October 11th, 2010

Современное "искусство" побеждает


Пресс-центр Минкультуры России сообщает, что 7 октября 2010 г. Росохранкультуры выдало «Свидетельство на право вывоза с территории Российской Федерации (МК № 00077862)» 4 произведений художника Авдея Тер-Оганьяна для участия в выставке «Контрапункт: современное русское искусство».

Министерство не выдержало шантажа  современных "творцов", которые легко сбиваются в стаии умелдо подключают менждународное сообщество, в данном случае  работников музейно-выставочного бизнеса Франции.

О конфликте вокруг Тер-Оганьяна мы недавно писали (см. Парижские неприятности).

Остаётся ещё раз посожалеть, что официальные органы в сфере культуры в очередной раз сами загоняют себя в ловушку, участвуя в акциях так называемого "современного искусства". Желание идти "в ногу со временем", а вернее не выпадать из европейской тендеции всеобщей декультуризации, понятно, но в итоге, уж очень велеки имиджевые потери от общения с сословием "современных творцов".


Время Алисы


Издательский дом «Классика-XXI» представил новую книгу композитора и философа Владимира Мартынова "Время Алисы"

Владимир Мартынов уверен: время вербальной цивилизации заканчивается на наших глазах. Все, что мы можем создать из слов — это стену непонимания. Слово перестает быть смыслом, в который мы привыкли «смотреться», — теперь, чтобы обрести смысл, через Слово нужно пройти, как кэрроловская Алиса проходит сквозь зеркало. Нужно разучиться говорить и научиться молчать.

Новая книга Мартынова — захватывающе интересный анализ процессов, происходящих в искусстве после того, как были созданы наиболее радикальные произведения XX века. Такие «точки невозврата», как «Черный квадрат» Малевича, «4’33’’» Кейджа и писсуар Дюшана, стали свидетельством совершенно нового восприятия человеком действительности. На смену эпохи Слова пришло Время Алисы — время молчания и созерцания. По мнению Мартынова, в искусстве существует множество практик, позволяющих приблизиться к «молчанию», как необходимому условию достижения Знания.

Цитаты из книги:

Долгое время я грешил на композиторов и на музыкальное сообщество вообще, считая его самым косным и «непродвинутым» из всех других арт-сообществ, но со временем я начал понимать, что заблуждался, ибо существует еще более косное и более непродвинутое сообщество — это сообщество поэтов и литераторов. Я думаю, что причиной столь долгого моего заблуждения явилось мое достаточно плотное общение с Дмитрием Александровичем Приговым, который на протяжении длительного времени практически являлся для меня олицетворением этого сообщества. При общении с ним у меня создавалась иллюзия, что в среде поэтов и прозаиков есть хоть небольшое, но все-таки какое-то там количество людей, находящихся на уровне его понимания и на уровне его мышления. Однако с его уходом эта иллюзия постепенно рассеялась. Конечно же, литературное сообщество выглядит гораздо внушительнее композиторского, хотя бы потому, что в композиторском сообществе нет таких мощных раскрученных фигур, как Дэн Браун или Виктор Пелевин, но это же обстоятельство делает литературное сообщество еще более самоуверенным и косным в своей самозабвенной креативности. И пожалуй, что в этой самой самозабвенной креативности поэты и прозаики намного превосходят композиторов.

Чем еще запомнятся эта небывало теплая осень и эта еще более небывалая царственно-морозная зима, так это многочисленными письмами деятелей культуры, пытающихся оповестить власть о культурной катастрофе, произошедшей в России. Начало писанию этих писем было положено Дондуреем и Серебренниковым, выступивших с программным манифестом по названием «В поисках сложного человека», в котором наряду с констатацией «гигантского морального кризиса идей» и «кризиса самого понимания культуры» предлагался целый ряд рецептов противостояния «гегемонии рынка и телевизора». Затем последовало письмо Дукова о катастрофическом состоянии академической музыки, затем последовало письмо Курляндского, Филановского и Невского о катастрофическом отношении к современной музыке, затем последовало письмо мультипликаторов о катастрофических перспективах российской анимации, затем пошли дебаты вокруг дележки кинематографического бюджета, затем пошли дебаты вокруг тяжбы церкви с музеями о праве собственности на культурно-духовное наследие и прочая, и прочая — всего не перечислишь. Вряд ли когда-либо еще было произнесено такое количество слов о состоянии, целях и перспективах культуры, какое было произнесено и написано этой осенью и этой зимой. И это обилие слов становилось тем более поразительным, что время, в которое они произносились и писались, практически не ознаменовалось ни одним хоть мало-мальски значимым и живым проявлением культуры. Сочетание обилия слов о культуре с отсутствием живых явлений культуры просто не могло не превратить разговоры о культуре в какую-то бессодержательную фикцию, а саму культуру — в обозначающее, лишенное своего обозначаемого.

Культура и искусство утратили свою изначальную властность, они перестали являть себя как некие властные высказывания и, превратившись в нечто факультативно необязательное, уже больше не могут представлять насущного интереса для властных структур. В классические времена культура и искусство репрезентировали власть и были тем, через что власть являет и себя, и свое могущество. Может быть, последними в истории примерами симфонии власти и культуры являются тоталитарные режимы ХХ века. Можно по-разному относиться к сталинским высоткам и павильонам и вестибюлям московского метрополитена или к архитектурным ансамблям ВДНХ, но невозможно отрицать того, что здесь власть была кровно заинтересована в соответствующих культурных решениях, а культура имела достаточно мотиваций для того, чтобы подобные решения были предоставлены власти. Незапрограммированная плодотворность подобного сотрудничества власти и культуры могла быть усмотрена еще и в том, что это властное официальное высказывание порождало в качестве реакции на себя не менее властное контрвысказывание, примером чего могут служить симфонии и последние квартеты Шостаковича, творчество художников-«нонконформистов» или же деятельность Солженицына. Как в случае официального властного высказывания, так и в случае неофициального властного контрвысказывания каждый культурный жест получал исчерпывающую мотивацию, делающую этот жест неотвратимо необходимым. И именно этой мотивации и этой необходимости по определению не может быть у теперешних культурных жестов, ибо общая тотальная девальвация высказывания привела к тому, что культура перестала восприниматься как пространство осуществления властного высказывания, а перестав быть таким пространством, культура вряд ли может претендовать на ту актуальность, которой обладала раньше.