собой чистое стремление, живую утопию. Он всегда идет к поражению, еще до битвы получая рану в висок.

То же происходит и с таким скромным занятием, как перевод. В творческом отношении нет ничего более непритязательного. Однако и это оказывается невыполнимым.

Писать хорошо – значит постоянно подтачивать общепринятую грамматику, существующую норму языка. Это акт перманентного мятежа против окружающего общества, подрывная деятельность. Чтобы писать хорошо, требуется определенное бесстрашие. А переводчик обычно человек маленький. Свое занятие, самое непритязательное, он выбирает из робости. Перед ним выстроился громадный полицейский аппарат: грамматика и неуклюжий узус. Как он поступит с мятежным текстом? Не чрезмерно ли требовать от него, чтобы  он сам стал бунтовщиком и ради чужого дяди? Вероятно, в нем победит благоразумие, и, вместо того чтобы громить грамматические банды, он выберет обратное: заключит переводимого писателя в темницу лингвистической нормы, то есть предаст его. Traduttore, traditoге.

– Но книги по точным и естественным наукам все-таки можно переводить,–возразил один из моих собеседников.

– Я не отрицаю, что трудность здесь меньшая, но она существует. За последнюю четверть века самым модным разделом математики стала теория множеств. Так вот, ее создатель Кантор окрестил ее словом, не переводимым на наши языки. То, что мы вынуждены называть “множеством”, он назвал Menge, словом, значение которого шире значения слова “множество”. Не будем преувеличивать переводимость математических и физических наук. Но, сделав подобную оговорку, я готов признать, что в них перевод может быть гораздо ближе к оригиналу, чем в других дисциплинах.

– Значит, вы признаете, что существует два вида сочинений: те, что переводить можно, и те, что нельзя?

– Если мы будем говорить в самом общем плане, я должен буду признать это разграничение, но, поступив подобным образом, мы закроем двери перед настоящей проблемой, которую ставит любой перевод. Ибо, задумавшись над тем, почему одни книги легче переводить, мы вскоре поймем, что в них сам автор сначала перевел себя с настоящего языка, в котором он “живет, движется и существует”, на некоторый псевдоязык, составленный из технических терминов, искусственных с лингвистической точки зрения слов, которым он сам же должен давать определения в своей книге. Короче, он делает перевод с языка на терминологию.

– Но терминология такой же язык, как и любой другой! Более того, по словам нашего Кондильяка, лучший язык, язык “хорошо устроенный” – это язык науки.

– Простите, но здесь я совершенно не согласен ни с вами, ни с добрым аббатом. Язык – это система словесных знаков, благодаря которым люди могут понимать друг друга без предварительного договора, в то время как терминология понятна только тогда, когда тот, кто пишет или говорит, и тот, кто читает или слушает, лично условились о значении знаков. Поэтому я называю ее псевдоязыком и говорю, что ученый вынужден начинать с перевода собственных мыслей. Это волапюк, эсперанто, принятое в результате намеренного соглашения тех, кто разрабатывает данную дисциплину. Вот почему эти книги легко переводить с одного языка на другой. По сути дела, такие книги во всех странах уже почти целиком написаны на одном и том же языке. По той же причине людям, говорящим на настоящем языке, эти книги, на первый взгляд написанные на нем же, кажутся непроницаемыми, непонятными или по крайней мере весьма сложными для понимания.

– Честно признаться, я вынужден согласиться с вами и, кроме того, заявить, что начинаю подозревать некие тайны в словесных отношениях между людьми, о которых я прежде не догадывался.

– А я, в свою очередь, подозреваю, что вы последний из могикан, последний представитель вымершей фауны, если в присутствии другого человека способны думать, что прав он, а не вы. В самом деле, проблема перевода, едва мы начинаем ее рассматривать, ведет нас к сокровеннейшим тайнам того чудесного феномена, каким является речь. Задумавшись даже о том, что лежит на поверхности нашей темы, мы получим достаточно материала. До сих пор я ограничивался обоснованием утопичности перевода, когда автор не математической, не физической и, если хотите, не биологической книги является писателем в положительном смысле этого слова. Это означает, что он с необычайным тактом воспользовался родным языком, выполнив при этом два условия, которым невозможно воздать должное одновременно: быть элементарно понятным и в то же время поколебать обычное использование языка. Эту двойную операцию осуществить труднее, чем пройти по слабо натянутому канату. Как же мы можем требовать этого от обычных переводчиков? Но вслед за первой трудностью, которую представляет собой передача авторского стиля, перед нами открываются новые пласты трудностей. Например, личная стилистика автора состоит в том, что он чуть-чуть смещает привычный смысл слова, заставляет его обозначать такой круг предметов, который точно не совпадает с кругом предметов, обычно обозначаемых данным словом в общепринятом употреблении. Общее направление этих смещений у писателя и есть то, что мы называем его стилем. Но дело в том, что каждый язык, если сравнивать его с другими, также обладает своим лингвистическим стилем, тем, что Гумбольдт называл его “внутренней формой”. Поэтому заблуждением было бы считать, что два слова, которые принадлежат двум языкам и даются в словаре как перевод одного другим, относятся в точности к одним и тем же предметам. Поскольку языки сформировались в различных странах и с учетом различного опыта, их несовпадение естественно. Неверно, например, предполагать, что в испанском “лесом” называется то же, что в немецком “Wald”, однако в словаре говорится, что “Wald” – это “лес”. При желании мы могли бы воспользоваться удобным случаем и включить сюда “бравурную арию” описания немецкого леса в отличие от леса испанского. От самого пения я милостиво вас избавляю, но сообщу конечный результат: ясное понимание громадного различия между этими двумя реальностями. Оно так велико, что совершенно не соответствуют друг другу не только реалии, но и почти все духовные и эмоциональные отзвуки, вызванные ими.

Контуры двух значений не совпадают, подобно фотографиям двух людей, снятым одна поверх другой. И если в последнем случае наш взгляд устает перебегать с одного изображения на другое, так и не сумев остановиться ни на одном из них или соединить их в некое третье, то представим себе, какая тягостная неопределенность возникает у нас после чтения тысяч слов, с которыми происходит то же самое. Ведь причины, вызывающие явление “флю” в зрительном образе и в языке, одни и те же. Перевод–это постоянное литературное “флю”, и, с другой стороны, поскольку то, что мы обычно называем глупостью, есть лишь “флю мышления”, неудивительно, что автор переведенной книги всегда нам представляется немного глуповатым.

Полный текст по ссылке на сайте:
http://culturolog.ru/content/view/2972/8/