Андрей Карпов (kulturolog_ia) wrote,
Андрей Карпов
kulturolog_ia

Categories:

Умирающая архаика, или культурологические заметки о русской деревне


Сегодня общепринято ужасаться состоянием нашей деревни, что бы под ней ни понималось – собственно убогость полувымерших поселений или сельское хозяйство как отрасль производства, готовое  загнуться от очередного порыва экономического ветра. Действительно печально: повсеместная деградация, разор и запустение. Ну, может быть,  кое-где кое-что и выделяется светлым пятном на этом мрачном фоне, но общее настроение – печаль, бередящая сердце русского патриота.

Я тоже русский патриот, и моё сердце тоже болит, когда я пересекаюсь с русской глубинкой. Но в том-то и дело, что я с ней только пересекаюсь, поскольку живу в Москве, в Москве же и зарабатываю себе на хлеб насущный (который, как известно, печется в основном из импортного теста). И все, кто в книгах ли, в СМИ ли плачут по русской деревне, - по прописке своей горожане и трудятся отнюдь не в сельском хозяйстве.

Весьма симптоматично. Не буду обвинять авторов в предательстве интересов российской государственности, - мы все не такие уж плохие люди (хотя так или иначе пытаемся переложить проблемы села на чужие плечи). Просто проблема гораздо фундаментальнее, чем кажется на первый взгляд.

Дело вовсе не в том, что сельское хозяйство у нас плохо обеспечено экономически – скудные возможности привлечения средств, несправедливые закупочные цены посредников, низкий уровень государственной защиты и прочая, и прочая, и прочая… Все эти факторы, конечно, существенны, но даже если бы всё было иначе, особого бы подъёма села не случилось. Маргинальность сельского хозяйства по отношению к другим отраслям экономики таким образом не излечима. Её нельзя списать на ошибки и плохое оперативное управление. При желании можно вытянуть целую цепочку управленческих катастроф: отмена крепостного права (привела к возникновению городского пролетариата), столыпинские реформы (ликвидация общинного уклада), революция и падение сословных границ, создание колхозов как основания советской власти в деревне и их разорение при падении этой власти. Да и при крепостном праве всё было из рук вон плохо:

«Везде невежества убийственный позор.

      Не видя слез, не внемля стона,

На пагубу людей избранное судьбой,

Здесь барство дикое, без чувства, без закона,

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца.

Склонясь на чуждый плуг, покорствуя бичам,

Здесь рабство тощее влачится по браздам


(А.С. Пушкин «Деревня»)

 

 

Отсчёт ошибок в сельской политике можно начать с любого момента и подобрать из общего списка те, что лучше подходят к идеологической ориентации исследователя. Это только вершина айсберга. Уровень, на котором действительно укоренена  проблема деревни, - культурный, и это глубинный уровень.

Культура города противостоит культуре деревни. С этим, вроде бы, согласны все. Но как мы воспринимаем эти культуры, особенно когда находимся в границах «деревенского» дискурса?

Городская культура – холодная, асфальто-бетонная, машинно-антиэкологическая, наконец, это просто культура наживы. А культура деревни – это наши истоки, корни народа и государственности. Деревня питает город, содержит, а, вернее, держит его.  Деревня – это основание, а город – надстройка.

Определённая, сермяжная правда в таком противопоставлении есть. И всё же, ещё раз замечу, ругая город, мы предпочитаем (по факту) связывать свою жизнь с ним, а не с деревней. Город – наша злая реальность. Он - центр тяготения нашего рацио, деревня же проходит, скорее, по ведомству сердца. Нормальный русский человек любит деревню.

То же стихотворение Пушкина:

«Я твой  (это обращение к Деревне) : люблю сей темный сад

      С его прохладой и цветами,

Сей луг, уставленный душистыми скирдами,

Где светлые ручьи в кустарниках шумят.

Везде передо мной подвижные картины:

Здесь вижу двух озер лазурные равнины,

Где парус рыбаря белеет иногда,

За ними ряд холмов и нивы полосаты,

      Вдали рассыпанные хаты,

На влажных берегах бродящие стада,

Овины дымные и мельницы крилаты;

   Везде следы довольства и труда...»



У Фета читаем:

 

«Люблю я немятого луга

К окну подползающий пар,

И тесного, тихого круга

Не раз долитой самовар.

 

Люблю я на тех посиделках

Старушки чепец и очки;

Люблю на окне на тарелках

Овса золотые злачки»  (А.А.Фет «Деревня»)



Стоит копнуть любого поэта, и сразу же натыкаешься на это «люблю». Вот еще, например, И.С. Тургенев, даже и не в поэтах числящийся:

 

«Люблю я вечером к деревне подъезжать,

Над старой церковью глазами провожать

   Ворон играющую стаю;

Среди больших полей, заповедных лугов,

На тихих берегах заливов и прудов,

   Люблю прислушиваться лаю

 

Собак недремлющих, мычанью тяжких стад,

Люблю заброшенный и запустелый сад

   И лип незыблемые тени»

 

Несложно заметить, что изъявляемое в этих примерах чувство – любовь извне. Потому-то эти, грубо говоря, барские стихи до сих пор находят отклик в душе современного деклассированного горожанина. Наша любовь к деревне такая же внешняя. В том ракурсе, при котором город – реальность, деревня – это наша мечта.

И пока мы видим деревню в ореоле мечты, нам не разобраться с тем, что действительно с ней происходит.

Город воспринимается нами адекватно; мы обсуждаем его в терминах сегодняшнего дня, а обращаясь к деревне, непроизвольно скатываемся к архаическому восприятию. Деревня по-прежнему представляется нам эдаким Микулой Селяниновичем, чья богатырская сила, принятая от земли в тяжком, но благодатном крестьянском труде, превосходит силу княжьего войска, то есть аппарата государственного управления. Только занедужил наш богатырь. Надо найти волшебное средство, что вернёт ему силушку, и всё встанет на свои места.

Продолжение следует. Будет предпрнята попытка проанализировать основные архаические схемы в нашем представлении о селе.


Tags: Исследования, Культура
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments